Доказательство от противного

      Дядя Уитнэйла не понравился мне сразу же, с первого взгляда, как не может понравится заведомо пакостное блюдо, которое ни за что не возьмёшь в рот, даже умирая от голода. От Уитнейла я знал, что дядя Монти был гомосексуалистом. И это отвращало вдвойне. Он воплощал в себе всё самое омерзительное. Старый, жирный, белобрысый педик с вечно красным носом-картошкой и оттопыренной из-под светлых усов красной губой. Самое паскудное, он сразу принялся осыпать меня своим сальным вниманием. В частности, он постоянно приглашал готовить вместе завтраки, обеды и ужины, и от него никак нельзя было отделаться, потому что любимый племянник дяди Монти готовить вообще не умел и всё это время злостно прохлаждался или напивался в ближайшем баре. Не знаю, сколько бы я смог вынести этого жирного гомосека, если бы не нужда. Нам негде было жить, не на что покупать наркотики, чтобы забыться, и не было работы. Как это ни странно Монти осаждал меня только в плане внимания, и только однажды чуть не прижал меня к стенке в моей собственной спальне. Всё, каждое движение, взгляд, интонации говорили в нём, что он был бы не прочь меня трахнуть. И от одной мысли, что этот боров тронет хотя бы пальцем, меня выворачивало наизнанку. В тот раз мне удалось избежать этой омерзительной близости, но я понимал, что рано или поздно сдамся. Дело было не в самом дяде Монти. В большей степени дело всегда было во мне самом. Больше всего на свете я боялся мужского внимания. Мне нравились женщины, в этом я был уверен, но иногда мне казалось, что в постели с мужчиной мне тоже может понравится. И тогда бы я стал ничем не лучше того же дяди Монти. Старым жирным педиком. А я не хотел этого. И всё же через пару месяцев, после того, как судьба окончательно развела нас с Уитнейлом, я оказался в одной спальне с его дядей. Не из благодарности, что позволял жить нам с Уитнейлом в своём доме и не позволял сдохнуть от голода. Нет. Смысл был в том, чтобы переступить этот страх. Переспать с самым омерзительным мужчиной, чтобы окончательно убедить себя, что подобное никак не может мне понравится. Что могло пойти не так? Монти встретил меня радушно. И пару недель, между съёмками я снова жил под его крышей, как будто у меня снова не было денег на жильё. И этот старый педик снова пожирал меня своими свинячьими глазами, но едва ли снова попытался прижать меня к стенке своим жирным брюхом. А я так надеялся, что он сделает всё сам и от меня не потребуется никаких усилий. Только терпение. Но с его стороны я не встретил ни одного намёка, он был всё так же навязчив, требовал внимания разве что в бытовых мелочах, и если бы я точно не знал, что он гей, то решил бы, что мы просто очень хорошие друзья, даже лучшие, чем были с его племянником. И всё же я не для этого гостил у него уже вторую неделю. Эта неопределённость сводила с ума. И, в конце концов, я сам решил сделать первый шаг. Первый шаг на длинную лестницу, каждая из ступеней, которой представляла собой новые границы отвращения. Один раз, пообещал я себе. Один раз я лягу в койку с этим жирным боровом, а после сразу же съеду. И больше никогда даже мыслью не стану возвращаться к этой теме. И вот, я лежал на его широкой кровати, раскинув руки. Смотрел, как он снимает со своей туши тёмно-красный бархатный халат. Господи, без одежды он казался ещё толще. Пузо и жирные бока свешивались на рыхлые ляжки. На толстой почти женской груди виднелись крошечные бледно-розовые соски. У него наверняка была дряблая отвисшая задница. Его лицо ещё больше покраснело от похоти и казалось не совсем здоровым. Он разглядывал меня поросячьими глазками и приговаривал, какой я красивый, что я его прекрасный ангел. Мне стоило больших усилий, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Когда он навис надо мной, его пузо свесилось на меня и полностью накрыло своей жирной плотью. Он был возбуждён и громко дышал, как будто недавно бегал, хотя наверное последний раз бегал лет сорок назад. Меня разрывало от омерзения. Я был готов убежать, когда он приблизил ко мне свою раздутую красную физиономию, чтобы поцеловать в щёку. Я зажмурился и сжал губы. А он продолжал целовать меня. Щёки, виски, лоб, подбородок, губы. Мокрые дрожащие губы и щётка усов бродили по моему лицу, опаляя горячечным душным дыханием. Его широкие горячие руки шарили по моей груди. И он продолжал приговаривать, что я красивый, что я его ангел. Он спустился чуть ниже и принялся вылизывать, посасывать и ласкать пальцами мои соски. Это оказалось неожиданно приятно, и на какое-то время я даже забыл, кто это делает. Я не знал, что у меня настолько чувствительные соски. Никто раньше не сосал и не вылизывал их с такой самоотдачей и удовольствием. Это было действительно приятно и кажется, самому Монти это доставляло не меньшее удовольствие. Он причмокивал от усердия и очень скоро я сам стал дышать, как загнанная лошадь, хныкать и стонать. У меня стояло, и крепко. Мой член упирался прямо в его отвисший живот и истекал от желания. — Мальчик мой, ангел мой… Монти сполз ещё ниже и его лицо оказалось над моим пахом. Глядя мне в глаза, он открыл свой перекошенный слюнявый рот и всосал головку. Я представил, как это выглядело со стороны и моё омерзение достигло такой точки, что страшно перемешалось с удовольствием, которое я получал в этот момент. Всё перепуталось. И мне захотелось узнать, что ещё я мог бы позволить сделать с собой Монти, чтобы снова испытать это чувство. Он продолжал сосать мой член с тем же усердием, что и соски до этого. Его жирные пальцы ласково сжимали мои яички, гладили бёдра и живот. Он снова причмокивал. Его усы намокли от слюны и моей смазки и выглядели ещё отвратительнее. Но я смотрел на это, чувствовал и снова испытывал отвращение смешанное с удовольствием, которое только усиливалось. Он заглатывал член почти до основания, иногда полностью вынимал изо рта и облизывал как леденец. Прижимал к толстым щекам и тёрся об него, а потом снова принимал до горла. Я подумал, что жирдяю было бы приятно, и погладил его по голове, как хорошего пёсика. Погладил, и положил руку на мокрый от пота затылок, принуждая брать глубже и быстрее. Он понятливо ускорился. А мне стало интересно, что было бы отвратительнее — кончить на его уродливую физиономию или спустить в рот, чтобы он проглотил всё до капли, а потом… Я кончил ему в глотку, и он благодарно сглотнул всё до капли и дочиста вылизал остатки с моего члена. — Иди ко мне, — позвал я его и притянул для отвратительно грязного, горько-солёного поцелуя. Я не сжимал губ, позволяя ему толкаться в мой рот своим жирным языком, ощущая его вязкую слюну и собственную сперму. И сам толкался языком в его рот, всасывал его распухшую от минета красную губу, прикусывал и лизал. И снова меня переполнял стыд, отвращение и похоть от того, что я целую этого жирного урода после того, как кончил в его поганый рот. И снова думал, что могло бы быть омерзительнее этого? Может быть, отсосать этому борову в ответ? Когда я сказал ему, что хочу это сделать, он чуть не расплакался от счастья. Только попросил поставить напольное зеркало рядом с кроватью так, чтобы видеть, как я буду это делать. Из-за своего пуза, он вообще наверное без зеркала не мог увидеть своего члена. Зеркало работало в обе стороны. И когда перед моим лицом оказался его короткий толстенький член, и он видел это в зеркале, там же в стекле, я мог разглядеть его перекошенное от предвкушения, радости и похоти лицо. Я снова подумал, как возьму в рот его истекающий смазкой отросток и на меня нахлынула новая волна омерзения. Новый барьер. Я никогда не был сортирным педиком, как обо мне сочинял Уитнейл. Я никогда не сосал мужикам. Но для первого раза я сознательно выбрал самого уродливого из них. Молодец, Марвуд. И всё же, от одной мысли, что сейчас я буду отсасывать этому жиртресту, мой собственный член начал снова твердеть. — Ангел мой, хороший мой, — снова приговаривал Монти. Я высунул язык и обмирая от собственной решимости, медленно провёл по головке. На вкус — ничего особенно, если не думать, что это и кому делаешь, но я упорно продолжал держать эту мысль у себя в голове, потому что это же чувство омерзения меня чертовски возбуждало. Не должно было, ведь я этого не планировал, но возбуждало. Я обхватил ртом крупную головку, стараясь не задеть зубами и пропустил в себя, как мог глубоко. Подвигал сжатыми губами туда-сюда, как это делали парой минут до этого мне. И вот так с членом этого жирного индюка во рту я совсем забыл, для чего всё это затеял. Мне захотелось, чтобы он тоже испытывал хоть какую-то неловкость. Видел, что кому-то может нравится вкус его члена. Видел, что ему отсасывает ёбаный ангел. Я выпустил обслюнявленный ствол и, подняв голову, состроил самое невинное и ангельское выражение, какое мог бы с лучшим толком использовать на сцене. — Монти, — проникновенно заговорил я, глядя ему в лицо, как чёртов серафим. — Я никогда раньше этого не делал. Пожалуйста, научи меня. Скажи, что мне сделать, чтобы тебе понравилось. — О, господи, — ещё больше задыхаясь, выдохнул он, и всхлипывая заговорил. Вот чего мне не хватало. Слышать указания этого старого жирного педика, как лучше мне приласкать его член. Он сам, умирая от стыда и желания, говорил, чтобы я прихватил губами кожу на стволе, провёл языком от основания до уздечки и приласкал кончиком языка дырочку уретры. И я послушно следовал указаниям, с таким же рвением и старанием, как будто испытывал только удовольствие, и в нём совсем не было ни капли отвращения, ни капли стыда. Я продолжал играть лицом наслаждение, а внутри меня переворачивалось презрение к Монти и самому себе за то, что теперь я сам, как до этого он, сосу с причмокиванием его толстый член, и мне нравится, как он растягивает мои губы, толкается в мою глотку, нравится его вкус и мягкость кожи на языке. Монти расставил пошире свои толстые ляжки, чтобы мне было удобно лизать его поросшие короткими седыми волосками яйца. Я всасывал их в рот, втягивал губами кожу мошонки и каждый раз всё внутри содрогалось в сладком тягучем омерзении к тому, что я делаю. — Ангел, мой ангел, позволь мне попробовать… Монти попросил меня о таком, что у меня пошла кругом голова от одной только мысли. Я забрался на его трясущийся, как желе живот. Снова уткнулся в его мокрое горячее подбрюшье, которое раньше могло назваться пахом и животом, а мой зад оказался над его лицом. Я почувствовал его горячее опаляющее дыхание на собственных яйцах и они сладко поджались от предвкушения. Он обнял толстыми руками мою поясницу, с силой смял ягодицы, сжал и огладил, а потом развёл в стороны и буквально вжался лицом. Я всхлипнул и заскулил от того, насколько это оказалось неправильно и приятно. Я мог видеть, как двигаются его щёки, когда он высовывает язык и проводит им по ложбинке. Раз, другой. Я продолжал механически надеваться губами на его член, а все мои ощущения всё ещё были сосредоточены на проклятом языке лижущем мой сжатый от ужаса анус. А я помнил, как перед этим его широкий, как лопата язык толкался в мой рот. Я раз за разом прокручивал в голове этот образ. Я стонал и выл с его членом во рту, ощущая, как он начал вкручивать свой язык, не врываясь, но постепенно расширяя проход, проникая всё глубже. Он прижался губами к моему анусу, уткнулся носом, продолжая натужно дышать, а его язык проникал в меня уже целиком. Внутри хлюпала его слюна. Жирдяй вылизывал мой зад с тем же удовольствием, с каким до этого целовал мои губы. Всасывал и причмокивал. Отстранялся только для того, чтобы проговорить, что я его сладкий ангел и снова проникнуть языком в дырку. Меня снова переполнял стыд и омерзение от того, насколько это было отвратительно и приятно одновременно. Меня качало на его животе, как на водяном матрасе. Одновременно хотелось тереться членом о его толстые сиськи, насаживаться на трахающий меня язык, и не выпускать изо рта член. Вот он стыд, Марвуд. Когда потный жирный мужик лижет тебе зад, и толкается своим членом в твою глотку, а тебя не тошнит, только потому что ты сам — больной ублюдок, которому нравится глотать густую горькую пакость, которая толчками размазывается по твоему языку. Зачем я это делал? Я уже и не помнил. Я выпустил его член и теперь в голос стонал от удовольствия, кончая на его грудь, сжимаясь на его языке. Монти отпускал меня неохотно. Наверное думал, что теперь-то я точно уйду. А я нависал над ним, размазывал пальцами по его дряблой груди свою сперму и пощипывал затвердевшие бледные соски. Мне нужно было время, чтобы решиться, и я оттягивал его этой пошлой показухой. — Мой ласковый ангел, — простонал Монти, поглаживая меня по щекам, и вытирая пальцами сперму с моего подбородка. — Мой нежный мальчик… В этот момент я думал, что ничего более омерзительного уже вряд ли сделаю, поэтому обхватил губами его жирные пальцы и стал сосать, как если бы это был его член. Мне извращённо хотелось, чтобы он увидел хотя бы так, что я делал с ним. И Монти видел. Видел и содрогался в новых стонах. Его щёки тряслись, как холодец, а губы жалобно поджались. Это всё ещё было неправильно. Так неправильно, но я уже не мог остановиться. Я выпустил его обслюнявленные пальцы и не разрывая взгляда, принялся вылизывать свою сперму с его грудей. На вкус всё ещё гадость, но я сознательно делал упор на то, как, а не что. Выводил языком узоры на его жирных сиськах, почти копируя его же ласки. Всасывал и прикусывал соски, оттягивал и выпускал уже покрасневшими, с венчиками зубов, своими отметинами, о которых он будет ещё долго вспоминать. Ничего ведь не изменилось? Монти, всё ещё жирный урод с мерзкими усиками и завтра ноги моей не будет в его доме. Мои чемоданы уже собраны. Но я не мог оторвать глаз от его рта, от его языка, скользнувшего по толстой губе, от блестящего от слюны подбородка. Этим ртом он целовал мою задницу, как если бы это были мои губы. Марвуд, а помнишь, как ты подсел на наркотики? Я наклонился к нему и как в омут погрузился в затягивающий грязный поцелуй. Переплёл свой язык с его, смял губы. Я хотел чувствовать этот вкус. Хотел пасть ещё ниже. Испробовать новую грань стыда. И я стонал в его рот, когда он снова сжал мои ягодицы и развёл их в стороны, чтобы скользнул внутрь своим толстым пальцем. Это оказалось столь же приятно, сколько и отвратительно. Рядом лежала открытая баночка. И я знал, что она лежала там с самого начала. Монти растягивал меня, не разрывая поцелуя, с хлюпаньем толкал в мой зад свои жирные пальцы. Стыд внутри меня вопил и требовал, чтобы я остановился на этом. Потому что всё, что было до этого, даже минет, ещё казалось не настолько мерзким и унизительным, как если этот старый жирдяй поимеет меня в жопу. И я снова представил, что вместо пальцев в меня проникнет его толстый член, растягивая до предела и заполняя. Представил, как меня придавит его жирным животом и вдавит в кровать. От этой гнусной фантазии мои яйца снова сладко поджались и я стал непроизвольно толкаться в его пупок до боли напряжённым членом. Он уже достаточно меня растянул. Указательные и средние пальцы обеих рук уже свободно скользили внутри, наглаживая простату. И каждое прикосновение к ней, крыло меня почище наркотика. Ты сраный извращенец, Марвуд. А мерзавец Уитнейл видел тебя насквозь ещё раньше, если так уверенно врал своему дяде о твоих предпочтениях. — Сделай это, Монти, — безумно шептал я ноющими от поцелуя губами. — Пожалуйста. Стань моим первым. Я уже готов. Он смотрел на меня своими маленькими блёклыми глазками, как на самое прекрасное существо на свете. До чего же нелепо смотрелось восхищение и нежность на его жирной уродливой физиономии. Нелепо и всё же меня возбуждала вся эта несуразность. — Мой красивый мальчик. Мой прекрасный ангел… Только мой во всём мире. — Только твой, — согласился я, зная, что больше не лягу с мужчиной. Ни с Монти, ни с любым другим. Это моя клятва и мой зарок, которые я никогда не нарушу. Ведь не нарушу? Я лёг на живот и отставил зад, хотя Монти наверняка бы хотелось в такой момент видеть моё лицо, но в другой позе ему было бы неудобно. Неожиданно по моим щекам начали катиться слёзы. Я не знал, откуда они. Может, нервное, но я действительно хотел этого. Это сладко и гадко. Хорошо, что я мог уткнуться лицом в подушку и не выдать себя. Сначала на мои бока легли его большие ладони. Руки — это, пожалуй, единственное, что мне беззаговорочно могло нравится в Монти. Следом его живот горячий и мокрый лёг мне на поясницу, и помогая рукой Монти осторожно приставил к моему анусу головку. Он проникал в меня медленно, короткими толчками, которые прокатывались волной жара по всему телу. Всё. Я больше не мог называть его гомосеком или педиком, это было бы нечестно. Но это не отменяло того, что он оставался жиртрестом и боровом. Вся чёртова разница. Он бережно придерживал меня за поясницу, пока трахал. А я выл, всхлипывал и просил сильнее, так чтобы меня возило лицом по простыне. Он был так услужлив. Деревянная кровать скрипела и шаталась, и я предвкушал, как она в любой момент может рухнуть под нами. Но кровать всё не ломалась. Мой толстобрюхий любовник вышел из моей растраханной задницы, чтобы всё-таки попытаться поиметь меня лицом к лицу. — Пожалуйста, ангел мой, — попросил он. Поза оказалась не слишком удобной не только для него. Меня сложило буквально пополам, а мои ноги кое-как обхватили его рыхлые бока. Ему пришлось подхватить меня под коленями, чтобы я не сполз. А мне самому пришлось извернуться, чтобы вставить в себя его член. Я больше не мог думать связно. Я делал всё это на автомате, как будто, так и было нужно и уже привычно. Я всё ещё был одурманен этой адской смесью стыда, отвращения и удовольствия. Единственное, чего мне хотелось, чтобы этот член снова меня заполнил и двигался. На самом деле мне тоже хотелось видеть его красную от усилий физиономию. Монти дышал из последних сил. Пот тёк с него струйками и капал мне на живот. Если бы в этот момент в одном из его сосудов оторвался тромб и перекрыл кровоток в мозг, он скорее всего умер бы и задавил меня своей тушей. Какая нелепая смерть — ещё одна причина никогда больше этого не повторять. Я продолжал играть перед ним того ангела, о котором он фантазировал последние две недели, пока я бродил перед ним запретным плодом. Я изгибался от каждого толчка и кусал губы в непритворном удовольствии, хотя внутри меня ворочалось отвращение, то самое, приятное жаркое, которое на самом деле прикрывалось удовольствием. Боже, Мравуд, да ты уже перестал их различать. Я кончал, сжимаясь на его члене, а он продолжал во мне двигаться. Ему ещё было нужно время. Он страшно устал и двигался кое-как, но я не чувствовал настоящей разрядки. Я с упорством психа хотел, чтобы он кончил в меня, поэтому предложил помочь. Монти благодарный за эту крохотную передышку, лёг на спину, расплылся жирным пятном на промокших от нашего пота простынях. Жир и одышка. Я надрачивал его опавший член, пока он снова не отвердел. Вот так, хорошо. Кто-то давно сказал, что актёры — это те же проститутки и теперь я был склонен с этим согласиться. Монти почти не двигался и горестно поджимал свою толстую губу, глядя, как я садился спиной к нему, на его жирные ляжки. Закатывая глаза от собственной испорченности, я вставил в себя его член. Святые грешники. Я снова был заполнен и растянут. У меня снова стояло. А я кажется ни разу за вечер не прикасался к собственному члену. Всё это стыдное удовольствие мне доставлял другой член, который в этот момент долбил мою задницу, был скользким и горячим и принадлежал кажется самому отвратительному человеку в мире. Я пыхтел и прыгал на его твёрдом отростке, потея и задыхаясь. Я тоже не был спортсменом, а вся моя стройность была заслугой голода и наркотиков, от этой скачки мои мышцы очень скоро начали уставать и ныть, но я уже не мог остановиться. Я продолжал двигаться. Ещё чуть-чуть. Я наконец-то ощутил внутри горячие толчки его густого семени. Меня наполняло. Толстяк за спиной всё ещё стонал, и трясся, как желе. А я содрогался вместе с ним в оргазме, который больше напоминал героиновый приход. — Мой ласковый ангел, — прошептал он и положил свои потрясающие большие горячие ладони мне на лопатки, откуда росли мои невидимые крылья. Пару минут я продолжал сидеть с обмякшим членом в заднице. Меня медленно отпускало всё это омерзительное очарование Монти. Я смотрел на его толстые ноги с растопыренными пальцами, и мне было страшно оборачиваться. Дядя моего приятеля снова превращался в неприятного толстяка, который к тому же только что меня трахнул. Но я больше этого не боялся. Это уже случилось. Мне было просто тошно. Я был опустошён. Я сел на край постели, ощущая, как из моей задницы вытекает густая липкая сперма. Она размазывалась по мошонке, простыням и ягодицам. Отвратительное чувство, снова по-настоящему грязное. — Мальчик мой. Я обернулся, чтобы увидеть то, о чём и так знал. Потного одышливого борова, который смотрел на меня с болезненной любовью, но теперь от этого не накатывал тот ужас, как раньше. Нужно было доиграть до конца. Ведь большую часть ночи я вполне искренне улыбался и отвечал на его ласки. Я устало растянул губы в подобии улыбки. Я чувствовал себя такой же развалиной, как Монти, пока полз к нему по постели, чтобы снова поцеловать его уродливый рот. Я больше не видел в этом ничего страшного или омерзительного, как ещё в начале вечера. — Останься со мной, — жалобно попросил он. — Не уходи. — Я не уйду, — соврал я, пока не зная кому — себе или ему. Я подобрал с пола упавшее одеяло и накрыл нас. И хотя мне всё ещё было жарко и душно, не стал отодвигаться, когда Монти обнял меня под плечо и прижал к своему жирному потному боку. Я засыпал под его шумное сопение и всё думал, что завтра обязательно нужно проснуться раньше него, чтобы не видеть его жалкого влюблённого взгляда. Проснуться и сразу же бежать прочь, потому что мой идеальный план оказался с треском провален.