В дальнем ящике

Если увидите ошибку, отметьте, пожалуйста, её в ПБ.       …Это было так странно и ни на что не похоже из испытанного мной ранее, что, наверное, не грех было бы и простоять в этих объятьях вечно, ощущая то, как эти раскрасневшиеся, припухшие от непривычного дела губы так неопытно, но оттого так кропотливо и старательно расцеловывают мою грудь, живот, страшась или, быть может, просто брезгуя спуститься чуть ниже, принести мне гораздо большее удовольствие — подлинное, жаркое и такое запретное. Но ожидание и притягательная неизвестность лишь подкупали любопытством, и я не мешал мальчику познать себя, моё тело и это странное мимолётное искушение, порицаемое обществом.       Хотя, зная пылкую натуру этого тихого сорванца, стоило ожидать, что уже через считанные минуты мальчишка обвинит меня в совращении, а потом даже не посмотрит в мою сторону, снедаемый жгучим стыдом, злостью или чем-то другим, более неожиданным. Но это не сильно волновало. Мне хорошо, а ненависть полукровки из трущоб не достойна внимания, но — если он всё-таки решит опуститься чуть ниже, — я всё же буду вечно благодарен пареньку за подаренную некогда ласку и порцию новых впечатлений.       Помню: время шло, а грудь, покрытая небольшими, скромными засосами, блестела от чужой слюны, а внизу всё горело, болело и тянуло. Брюки же казались мне как никогда прежде неудобными, слишком узкими и грубыми, а нижнее бельё неприятно липло к телу от пота. И мои пальцы сами легли на растрёпанную макушку, закопались в чёрные жёсткие волосы и слегка надавили, призывая опуститься ниже.       — Я не буду, — звучит только начавший ломаться голос, пока не грубый, но уже не тот — детский, больше похожий на девичий. Однако уже через несколько секунд чужая ладонь несмело сминает напрягшееся достоинство, а бледное лицо со смоляными глазами и извечно тёмными полукружиями под ними — они отнимали у этого дивного мальчишки красоту и живость ранней, только зацветшей юности, — удивлённо робеет, ощущая твёрдость моего желания и намерений.       Брюки вовсе не помеха.       Мальчик легко с ними расправляется, бельё также сползает вниз и вот… всё началось. Может, не совсем традиционно. Но всё же я, наконец, внутри этого жаркого рта, в плену пылких губ. Чувствую, как язык ласкает моё достоинство, оглаживает головку, пробуя меня на вкус, лезет под крайнюю плоть, оттягивая её. Руки, тонкие жёсткие пальцы мнут мошонку, массируют, мягко и нежно, будто боясь причинить боль, которая, впрочем, ничуть не помешала бы, напротив — добавила остроты.       Ох, если бы кто-то увидел нас тогда — всё пошло бы крахом. Репутация, а вместе с ней и вся жизнь, но разве можно было добровольно отказаться от подобного? По крайней мере не сейчас, когда тело дрожит, а сытное, развратное причмокивание ласкает слух… Но кто бы мог подумать, что вскоре я сам буду ласкать эти мягкие губы, кусать их и играть с чужим языком, который мгновение назад прикасался ко мне там.       Какое грязное и недостойное поведение для меня, Малфоя. Заниматься подобными вещами, в пыльном чулане, среди швабр и старых ржавых вёдер — мерзко, но чую: скоро я это повторю. И не раз. Даже не два. Гораздо, гораздо больше».       …Люциус, казалось, мог вечно перечитывать эти строки из своего старого дневника, который он вёл ещё в школьные времена — глупая привычка, доставшаяся ему от отца, помнить всё и всё записывать, а потом раз за разом перечитать, анализировать и искать ошибки.       Хотя конкретно здесь, в этих строчках, всё было до безобразия просто — обычная школьная интрижка и ничего более. И то, что она была с парнем, не добавляло ей ничего особенного. После неё Люциус ещё не раз — и даже не два, — был с мужчинами и мальчишками, в разных позициях и в разных ролях.       Единственное, что, пожалуй, стоило внимания так это то, что тогда подобное случилось с Малфоем впервые. И это было с Северусом, с хорошим другом, чьё имя теперь было столь же громким, как и имя Избранного.       Но если Поттер прославился тем, что выжил, то Снейп тем, что погиб.       И теперь эти воспоминания, записанные витиеватыми буквами в старом ежедневнике, казались Люциусу чем-то оскверняющим память дорогого друга. Иной раз мужчина даже порывался выдрать странички из старой тетради и сжечь их, но потом заботливо укладывал дневник подальше в один из шкафчиков письменного стола, а потом долго о чём-то думал, раз за разом вспоминая те старательные ласки, те тонкие губы и лёгкую дрожь в ногах.       И каждый раз после прочтения… наравне с возбуждением уже давно не молодой Лорд испытывал стыд и странную тяжесть в сердце.       И правда. Стоило давно уже сжечь дневник. И всё же… Малфой отложил его в самый дальний ящик. Вновь. Конец.