Butterfly

Эти бабочки на запястиях, Красным маркером, Чёрным фломастером. Поярче да поцветастее…

      Чарли был странным. То есть, Риккардо всех художников считал немного двинутыми, но Чарли был двинутым как-то по-особенному. Его одержимость искусством, может, и не была чем-то плохим, но иногда он буквально забывал спать, есть и, казалось, с трудом находил время, чтобы дышать. Чарли жил идеями, от картины до картины. Реальный мир ему, похоже, был неинтересен: слишком скучный, слишком правильный, слишком бесцветный. У Чарли повсюду краски. Акварель, гуашь, акрил, масло. В палитрах, банках, баллончиках. На полках, в коробках, вдоль стен, даже в волосах. И это раздражает. Раздражает, когда спотыкаешься о полупустые жестянки банок, когда боишься прикоснуться хоть к чему-то в квартире, потому что это что-то может быть измазано краской и оставить очередное яркое пятно на белом костюме, когда сам Чарли, проведя — снова — всю ночь за мольбертом, наутро похож на разрисованный труп. Не то чтобы Риккардо волновался, ему, вообще-то, совершенно плевать, как живёт и, главное, выглядит его всего лишь сосед, но восставший мертвец — это не то, что хочется видеть с утра. А именно на него похож Чарли после «ночных бдений». У Чарли много кисточек. Они стоят в пустых стаканах, лежат в беспорядке у мольберта и время от времени катаются по столу. У него куча абсолютно одинаковых серых карандашей («Они не одинаковые, Рикки! У них же совершенно разная твёрдость!» Он врёт. Риккардо однажды эти карандаши… трогал, и они абсолютно одинаково твёрдые.) и упаковка детских фломастеров из тридцати шести штук (тридцати двух, четыре безвозвратно утеряны). По какой-то причине, фломастеры художник надёжно прятал. Бережно укладывал на дно коробки, в которой хранил одежду и всякие не особо важные вещи — деньги, например, или мобильник — и ни разу не доставал их при Риккардо. Чарли до сих пор лелеял мысль о том, что мафиози о фломастерах не знает. Де’Карли считал, что это как-то наивно с его стороны. В любом случае, художник не рисовал фломастерами на холсте, он рисовал ими на своей коже. Это и было, пожалуй, главной его странностью. Зачем рисовать на себе, если есть холст, блокнот, тетрадь, да вообще любой клочок бумаги? И, что ещё более странно, Чарли рисовал фломастерами только бабочек. Больших, маленьких, сложных, простых, реалистичных, почти мультяшных, цветных и просто чёрных. Обычно их не было видно под одеждой, но иногда кусочки их крыльев выглядывали из-под рукавов. В одни дни бабочек было больше, в другие — меньше. Однажды Риккардо заметил одну в вырезе жёлтой кофты, прямо над ключицей. Не то, чтобы он пялился, конечно. Просто Де’Карли очень внимательный. Временами он даже порывался спросить про этих бабочек, но, во-первых, это наверняка был какой-то бессмысленный арт-проект, а во-вторых, Риккардо было совершенно плевать. В конце концов, этим художникам вечно в головы приходят разные глупости. ***       Вернувшись поздним вечером в квартиру, Риккардо застал Чарли стоящим на коленях перед перевёрнутым деревянным ящиком и стучащим ладонью по мигающей настольной лампе. — Ну давай же, — бормотал художник, едва не задевая рукавом стоящую на ящике чашку с фруктами. — Почему ты не работаешь? — Потому что перегорела лампочка? — Риккардо неслышно появился рядом и скрестил на груди руки. — Да ты гений, Рикки! — широко улыбнулся Чарли, игнорируя то, как скривился мафиози от такого сокращения своего имени. — У нас есть запасная? — Я поменял её на прошлой неделе, когда эта лампочка успела перегореть? — Ну… — Чарли пожал плечами, — возможно, я использовал её, чтобы выставить свет для натюрморта и она слегка… перегорела. — И как давно ты его рисуешь? — Два, может быть, три дня. Не больше. — Ты имеешь ввиду трое суток? — Вообще-то, — художник снова хлопнул по лампе, которая от этого начала моргать почти азбукой морзе, — это не так уж и долго. И я почти закончил. Риккардо окинул его беглым взглядом. Бледная кожа, покрасневшие глаза и тёмные круги под ними. Де’Карли вздохнул недовольно: — Я не верю, что ты трое суток рисуешь одну сраную вазочку. — Просто я рисовал её несколько раз, — это что, раздражённые нотки в голосе Чарли? — Это бессмысленно. Художник вскинул на Риккардо усталые, полные навязчивой решимости глаза: — Так ты можешь заменить эту лампочку? Чарли, помимо всех своих странностей, ещё и абсолютно не разбирался в технике. И настоящим чудом было то, что он умел звонить кому-то со своего телефона. — Могу, — мафиози криво усмехается, — но что мне за это будет? В ответ Чарли смотрит снизу вверх, прямо в глаза, и в его тёмной «радужке» плещется что-то тягучее, что-то густое и тёплое. — Я могу дать тебе… — он окидывает взглядом комнату и кивает на вазу с фруктами для натюрморта, — яблоко. Пластиковое. — Так они пластиковые? — Риккардо вскидывает брови, глядя на фрукты. — Угу-м. Настоящие могли испортиться. Мафиози снова смотрит на него сосредоточенно и замечает чёрное крыло, выглядывающее из-под рукава.Чарли ловит его взгляд, опускает глаза на свою руку и, заметно напрягшись, натягивает рукав до кончиков пальцев. Когда он вновь поднимает голову, в глазах у художника — растерянность и много боли. Риккардо пожимает плечами, отворачивается и идёт искать работающую лампочку. Он не собирается лезть ни в чью душу. *** — Я закончил, — объявляет Риккардо, когда настольная лампа загорается ровным белым светом. Чарли отрывает глаза от журнала и поднимается с дивана, устало улыбаясь. — Спаси… — Де’Карли перебивает его взмахом руки. — Не прокатит, — скалит зубы мафиози. — Услуга за услугу, помнишь? — Ладно, — взгляд у художника совсем растерянный, — и чего ты хочешь? — Нарисуй меня, — он лишь пожимает плечами. — Снова? — Чарли почти возмущён. — На этот раз нормально. Так, как обычно рисуют людей — без третьего глаза и всего… подобного. — Целый портрет за одну вкрученную лампочку? — Батлер говорит недовольно. — как-то неравноценно. — А ты у нас высокооплачиваемый художник, — ухмыляется Риккардо, оглядывая квартиру и останавливаясь взглядом на куске обоев, отклеившихся от стены. — к тому же, я не виноват в том, что ты кретин, не способный даже лампочку вкрутить. Чарли вздыхает обречённо, пробубнив «договорились» и вновь хватается за кисти. Для начала ему нужно закончить натюрморт. *** — Значит… — Риккардо пытается сесть на стуле удобнее, потому что у него затекло всё, что только может, — бабочки? Чарли не отрывает взгляд от мольберта, но кисточка в его руке вздрагивает. Он молчит так долго, что Де’Карли уже не надеется на ответ. Но художник отвечает: — Да. Бабочки.  — И… много их у тебя? — да, Риккардо по-прежнему плевать, просто ему надоело сидеть в тишине. — Да. Много, — Чарли придирчиво осматривает портрет. — Ты можешь… подтянуть галстук немного? Нет, не так. Он отходит от мольберта, когда Риккардо затягивает на шее галстук, и хватается за атласную ткань. Смотрит в глаза, неотрывно, серьёзно. Потому что он, чёрт возьми, не хочет продолжать этот разговор! Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Гладкая ткань скользит между пальцев, Чарли ловко развязывает узел и стягивает галстук с чужой шеи, выдохнув неслышное «к чёрту!». Усмехаясь, Риккардо разглядывает запястье художника. Маленьких чёрных бабочек на нём столько, что можно открывать оранжерею. Батлер игнорирует его взгляд и, сохраняя безразличное выражение лица, расстёгивает верхнюю пуговицу белой рубашки. — Мне казалось, — скалится мафиози, — я только позирую. — Я пытаюсь поймать настроение, — голос художника почти не дрожит. Почти. — Может, мне раздеться? Чарли мгновенно вспыхивает. — Н-нет. Не стоит. Просто закончим уже с портретом, — бормочет он негромко. Когда он возвращается за мольберт, Риккардо расстёгивает ещё одну пуговицу. Просто, чтобы уж наверняка. — Итак, — Де’Карли откровенно веселится, — почему всё-таки бабочки? Занятый работой художник не отвечает, а мафиози всё не унимается: — Почему не цветы или, не знаю, что-то абстрактное? Или птицы, например? Чарли наконец поднимает на него глаза и смотрит, как на последнего идиота. — Тогда это не будет иметь никакого смысла, — объясняет он. — То есть сейчас смысл есть? — Риккардо внутренне ликует. А Батлер тихо ругается. Он ненавидит себя за эту болтливость! — Это… долго объяснять. Объяснять действительно долго. И, кроме того, совершенно не хочется. В молчании проходит несколько тягуче-долгих минут. Слышно, как несколькими этажами выше хлопают двери, как за окном проезжают автомобили, как тикают настенные часы. — Ва-ау, — тянет Риккардо, медленно двигая затёкшими плечами, — ты, оказывается, умеешь молчать! Ещё и так долго. — Не люблю, когда что-то отвлекает от работы, — Чарли снова полностью поглощён процессом. — Ты ещё не закончил? — кажется, ещё немного и Де’Карли с ума сойдёт от бездействия. — Пара штрихов и готово, — улыбается художник. Он устал не меньше. Риккардо ждёт терпеливо. Замирает в одной позе, глубоко дышит и неотрывно следит за Чарли. Нет, ему вовсе не любопытно, просто… Совсем чуть-чуть интересно. Он дожидается, когда художник в последний раз придирчиво окинет картину взглядом, удовлетворённо кивнёт и поднимет на Риккардо глаза. Чарли не успевает сказать ничего, когда Де’Карли — быстрый, как бросающаяся на добычу змея — оказывается рядом, неприлично близко, и хватает его за грудки. И смотрит, смотрит, смотрит в глаза так, что ноги подгибаются, а в лёгких как-то сразу кончается кислород. — Покажи. Мне, — выдыхает Риккардо, и каждое слово — как выстрел. Чарли в ответ смотрит молча, сердце бьётся о рёбра, в голове пусто, потому что Рикки сейчас так до одури близко. И нечем, совершенно нечем дышать. — Я не могу, — беспомощно шепчет художник. — Не нужно. — Тогда я сам, — Риккардо хватается за край жёлтой кофты и Чарли на вдохе давится воздухом. Он отрицательно трясёт головой, цепляется пальцами за руку мафиози, но не может выдавить из себя ни слова. Риккардо в ответ ухмыляется и, игнорируя всякое сопротивление, поднимает кофту выше. В глаза тут же бросаются две сине-зелёные бабочки справа под рёбрами. Он касается бабочек кончиками пальцев и чувствует, как Чарли вздрагивает. Его перетряхивает, будто от разряда током, но художник по-прежнему молчит. Протестует или безмолвно соглашается? — Я всё ещё хочу посмотреть, — Риккардо смотрит в глаза, сжимая в руке мягкую ткань. Чарли смотрит в ответ. Загнанно, обречённо. И наконец сдаётся. Покорно поднимает руки, позволяя стянуть с себя кофту. Она падает под ноги неуклюжим мешком. Чарли вздрагивает и обнимает себя за плечи, будто спасаясь от холода. Его руки — оранжерея, фантасмагория крыльев и цвета. Но в глаза почему-то сразу бросается одна, насыщенно чёрная, над выделяющейся ключицей, выведенная с явной любовью. Риккардо тянется к ней пальцами, не думает ни о чём кроме того, что должен, что хочет её коснуться. Но Чарли дёргается, отшатывается испуганно. — Не трожь. Не смотри, — заглядывает глаза, надломленно хмуря брови. — Зачем вообще тебе это? Плечи мелко дрожат, и смотрит он — горько, обиженно. Так не похожий на себя обычного: с ветром в голове и солнцем в волосах. Риккардо в ответ смотрит спокойно. Бесстрастно и безразлично. — Почему… — сломанным голосом шепчет художник, — почему тебе не плевать? Почему не игнорируешь меня, как обычно? Что изменилось? Риккардо молчит. Потому что… а, действительно, почему? Из-за чего эти дурацкие рисунки вдруг стали такими важными? Почему его это так волнует? Любопытство ли это? Банальная ли скука? Может, просто нравится смотреть на такого Чарли — сломанного, потерявшего свой иллюзорный контроль? Нравится видеть то, что надёжно ото всех спрятано? Только в этом ли дело? — Не смотри на меня так, — произносит Чарли на выдохе, глаза влажно блестят, — будто я что-то значу. Меня не обманывай. Де’Карли отступает назад, оглушённый. И правда, не важно. И правда, не имеет значения. Ни бессмысленные рисунки, ни сам Чарли — для него не важны. Только раздражающие проблемы, отнимающие время. Чарли глубоко вздыхает, успокаивая истеричное сердце, поднимает брошенную кофту, мнёт в руках мягкую ткань. Краем глаза смотрит на Риккардо, опустившегося на диван и стеклянным взглядом уставившегося в стену. Что толку стучать в дверь, закрытую изнутри? Всё равно ведь не откроют. А Чарли, глупый, всё продолжает стучать, ослеплённый надеждой на чудо. Он опускает рассеянный взгляд на свои руки. На них — смазанные, выведенные фломастером бабочки. Так много, что устанешь считать. В прошлой жизни каждая из них была шрамом. Сначала — алым кровоточащим, позже — белым или светло-коричневым. Или ожогом. У этих бабочек долгая история. Чарли улыбается. Воспоминания ни то горькие, ни то абсурдно приятные. Он делает глубокий вдох, будто перед прыжком в воду, и садится на диван. Рядом. Так и не надев кофту. Он решит всё сегодня, сейчас, или уже никогда. — Этот, — Чарли вытягивает вперёд руку, убедившись, что Риккардо слушает, и пальцем тычет под локоть, в ярко-оранжевую бабочку, — был первым. *** У Чарли — диплом об окончании художественной школы, крайне размытые планы на будущее и квартира; хотел бы сказать, что своя, но нет, пока только съёмная. Квартира маленькая, почти пустая и до отметки «комфортно» явно не дотягивает. Зато в тихом, спокойном районе на окраине города. А ещё у Чарли — новый мольберт, стартовый набор кистей и красок под названием «ты потратил на них все свои деньги, но этого всё ещё недостаточно» и несколько чистых холстов, купленных по дешёвке. Их белизна пугает. Он смотрит в абсолютно пустой белый холст и с ужасом понимает — ему совершенно нечего сказать. Картины, которые он написал в течение первого года после окончания художественной школы, были… вдохновлёнными. Не более. Да, он писал их зачарованно, полностью поглощённый процессом, опьянённый свободой — не было больше никаких рамок, сдерживающих его видение мира. Но, так или иначе, те картины были пустыми. Яркими, академически правильными, почти фотографично передающими реальность. Как по учебнику. Он смотрел на них позже, «свежим взглядом», пытался найти хоть что-то, за что глазу можно зацепиться. И не находил. Его полотна были пресными, пропущенными через фильтры реалистичности. Формула успеха кажется совсем простой — вылей на холст всё то, что творится в твоей голове. Говори не словами, а кистью. Кричи не голосом — цветом. Только вот сказать нечего. Как ни пытайся, а откровенным быть не выходит. Ни с собой, ни с бумагой. Чарли уже в отчаянии. Всё то, что он пытается вылить на холст, в конечном счёте получается приторно-сладким, ненастоящим. Он хочет наполнить картины своим внутренним, слепяще-ярким светом, и в итоге получает мёртвые белые отсветы уличного фонаря. Он хочет наполнить картины теплом, но получает только иллюзию, скрытую за мазками попытку это тепло передать. У него ничего не выходит. Ничего, кроме пустой мешанины цвета и тени. Тогда Чарли решает передать чувство, достаточно сильное, чтобы его было просто уловить. Будь он влюблён, пусть бы и безответно, стало бы куда проще. Но Чарли влюблён только в искусство, которое систематически, раз за разом грубо его отшивает. Идея передать на картине боль приходит в голову как-то сама собой. Как бы между прочим. Будто всего лишь один из вариантов. Чарли хватает новый, даже не распакованный ещё, канцелярский нож и медленно, болезненно морщась, проводит глубокую линию под сгибом локтя. Кровь собирается поверх пореза алыми бусинками, тонкой линией сбегает вниз по руке. Красная полоска на белой коже неприятно жжёт и пульсирует вспышками боли. Чарли выдыхает сквозь стиснутые зубы, ладонью размазывает по руке пахнущую металлом кровь и хмурит брови — это далеко не так приятно, как ему рассказывали. Руки дрожат, перемазанные, как в дешёвом триллере, кровью, а холст перед ним остаётся таким же раздражающе белым. Чарли хватается за кисть, и её перемазав алым, и пишет бордово-красным и чёрным акрилом. Чарли в восторге. И ему едва заметно жаль. После этого становится немного проще. Его собственная формула складывается достаточно быстро: росчерк ножа по коже теперь — кровавый ритуал призыва вдохновения. Искусственно созданное чувство, так легко и свободно ложащееся на бумагу. Долгожданная победа над своей немотой ослепляет, не даёт увидеть того, что за ней стоит. А за этой победой — сделка с собственной совестью, неравноценный обмен коротких вспышек вдохновения на тягучую, с каждым разом становящуюся всё более привычной, боль. Чарли это не беспокоит, пока он может творить. Но однажды всё выходит из-под контроля. Это был третий раз, когда у Чарли заказывали полноценную картину. Заказ был не сложный — симпатичный пейзаж какого-то загородного местечка. Чарли закончил его меньше, чем за неделю, донельзя собою довольный. Вот только заказчику картина не понравилась и он забирать её отказался. Чарли зол и ещё больше — разочарован. Разочарован в себе, потому что нужно было всё это обговорить сразу, прежде, чем хвататься за кисти, потому что пора уже заканчивать эти нелепые попытки в уникальность и «авторский стиль». Чарли хватается за нож с гремучей смесью ярости и отчаянья. Мысли проясняются только когда лезвие выпадает из дрожащих ладоней, когда его руки алеют кровоточащими порезами. Хаотичные линии перекрывают старые, уже затянувшиеся, и друг друга. Сейчас, с дрожащими исполосованными руками, он похож на умалишённого куда больше, чем хотелось бы. И ему больно. Господи, как ему больно! Бродящий по квартире сквозняк обжигает порезы, а по щекам сами собой стекают солёные ледяные дорожки. Хочется выть и кричать, пока не сломается голос. Чарли антисептиком обрабатывает руки и плотно затягивает их бинтами. Напуганный, он обещает себе выбросить нож и забыть о порезах. На-всег-да. Навсегда длится около месяца. Раны успевают затянуться. Руки без свежих порезов смотрятся непривычно и как-то… скучно. Ладони чешутся от желания оставить на коже пару кровавых росчерков. Вторую неделю он не берётся за кисти, потому что сказать снова нечего. В один из душных летних вечеров в квартире отключается электричество. Кажется, Чарли забыл его оплатить. Спасает соседка снизу, любезно одолжившая ему несколько восковых свечей. И ещё свою зажигалку. В сгущающихся удушливых сумерках Чарли любуется танцующим над свечой пламенем. Он бездумно протягивает пальцы к огню, пламя агрессивно вгрызается в кожу. Вспышка в голове заставляет художника запоздало отдёрнуть обожжённые пальцы. Жгучая боль опустошает голову и временно успокаивает. Насыщает внутренний голод. Ему страшно от того, насколько приятно ощущается на коже свежий ожог. Так или иначе, всё начинается сначала. Обожжённые руки — это больнее, чем руки изрезанные. Хотя ожогов у него совсем мало. Потому что они заметнее и дольше затягиваются. И вместе с огнём в его жизнь возвращается сталь. Алый почти полностью перекрывает все остальные цвета. Красные полосы на коже становятся до ужаса привычными. Чарли — солнечный. Он сам это прекрасно осознаёт и потому хочет и с другими своим солнцем делиться. Но усталость, грусть, раздражение, отчаяние, злость — всё это, будто густые чернила, пачкает, портит его свет. Он режет руки во имя света, потому что ощущение лезвия, разрезающего кожу, эмоционально опустошает. Не оставляет после себя ничего, кроме мрачного удовлетворения. Но и оно быстро проходит. И тогда хочется большего. В какой-то момент Чарли устаёт от одиночества достаточно, чтобы дать объявление о поиске соседа по квартире. На самом деле, он не особо надеется, что найдётся второй такой сумасшедший, согласный на тесную, давно нуждающуюся в ремонте квартиру. Поэтому, когда в воскресенье около полудня кто-то стучит в дверь, Чарли совершенно растерян. Он никого сегодня не ждёт, да и некого ждать, на самом деле. Тем не менее, дверь сотрясается под чужими ударами почти так же громко, как сердце художника. В его квартире хаос, всюду разбросаны карандаши и кисти, а главное — его правая рука от запястья до локтя покрыта свежими, пачкающими пальцы и ткань кофты порезами. Чарли на несколько долгих секунд замирает посреди комнаты, бездумно глядя на содрогающуюся дверь. Затем вздрагивает, будто придя наконец в себя, и, натянув рукав до кончиков пальцев, бежит открывать. За дверью — раздражённый, мечущий молнии из глаз… парень? Он может называть этого человека парнем? — Ты Чарли Батлер? — бесцеремонно и грубо спрашивает пришедший. Чарли кивает, пристально осматривая незнакомца. Светлый костюм, волосы, неестественные, чёрно-белые (красивые, стоит признать) и глаза — алые, прожигающие насквозь. — Я по объявлению, — человек скрещивает на груди руки. — Риккардо Де’Карли. — Очень… — художник заинтересованно оглядывает небольшую спортивную сумку у ног Риккардо, — приятно. Де’Карли пожимает плечами, заглядывая в квартиру. — У меня… — Чарли смущённо отводит взгляд, — немного не прибрано. Я не ждал никого сегодня. — Плевать, — Риккардо небрежно взмахивает рукой. — Договор об аренде оформляем? Или обойдёмся без этого? — Так ты согласен? — художник едва ли верит своим ушам. — Более чем. Район тихий и неприметный. Этого достаточно. Растерянно улыбаясь, Чарли следует за новым соседом, придирчиво осматривающим квартиру. Бросив короткий взгляд на свою руку, художник с ужасом замечает бордовое пятно, расплывающееся на ткани. Он прикрывает его ладонью другой руки и поднимает взгляд на Риккардо. Тот что-то сосредоточенно высматривает в окне. — Итак, — произносит Чарли хриплым от волнения голосом, — добро пожаловать. Или что-то вроде того. Де’Карли только на мгновение отрывает взгляд от окна, бегло осматривает художника, и возвращает своё внимание к городскому пейзажу. Кивнув, Чарли убегает в ванную комнату, чтобы смыть подсыхающую кровь и найти чистую кофту. Спустя две недели очевидными становятся две проблемы. Первая — из-за своего нового соседа Чарли куда сложнее прятать шрамы. Не говоря уже о том, как тяжело теперь незаметно оставлять порезы на коже. И вторая. Его новый сосед — мафиози. Молодец, Чарли Батлер, избавился от одиночества. Теперь жди, когда кто-нибудь избавится от твоего свежего трупа. Когда Риккардо в первый раз пришёл, по локоть перемазанный кровью, Чарли едва не задохнулся от страха. Конечно, его не пугал сам вид крови (как там твои руки, а, Чарли?), но на рукавах Де’Карли её было ужасающе много. И это явно была не его, Риккардо, кровь. Хотел адреналина, Чарли? На здоровье! Только не жалуйся теперь. Однажды Чарли заснул за столом, читая книгу. Ничего особенного, с ним такое случается. Но, проснувшись под утро с жуткой болью в затёкшей спине, он вдруг обнаружил на своих плечах одеяло. Которого не было, когда он засыпал. На диване спал Риккардо, очевидно, вернувшийся в квартиру глубокой ночью. Спал без одеяла. Чарли не знал, что делать со своим отчаянно бьющимся сердцем. В один из поздних вечеров, плавно переходящих в ночь, Риккардо вернулся с глубоким кривым порезом на правой руке. Нож нападавшего (хотя, не совсем понятно, кто на кого нападал) прошёлся в опасной близости с переплетением синих вен. Чарли, игнорируя все возражения, обработал рану. Руки едва заметно подрагивали, когда он затягивал бинт. Когда Риккардо, недовольно цокнув, пробормотал «спасибо», Чарли подумал, что он не должен так о ком-то беспокоиться. Особенно, если это кто-то вроде Де’Карли. А ещё художник клял последними словами свои упрямо алеющие скулы. Чарли убеждает себя, что подолгу разглядывает Риккардо, когда тот отворачивается, исключительно из любопытства. Просто у Де’Карли необычная внешность, его хочется рисовать. И он, объективно, красивый. Хоть и скалится иногда так, что сердце уходит в пятки. Хоть и взгляд у него — хищный, обжигающий. Хоть и ведёт себя всегда отстранённо и холодно. И Чарли больно, невыносимо больно от чувства, распускающегося под рёбрами. Он ненавидит себя за эту несмело зарождающуюся привязанность. За то, что прошло немногим больше двух месяцев, а Риккардо уже настолько крепко вплёлся в его жизнь, что теперь и не оторвать. Он и хотел бы эту привязанность вытравить, да только не получается. Чарли смотрит на свои руки и ему отчего-то погано на душе. На них не осталось места, лишённого шрамов. И это — только руки. На остальное тело смотреть страшно. Ощущение неправильности накатывает, словно цунами, и погребает под своей тяжестью. Дышать становится трудно. Чарли хочется отпустить это, навсегда. Да только он знает — навсегда не получится. «Навсегда» не бывает. Сколько ни пробуй, всё начнётся сначала, раз за разом будешь возвращаться к точке отсчёта, пока наконец не сдашься. Так это работает. Он и хотел бы избавиться, излечиться, только не знает как. Собственная беспомощность давит, пригибает к земле, заставляет в отчаянии выть, будто зверь, попавший в капкан. Капкан захлопнулся давно, но кто сказал, что его стальные челюсти разжать невозможно? Сейчас Чарли уже и не помнит, кто конкретно рассказал ему о бабочках. Возможно, это была та самая соседка сверху, когда-то одолжившая ему зажигалку и свечи. Возможно, кто-то из форума в Интернете. Это и не важно. Главное, что Чарли решил рискнуть. Не то, чтобы ему было, чем рисковать, терять, по большому счёту, было нечего. Тогда Чарли начал заниматься тем, что у него получалось почти так же хорошо, как саморазрушение. Он начал рисовать. Фломастерами. На коже. Бабочек. Сперва это не особо помогало. Разница в ощущении лезвия и фломастера была слишком очевидна. Чарли хотел было всё бросить и просто смириться, но останавливало правило: поверх уже нарисованных бабочек резать нельзя. Это приравнивалось к убийству. А Чарли никого убивать не хотел. Даже нарисованную бабочку. В конце концов, уже рисунки стали привычкой. И хотя шрамы никуда не делись (и не денутся), ему стало спокойнее. Как будто Чарли долго жил в тесной комнате с закрытыми шторами, а затем вдруг настежь открыл окно. Стало светлей и свободней. Чарли своих шрамов не стыдился, да и не за чем, но напоказ не выставлял. Кутался в длинную кофту и рисовал фломастерами каждый раз, когда в голове бардак. И где-то, видимо, прокололся. Потому что даже Риккардо заметил. Бесцеремонно влез туда, куда лезть ему было вовсе и не обязательно, попутно разворошив чью-то больную душу. И Чарли, если уж быть честным хотя бы с собой, особо и не против. Ему смертельно надоело молчать. *** Риккардо смотрит на него круглыми глазами. Чарли от неловкости прячет взгляд и мнёт в руках свою кофту. Холодно как-то. А ещё больше — стыдно. — Мне, наверное, не следовало всё это рассказывать, — тихо бормочет, не зная, куда себя деть. Де’Карли молчит. От этого становится только ещё более неуютно. Поднявшись на ноги, художник делает пару бездумных шагов по комнате и, решившись, достаёт из коробки фломастеры. «По-дурацки как-то выходит», — думает Чарли. Он протягивает Риккардо упаковку детских фломастеров, чувствуя себя детсадовцем, предлагающим дружбу мальчику из песочницы. «Мальчик из песочницы» поднимает на него глаза и смотрит прямо, в душу и глубже, одним только взглядом добираясь до сердца. — Хочешь… нарисовать? — спрашивает Чарли, кивая на фломастеры. Риккардо достаёт из упаковки один. Кислотно-жёлтый. Берёт художника за запястье и, зубами сняв с фломастера крышку, рисует. Он сосредоточенно рисует неровную, едва заметную на светлой коже, бабочку. Чарли улыбается счастливо, а сердце его вот-вот изнутри разломает несчастные рёбра. Чарли улыбается, наклоняется ближе и мягко целует Риккардо в губы. Ему становится легче дышать.