Замолчи

Поиски Хуа Чэна увенчались успехом: логово Лазурного демона полыхает огнём, вызванным отнюдь не блуждающими огоньками последнего. Истинный непревзойдённый наконец загнал в свою ловушку того, кто стоит в числе самых сильных только для красивого счёта, позоря своим существованием всю демоническую расу. Все подданные давно пугливо разбежались, и покинутый всеми Ци Жун жмётся к стене пещеры, пытаясь не выдать собственный страх, — даже если это его последние минуты и колени мелко дрожат, он не собирается упасть в грязь лицом перед своим заклятым врагом. Он вскидывает руку вперёд и словно плюётся ядом: — Убирайся к чёрту, поганец! Тебе меня не убить! Хуа Чэн скрещивает руки на груди, с сомнением поднимает вверх одну бровь и взглядом пронзает демона, что осмеливается ему дерзить. Он говорит: — Всё кончено. Он говорит: — Тебе больше некуда убежать. Он говорит: — Я покончу с тобой здесь и сейчас. И шаг за шагом звенят серебряные цепочки на чёрных как смоль сапогах, дополняя своей музыкой треск пылающего огня, жадно лижущего всё, до чего он может достать. Пламенные блики играют на поверхности сабли — Эмин щурится от удовольствия, упиваясь царящим вокруг разрушением. Хуа Чэн встаёт совсем близко, смотрит глаза в глаза, но кажется, будто насмехается свысока: с высоты своего статуса и непомерной власти, — гордый, неколебимый, непобедимый, и с губ Ци Жуна срывается возмущённое грубое ругательство. — Давай, попытайся меня достать, если хочешь, чтобы я содрал с тебя кожу одними зубами! — голос хриплый, и Ци Жун облизывает кончиком языка вмиг пересохшие губы. Взгляд Хуа Чэна совсем случайно улавливает этот жест, и Ци Жун отмечает, как невольно, едва заметно сглатывает Собиратель цветов. В голове что-то щёлкает: он уже знает, как может избежать своей смерти. Он воспользуется чужой слабостью, подло, бесстыдно наиграется с хрупкими чувствами всласть, растопчет их, разобьёт давно уже мёртвое сердце, ведь так поступают самые сильные демоны с подвластными им судьбами, да? Ведь его губы, если вспомнить, если хорошенько подумать, в точности такие же, как и у его царственного братца, которым Хуа Чэн одержим. Ци Жун набирается наглости, смелости, дерзко ухмыляется так, как вряд ли когда-либо сделал бы его брат, но это становится практически неважно, когда он тянется холодной ладонью к щеке напротив, и Хуа Чэн почти ошарашено делает шаг назад, осознавая, что его секундное замешательство раскрыли. Хуа Чэн думает: «Да как он смеет!» — и что-то внутри него закипает. Хуа Чэн думает: «Они совсем разные!» — и грудь заполняется гложущими противоречивыми эмоциями. Хуа Чэн думает: «Я не могу этого допустить!» — и что-то внутри него с треском рвётся. Неотступно рука тянется вслед за ним, и неожиданно Хуа Чэн даёт себе непозволительную слабину, ведомый страхом, сомнением, желанием — его лица всё-таки касаются чужие тонкие пальцы, и в то же мгновение его собственная ладонь нервно взлетает вверх, закрывая верхнюю часть лица Ци Жуна, и тот едва сдерживается, чтобы злорадно не рассмеяться своей такой долгожданной победе. Обманываться так нестерпимо больно, но так невыносимо приятно, замечает Хуа Чэн, когда шершавые кончики пальцев почти ласково скользят по его щеке, а дикая ухмылка на лице напротив смягчается — так до невозможного похоже, что хочется вслух закричать. — Ты — мой, — с придыханием шепчет Ци Жун, вкладывая в голос столько фальшивой нежности, что его самого чуть ли не тошнит. — Замолчи! — рявкает Хуа Чэн. Мысли сумбурно носятся в голове, принимая обман за реальность, когда Лазурный демон так проникновенно шепчет, наполняя каждую клеточку кожи отравленной лаской. — Хочешь, чтобы эти губы коснулись тебя? — Ци Жун всё ещё слегка улыбается, с точностью копируя интонации, плавность и мягкость голоса того, кем он всю жизнь восхищался, кого всю смерть ненавидел, кем притворяется прямо сейчас, чувствуя разливающуюся по телу садистскую власть. — Замолчи! — трясёт головой Хуа Чэн, отгоняя наваждение, и его голос едва заметно дрожит. Он проклинает всё на свете за то, что судьба так безжалостно играет с ним: он так далеко от того, кого поистине любит, он так близко к тому, кто до отвращения подобен его любви. — Я не буду сопротивляться, — уверяет его Ци Жун, большим пальцем едва задевая чужие, сжатые в тонкую линию губы, в то время как вторая рука сначала неуверенно, но затем, не встретив сопротивления, решительно опускается на плечо в красных одеждах, чуть сжимая пальцы в тиски. — Замолчи! — вновь яростно кричит Хуа Чэн, теряя остатки контроля и самообладания, наполняясь целым ураганом эмоций. Так похоже, так близко, так непозволительно близко, и, может, можно всего лишь раз, лишь попробовать, какие они на вкус, всего мгновение — совсем не опасно, он сможет с собой совладать. И, не колеблясь более, Хуа Чэн подаётся вперёд, накрывая своими губами чужие. Мягкое касание, и он улавливает улыбку в изгибе целуемых губ, он закрывает свои глаза, подавляя стремящуюся вырваться наружу неприязнь, и представляет совсем другое лицо — на них лучащиеся добром и теплом глаза и изящный изгиб бровей, и смотрит его божество с свободно читаемыми любовью и искренним обожанием. Он представляет возлюбленное лицо в мельчайших деталях, и к воображаемому наконец присоединяется реальное — такое осязаемое прикосновение терпких губ. Губы горят и покалывают, и Хуа Чэн наполняется нетерпением, властно разводит половинки сомкнутых губ языком: сначала с нажимом скользит по самой кромке, затем проникает вовнутрь и уже не может остановиться. Он выцеловывает влажный рот глубоко, льнёт языком к чужому языку, сплетая их вместе, чувствуя, как тот совсем не сопротивляется ему, и так хочется, чтобы это всё было правдой, но где-то в уголке сознания противный голос шепчет, что он обманывает сам себя, поддаваясь соблазну. Ци Жуна берёт мелкая дрожь — едва ли есть силы не расхохотаться. Это было легко, это было так до невозможного легко, как же не мог он догадаться до этого раньше!.. Ликование мешается с каплей отвращения от мокрого поцелуя и хозяйничающего в его рту языка, но вкус собственной победы слишком сладок, чтобы замечать сопутствующие издержки. «Поцелуй со вкусом отчаяния», — думает Хуа Чэн, сгорая изнутри вместе с пышущей жаром пещерой. Язык последний раз скользит вдоль нёба и дёсен, влажные губы размыкаются, и рвётся пролегающая между ними тонкая ниточка слюны. Хуа Чэн отстраняется и видит перед собой совсем чужое, будто незнакомое ему лицо, которое по-прежнему проникновенно улыбается, но демонические глаза отталкивающе блестят, отражая всполохи яркого пламени. Хуа Чэн опускает взгляд, отворачивается и позволяет Ци Жуну уйти от жестокой расправы. «Только в этот раз», — обещает себе Хуа Чэн.