Неравнодушный

1. Чуя ненавидит прикосновения, ненавидит всей душой. Его тошнит от ощущения собственной беспомощности, накрывающей в момент обнуления, от слабости, захлестывающей с головой. Он словно тонет в слепящей пустоте, задыхается, хватает губами воздух. Когда Чуя приходит в себя, горло сжимает чужая рука. Большой палец поглаживает жилку под челюстью. Ледяные прикосновения заставляют вздрогнуть. Раздается смех. Этот смех, полный превосходства и насмешки, Чуя ненавидит даже больше, чем прикосновения. — Убрал нахрен руки, — бормочет Чуя. Он уже не тонет, но все еще опустошен. И снова проиграл. Сколько бы Чуя ни пытался, он всегда проигрывает. — Нет, — говорит Дазай. — Я выиграл, так что могу делать все, что хочу. От его улыбки кровь стынет в жилах. Дазай не выглядит устрашающим — слишком тощий, чтобы быть сильным, слишком беззаботный, чтобы испугать, но под его новой маской проглядывает старая. Истрепанная и изломанная, чуть припорошенная пылью, с облупившейся краской. Маска монстра, которому Чуя когда-то доверял свою жизнь. Пальцы на горле чуть сжимаются, и Чуя инстинктивно вздрагивает. Дазай снова смеется и, наклонившись, шепчет ему на ухо: — Похоже, за прошедшие годы ничего не изменилось. Теплое дыхание кажется лаской, по шее прокатывается волна мурашек. Дазай замечает это и удовлетворенно хмыкает. Он всегда отличался необыкновенной наблюдательностью, особенно когда дело касалось Чуи. Он наклоняется ближе, задевает волосами щеку, щекочет губами ухо: — Похоже, ты совсем не изменился. — На себя посмотри, ублюдок. Как ни прикидывайся паинькой, а истинную сущность не изменишь. Собравшись с силами, Чуя наконец-то отпихивает от себя Дазая. Тот плюхается задом на пол, улыбка сползает с его лица. Возвращение гравитации похоже на удар, и это заставляет пошатнуться. Чуя чувствует покалывание там, где его совсем недавно касался Дазай. Дазай ошибся: Чуя изменился. В прошлом он бы повелся. В настоящем лишь говорит: — Проваливай. — Не будь таким грубым, Чу-у-уя, — говорит Дазай, растягивая его имя на свой особый манер, так, что на секунду перехватывает дыхание, а по спине пробегает озноб. — Почему бы нам не отметить заключение перемирия? Выпить, как в старые добрые времена? Чуя сжимает кулаки — до боли, до побелевших костяшек. — А?! Ты вломился в мой дом, затеял тупой спор и ждешь приглашения на чай?! — На чай? — выгибает бровь Дазай, неторопливо поднимаясь с пола. — Спасибо, но я предпочитаю виски. — Проваливай — повторяет Чуя, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Наверное, не стоит снимать перчатки даже дома. Какое-то время Дазай пристально рассматривает его, словно стараясь прочесть что-то на его лице. Чуя не двигается, не отводит взгляд. Просто стоит и ждет. Наконец Дазай делает несколько шагов в сторону входной двери. Уже на пороге останавливается и оборачивается через плечо. — Знаешь, я согласен и на вино, — говорит он, словно ничего и не произошло. Выражение лица у него такое же безмятежное и невозмутимое, как и всегда. — Уходи, Дазай, — говорит Чуя. — И не возвращайся. Дазай тихо фыркает и открывает рот, чтобы что-то сказать, но Чуя уже захлопывает за ним входную дверь. Кажется, Дазай смеется. О, как же Чуя ненавидит его смех. Он всегда заставлял его почувствовать себя ничтожным и никчемным. Чуя снова стискивает кулаки, жмурится и считает до десяти, пытаясь сдержать рвущуюся наружу злость. Не хватало еще разнести из-за Дазая квартиру. Через десять секунд он открывает глаза. Заставляет себя медленно выдохнуть, заставляет себя расслабиться и разжать кулаки. Потом направляется в ванную. Он устал, он опустошен, ему нужно в душ — смыть с кожи чужие прикосновения. — Как же я тебя ненавижу, — выдавливает Чуя, стоя под струями горячей воды. К сожалению, их недостаточно, чтобы вымыть изнутри лед. Чуя упирается ладонью в кафельную плитку на стене. На его счастье трещинами идет лишь плитка, а не стена целиком. 2. Конечно же, Дазай не слушает. Впрочем, он никогда никого не слушал, а уж Чую — так тем более. — Приветик, — говорит он, заглядывая в окно, и раздражающе улыбается. Для справки: Чуя живет на тринадцатом этаже. — Какого хрена ты тут забыл? — интересуется Чуя, пытаясь не измениться в лице. Дазай перемахивает через подоконник так ловко, что сразу чувствуется практика. Выпрямляется, разглаживает плащ и смотрит на Чую с насмешкой в глазах. Тощие забинтованные руки болтаются в широких рукавах как соломинки — в стаканах с лимонадом. — Ты со всеми гостями так приветлив? Или я — особый случай? — спрашивает он тем самым тоном, из-за которого хочется выбить ему зубы. И челюсть сломать, чтобы уж наверняка заткнулся. — Ты — особый мудак, — рявкает Чуя. — А гости в этом доме заходят через дверь. — Окно, дверь — какая разница, когда тебя ждут? — Я тебя не ждал. Дазай фыркает — пренебрежительно, будто слова Чуи ничего не стоят — и резко меняет тему: — Тебе явно не достает гостеприимства. — Гостеприимства?! — неверяще переспрашивает Чуя, складывая руки на груди. — Да ты, никак, издеваешься? Какое гостеприимство? Тебя вообще здесь быть не должно. — И тем не менее, я здесь. — Тебя никто не звал. — Не будь скучным. — Говори, зачем явился, и проваливай. Чуе впору восхититься своим самообладанием — в прошлый раз хватило трех фраз, включая это отвратительное «приветик», чтобы разговор перешел в драку. Сегодня Чуе удается держать себя в руках. По крайней мере, пока. — Вообще-то, я пришел с миром. Как и в прошлый раз, — замечает Дазай. — Пожалуй, не стоило говорить такого о твоей шляпе, но, Чуя, честное слово, она... — Дазай осекается, перехватив взгляд Чуи, и быстро переводит тему. — Впрочем, речь сейчас не о ней. Я пришел обсудить кое-что важное. О, Чуя знает этот тон. Его накрывает ощущением дежавю, и даже злость стихает. Кажется, будто им по шестнадцать, и по милости Дазая они снова вляпались в какую-нибудь самоубийственную миссию. Дазай тем временем молчит — выдерживает паузу в лучших традициях примадонны театра драмы. — Ну что там у тебя? — не выдерживает наконец Чуя и по наглой улыбке понимает: именно этих слов тот и ждал. — Дазай, клянусь, если ты и дальше будешь тянуть, я тебе шею сверну. Он едва не прибавляет «голыми руками», но вспоминает, как ненавидит прикосновения. И засовывает руки поглубже в карманы. — В общем, радуйся, крошка! Наконец-то у нас будет полноценное свидание. — Что?.. — Приходится призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не стать наглядным пособием к выражению «уронить челюсть». — Ну, свидание. Знаешь, это когда двое неравнодушных друг к другу людей прилично одеваются — да, про шляпу сразу забудь, я не готов показаться в обществе с подставкой для шляп, — и идут куда-то вместе. — Как будто я готов идти куда-то с худосочной шпротиной, — машинально огрызается Чуя и только потом до конца осознает сказанное: — Какое еще полноценное свидание?! Про «неравнодушных» Чуя предпочитает не вспоминать — он совсем не уверен, что сохранит хладнокровие, если разговор зайдет о его чувствах к Дазаю. Не хватало, чтобы в голосе или в выражении лица промелькнуло что-то кроме раздражения и неприязни. — Можно сходить поужинать — я знаю одно хорошее местечко. Или заглянуть в театр. Впрочем, не думаю, что ты способен в полной мере оценить всю прелесть театрального искусства. Тебе же нравятся развлечения попроще, вроде кино или бильярда? Потом можно прогуляться по причалу, как делают нормальные люди. На набережную, например? Чуя чувствует, как у него перехватывает дыхание. Еще никогда, никогда прежде его не накрывало настолько сильным желанием заставить Дазая замолчать. Все, думает он, хватит, заткнись уже. Он кусает губу, чтобы сдержать рвущиеся наружу слова. Хватит, думает он. Хватит совать нос в мои дела, хватит сбивать меня с толку, хватит приходить, когда я вот только перестал ждать. Хватит касаться меня, беззвучно просит он. Я ненавижу твои прикосновения, которые значат так много для меня и ничего — для тебя. Хватит издеваться надо мной. Тебе что, больше заняться нечем? Вместо всего этого Чуя говорит: — Дазай. — В его голосе проскальзывают предостерегающие нотки. — Хотя, нет, на причал мы не пойдем, — продолжает Дазай как ни в чем ни бывало. — Слишком много воспоминаний. Все-таки людей нашей профессии на причал приводят не романтические прогулки, а необходимость избавиться от трупов… — Дазай! — рявкает Чуя так, что, кажется, звенят бокалы в шкафу на кухне. — Если будешь и дальше нести чушь, то следующее слово станет последним. После этого его окружает бордово-красное свечение, такое же обжигающее, как и злость, кипящая внутри. Зря Чуя хвалил себя за сдержанность — от нее не осталось и следа. Дазаю хватает всего пяти минут, чтобы вывести его из себя. Нежелание громить свою собственную квартиру отходит на задний план. Сейчас Чуе хочется разнести на атомы квартиру, дом и весь район в придачу. Ему не обязательно дотрагиваться до Дазая, чтобы прикончить: даже он не выживет под многотонными завалами. Впрочем, это же Дазай — у него девять жизней, как у кошки. — Директор знает, что я пошел к тебе, — тем временем говорит Дазай. — Как думаешь, что случится с перемирием, если я погибну в твоей квартире? — Плевать, — рычит Чуя. — О, значит, ты настолько ко мне неравнодушен, что готов ради меня расторгнуть мирный договор? Я и правда польщен, Чуя. И вот, снова это мерзкое слово — «неравнодушен». Чуя стискивает зубы — так сильно, что сводит челюсть, и кажется, он слышит, как крошится эмаль. Когда Дазай наконец понимает, что Чуя готов его прибить, и использует обнуление, обстановка в квартире успела измениться. Из дивана торчит обивка, по столешнице идет трещина, барный стул и вовсе валяется где-то на улице. Вспухший паркет испещрен разломами, словно под Иокогамой залег эпицентр землетрясения. Буфет с посудой свалился на пол, посуда, скорее всего, вдребезги. А потом Дазай снова, как прежде, обнимает ладонью горло и чуть сжимает пальцы. Большой — у сонной артерии. Над точкой, где судорожно колотится пульс. Опять — обнуление, погружение с головой, нехватка кислорода и звенящая пустота внутри. Всего секунда, но и этого — с лихвой. Как же я устал, думает Чуя. А еще думает: Дазай был прав — ничего не изменилось. Я снова проиграл. Можно сколько угодно обманывать себя, но хитрого ублюдка, который в жизни ни слова правды не сказал, хрен проведешь. Но черта с два Чуя признает это вслух. — Зачем ты пришел, Дазай? — спрашивает Чуя, едва только стискивающая внутренности ледяная рука разжимается, и он снова может произнести хоть слово. — Чтобы увидеть тебя, Чуя, — с жизнерадостной улыбкой говорит Дазай. Бинты на его левой руке пропитаны кровью. Еще чуть-чуть — и она потечет по пальцам прямо на ковер. Впрочем, учитывая царящий в квартире погром, ковер остается только выкинуть. — Проваливай, — устало говорит Чуя, — пока я и правда тебя не прикончил. 3. — Приветик! Чуя и бровью не ведет. Осторожно ставит стакан на стол и только потом оборачивается. Дазай уже успел спрыгнуть с подоконника и теперь стоит посреди комнаты и смотрит на него, безмятежно засунув руки в карманы. — Двери что, для слабаков? — раздраженно выдыхает Чуя. — Я же на тринадцатом этаже живу, придурок! — Вот уж не думал, что ты такой суеверный, Чу-у-уя, — Дазай произносит его имя так, как умеет только он — одновременно и насмешливо, и проникновенно, будто вкладывая в него какой-то особенный смысл. — Причем тут суеверия, — парирует Чуя, стараясь говорить как можно невозмутимее. — Убьешься же! Я-то порадуюсь, но вряд ли наши боссы оценят. — О! — Дазай округляет глаза и поднимает палец вверх. — Значит, ты обо мне беспокоишься? Волнующийся Чуя — это так волнительно. — Какого хрена тебе нужно? — Все-таки ты суеверный. А я и не знал. Вот так заглянешь к старому приятелю, а... — Ты многого обо мне не знаешь, — перебивает Чуя. Эти слова стирают с лица Дазая улыбку. Он умолкает и задумчиво хмурится. — Забавно, — говорит он через несколько секунд. — Я ведь так хорошо тебя знаю — знаю, чего от тебя ожидать, могу предсказать твои поступки, твою реакцию, ход мыслей. Но при этом я и правда многого не знаю о тебе. Скажи, Чуя, какой у тебя любимый цвет? А еда? Ты любишь цветы? — Что, отравить меня собрался? Или надеешься, что я загнусь от какой-нибудь аллергии? — Я просто пытаюсь узнать о тебе, подставка для шляп, — отмахивается Дазай. — А ты мне совсем не помогаешь. Чуя прикусывает язык. Хочется сказать, что дурацкие вопросы не помогут узнать кого-то получше. Хочется сказать, что то единственное, что у них когда-то было — доверие — с лихвой покрывало любые белые пятна. — Какого хрена тебе надо? — Иногда твоя грубость меня поражает. Неужели за все это время сестре Коё так и не удалось привить тебе хороших манер? Какое упущение с ее стороны. А может, ты просто безнадежен, — театрально вздыхает Дазай. Потом улыбается, смотрит Чуе прямо в глаза и говорит уже другим тоном: — Я просто соскучился. Чуя тяжело сглатывает. Никому, кроме Дазая, не удается выбить его из колеи одним-единственным словом. Чуе вдруг приходит в голову, что сбежать из дома самому будет намного легче, чем выставить отсюда Дазая. Да и полезнее — как для нервной системы, так и для кошелька. Он и так совсем недавно сделал капитальный ремонт. И себе, и соседке снизу — устрашающей даме преклонного возраста, которая жаждала его крови из-за испорченного стола «Чиппендейла». Пожалуй, думает Чуя, пока пятится к двери, удивление на лице Дазая стоит того, чтобы разок отступить. Он снова проиграл, но, как ни странно, это раздражает его не так сильно, как прежде. 4. — Приветик! Чуя громко вздыхает, ставит пакет с продуктами на стол и упирает кулаки в бока. — Тебе что, заняться нечем? — устало спрашивает он. — Неужели тебя наконец-то уволили? Рано или поздно даже в вашей вшивой конторе должны были понять, что ты ни на что не годен. Дазай уже знакомым движением соскальзывает с подоконника и, явно чувствуя себя как дома, подходит к Чуе. С любопытством заглядывает в пакеты, достает из одного из них яблоко. — Не-ет, подставка для шляп, работы у нас как раз полно, — говорит он, пропуская вторую часть замечания, и подбрасывает яблоко в руке. — Куникида-кун совсем озверел — заставляет трудиться от зари до зари, как раба на римских плантациях. Вот мне и приходится изворачиваться, чтобы не попасться ему на глаза. Чуя несколько раз моргает, смотрит на Дазая во все глаза и неверяще спрашивает: — Хочешь сказать, что ты прячешься здесь от своего напарника? — Именно, — с довольной улыбкой отзывается Дазай. — Никому не придет в голову искать меня здесь. Ну разве не гениально? С трудом сдерживая раздражение, Чуя выхватывает у него яблоко и, проигнорировав недовольный возглас, кладет в корзину для фруктов. Потом принимается разбирать остальные продукты. — Я не благотворительная организация, и у меня здесь не приют для бездомных. Вали отсюда. Дазай молчит, но Чуя спиной чувствует на себе его взгляд — внимательный, прожигающий, и невольно передергивает плечами. Потом открывает холодильник, чтобы поставить охлаждаться бутылку вина. — Ты нервничаешь, — голос Дазая раздается за спиной. Совсем рядом. Проклятье, Чуя и не заметил, как тот приблизился. — Я не… — начинает он, обернувшись, но Дазай не дает ему продолжить. — На тебе рубашка, которую ты надеваешь лишь по особым случаям, и новая булавка для галстука. — Дазай окидывает его внимательным взглядом. — На столе стоят свечи, среди покупок — конфеты с молочным шоколадом, хотя сам ты ешь только горький. Ты явно кого-то ждешь, — говорит Дазай со странным выражением в глазах и замолкает, словно ожидая, что Чуя будет все отрицать. Когда этого не происходит, он заключает: — О, да у тебя свидание. — Это не твое дело. Убирайся. И вообще, с каких это пор ты знаешь, какой шоколад мне нравится? — К чему такие глупые вопросы, подставка для шляп? Детектив я или где? Я провел маленькое расследование. И не уходи от ответа. — Я и забыл, что уходить от ответа — исключительно твоя прерогатива. — Значит, у тебя свидание, — повторяет Дазай и выжидающе смотрит на Чую. Когда тот никак не комментирует, Дазай прищуривается. — Неужели ты завел подружку, Чу-у-уя? И кто же она? — Если и завел, то тебе какая разница? На губах Дазая появляется гадкая ухмылка. Какое-то время он молча рассматривает Чую. От такого пристального, оценивающего взгляда становится неуютно. Чуя невольно расправляет плечи и задирает подбородок, пытаясь скрыть неловкость. — Неужели нашлась девушка, которая бы согласилась встречаться с таким коротышкой? Серьезно? — усмехается Дазай, и Чуя снова ведется. Это в общем-то и дракой сложно назвать. Чуя отличный боец, сильнейший в мафии. Но Дазаю достаточно прикоснуться к нему, чтобы Чуя забыл, как дышать. — Что-то ты совсем сдал, напарничек. Прежде ты не позволял мне выигрывать так легко, — насмешливо говорит Дазай. И вот снова — под поношенным бежевым плащом, под лживой улыбкой проступает другой Дазай. Дазай, которому Чуя когда-то доверял свою жизнь. Тот, которому он готов доверить жизнь и сейчас. И, может быть, Чуя даже готов проиграть, чтобы увидеть его снова. Эта мысль отдает тоской, которую не в силах заглушить даже ненависть. Чуя молча смотрит на тонкие бледные губы, в темные глаза, отмечает новый шрам на подбородке, который тянется к горлу и исчезает под бинтами. Он не пытается вырваться — он устал. В хватке Дазая есть что-то собственническое, ревнивое. Или, может, Чуе это только кажется. Он сглатывает, еще острее чувствуя тяжесть чужой ладони, смотрит на часы и говорит, глядя куда угодно, но только не на Дазая: — Тебе пора. — Что, она скоро придет? — спрашивает Дазай. Потом, так не дождавшись ответа, вздыхает и, не говоря больше ни слова, встает. Чуя молча вслушивается в его удаляющиеся шаги, не делая попыток подняться. Через несколько секунд раздается щелчок закрывшейся двери. 5. — Приветик! — Снова ты?! Дазай, я решетки на окна поставлю! — Но как я тогда буду приходить? — Через дверь, придурок, как и остальные! А лучше, вообще не приходи! — Без меня тебе будет скучно, — говорит Дазай, улыбаясь словно кот, объевшийся сметаны. Он все еще сидит на подоконнике, его силуэт пятнает алым заходящее солнце, за спиной — пропасть в тринадцать этажей. Чуя в ответ закатывает глаза. Проходит в глубь квартиры, скидывает плащ и идет прямиком к бару. Черт, если вечер начался с визита Дазая, добра не жди. — Зачем явился сегодня? Снова будешь выносить мне мозг? — Нет, крошка, — отзывается Дазай, и от его мягкой улыбки сердце Чуи пропускает удар. — Сегодня я решил проверить одну свою теорию. — Не поделишься? — спрашивает Чуя, наливая в бокал красного вина. — Не поделишься? — в тон ему спрашивает Дазай. Чуя фыркает и достает из шкафа второй бокал. Он обзавелся новыми — широкими на высокой ножке. После последнего визита Дазая много что пришлось обновить. Чуя вдруг ловит себя на мысли, что, пожалуй, он даже не против. Все равно его бесил старый диван. Новый ему нравится гораздо больше. — Так что там у тебя за теория? — спрашивает Чуя, передавая бокал Дазаю. Занавески трепещут на ветру, словно ангельские крылья. — К сожалению, мою теорию можно подтвердить или опровергнуть только практикой, — говорит Дазай. Отпивает немного вина, смакует вкус. — Отличный выбор, Чуя, — говорит он, все еще улыбаясь. Что-то в его поведении настораживает, и Чуя весь подбирается. Он ждет минуту, другую, и терпение его, которое и так не безгранично, заканчивается. — Ты скрытный ублюдок, Дазай, — говорит Чуя. — Сколько бы мы ни работали вместе, у тебя всегда оставались секреты в рукаве. И я с этим мирился. Но мы больше не напарники. Мы враги, и никакое перемирие этого не изменит. Так что будь добр, перестань заваливаться ко мне в дом, словно мы друзья. — Снова гонишь меня, Чуя? — А чего ты ждал? — спрашивает Чуя. В его голосе проскальзывает плохо скрытая горечь. И нет, она не имеет к Дазаю никакого отношения. Она — квинтэссенция его разочарований. Сначала были Овцы, ради которых Чуя был готов умереть без раздумий. Потом Дазай, который сначала ломал его, пытаясь приручить, а в один прекрасный день просто бросил, как ненужную вещь. И вот, стоило привыкнуть к новой жизни, как на горизонте снова нарисовался Дазай, который невозмутимо сидит у него на подоконнике и портит вид из окна. — Хочешь, чтобы я ушел? — спрашивает Дазай вместо того, чтобы ответить. По правде говоря, Чуя давно перестал ждать от него ответов. Чуя кивает. Дазай кивает в ответ, залпом выпивает оставшееся вино, ставит бокал на подоконник и вдруг заваливается спиной назад, навстречу алеющей закатом Иокогаме. Бокал с печальным звоном падает, и Чуя смотрит, как осколки блестящим крошевом рассыпаются по полу. Кажется, так разбивается его терпение, а может быть, сердце, Чуя не знает. Но спустя всего мгновение он тоже падает с высоты сорока метров, и ветер хлещет по лицу, словно плеть. Дазай улыбается и тянет к нему руку. Чуе хватает самообладания не схватиться за нее, а дотянуться до лацканов плаща и облегчить их общий вес. Дазай улыбается, пока они парят над землей, опускаясь неторопливо, будто в замедленной съемке, а потом говорит: — Я знал, что ты меня не отпустишь. — Почему-то он выглядит беззащитным и ранимым, может быть, потому, что сейчас его жизнь находится в руках Чуи. — Хоть ты и не хочешь этого признавать, но ты по прежнему мой верный пес. Этого хватает, чтобы Чуя понял: зря он не дал придурку расшибиться в лепешку. — Сдохни уже, — рявкает он. И разжимает пальцы. 6. — Господи, опять?! — Куникида прикладывает руку ко лбу, словно имеет на это право. Словно мучается с Дазаем уже дохрена и больше. Хотя, может, так и есть. И часа с Дазаем достаточно, чтобы добавить седых волос. Уж кто-кто, а Чуя способен понять Куникиду лучше остальных. — А теперь-то что? — Вывалился из окна, — говорит Чуя. — Сам? — недоверчиво спрашивает нечто мелкое и в джинсовом комбинезоне. — Уж явно без моей помощи! — рявкает Чуя. Он чувствует их недоверие, он готов впечатать их в бетон за него, но... — Хватит, — говорит Ёсано. О, да, он наслышан о ней от Мори. Уникальная девочка, променявшая тьму на свет, или, если быть точнее, преуспевшая в самообмане. Говорят, она может сотворить чудо. — Ты ранен? Чуя сначала не понимает, что обращаются к нему — ведь вот он, Дазай, стонет от боли, — но мотает головой. У него, правда, сбиты костяшки на руках — после того, как Дазай упал, Чуя еще приложил его об асфальт. Но под перчатками этого не видно. Ненависть Чуи поутихла раньше, чем он прикончил ушлепка, и ей на смену пришла сознательность: что станет с перемирием, если он забьет Дазая до смерти? Пришлось заталкивать больного во всю голову суицидника в машину и везти к доктору. — Что опять сделал этот ненормальный? — спрашивает Ёсано. — Спрыгнул с тринадцатого этажа, — говорит Чуя. — Тогда почему он еще дышит? — спрашивает Куникида. Почему-то Чуе кажется, что у него тоже чешутся руки придушить Дазая. — Я его поймал, — ровным голосом говорит Чуя. — Где-то между вторым и третьим. — Ты сиганул за ним следом?! — переводит Куникида. В голосе его удивление пополам с сожалением: то ли он в шоке, что Чуя спас Дазая, то ли расстроен, что тот не убился, наконец. — Дазай-сан все-таки провернул это?.. — спрашивает мелкий выродок, по совместительству человек-тигр. Вроде бы, Дазай зовет его Ацуши. — Это? — Чуя недобро прищуривается. — Что — это? Этот ублюдок заранее планировал вывалиться из моего окна?! — Двойное самоубийство, — побледневшими губами произносит Ацуши. Вид у него осоловелый. — Дазай-сан все время говорит о том, что хочет совершить двойное самоубийство с прекрасной девушк... — Ацуши осекается под взглядом Чуи. — Ой, извините, я... — Умолкни, — быстро говорит Куникида. Несмотря на грубость тона он словно невзначай заталкивает Ацуши себе за спину, будто Чуя собирается пачкать о него руки. Больно надо. Вместо этого он поворачивается ко все еще бессознательному Дазаю. Ёсано в это время начинает обрабатывать раны. Промывает разбитое ударами Чуи лицо, разрезает рукав — похоже, левая рука Дазая сломана. Чуя наблюдает с растущим недоумением. Когда она начинает разводить гипс, он не выдерживает: — Я думал, что ты можешь лечить любые раны. — Смертельные, — кивает Ёсано. — Но не Дазая. Его дар блокирует любые способности. Мои в том числе. — Но зачем он тогда?.. — беспомощно спрашивает Чуя. — Если знал, что ты не… Ёсано едва заметно качает головой, и блестящие крылья бабочки подрагивают в такт движению. Чуя витиевато ругается. Твою ж, кому он так крупно насолил, что Вселенная подстроила его встречу с Дазаем. — Пойдем, Накахара, — говорит Куникида. — Не стоит мешать Ёсано. Кажется, в его глазах — сочувствие, кажется, он хочет положить руку на плечо. Чуе все это не надо — он задирает подбородок и идет к выходу. В дверях останавливается. — Передайте этому ублюдку: еще раз заявится ко мне без приглашения, я прикончу его. И никакое перемирие его не спасет. 7. — Приветик! От неожиданности Чуя роняет связку ключей. Те с грохотом падают на пол. От металлического брелока в виде катаны — подарка Коё — отлетает украшавший цубу камушек. Чуя закрывает глаза, считает до десяти и открывает. Поворачивается. Дазай сидит на ступеньках, которые ведут вверх по лестнице, и машет правой рукой. Левая — загипсована. С их последней встречи прошло несколько недель. С лица Дазая уже сошли синяки. Выглядит он как обычно — улыбается беззаботно, словно заявился в гости к старому другу. Чуя уже почти привык, что Дазай оттачивает навыки домушника, забираясь в его квартиру через окно. Раз он не заходит, то... — Что на этот раз? — нахмурившись, спрашивает Чуя. — Ты о чем? — Дазай по-птичьи склоняет голову набок. От его жизнерадостной улыбки хочется удавиться. Желание переступить порог собственной квартиры исчезает. — Ты ведь не подложил мне в квартиру бомбу? Слушай, я совсем недавно сделал ремонт, и меньше всего хочу делать его снова. К тому же, моя соседка... — Тебе сложно угодить, — перебивает Дазай, пытается пожать плечами и морщится. — Сам же просил заходить через дверь. — С каких пор ты делаешь то, что я прошу? — Хм, хороший вопрос. И правда, с каких? Ладно, теперь Чуя совсем ничего не понимает. С Дазаем всегда так. И есть в этом ощущении что-то такое, отчего щемит в груди. — Ладно, зачем ты пришел? — спрашивает Чуя, глубоко вдохнув. Он не ожидает услышать ответ, но Дазай его удивляет. Во второй раз за вечер. — Я хочу задать тебе один вопрос. Как только ответишь — тут же уйду. — Один вопрос? — с подозрением переспрашивает Чуя, мысленно перебирая последние дела мафии, которые могли бы представлять для Дазая интерес. Дазай смеется, словно прочитав его мысли по лицу. — Тебе не о чем беспокоиться. Мой вопрос не касается работы. — Ладно, — вздыхает Чуя. С опаской открывает дверь, прислушиваясь к каждому звуку. Когда ничего не происходит, он распахивает дверь до конца и делает Дазаю знак входить первым. На всякий случай. На лице Дазая мелькает веселье, но он никак не комментирует его подозрительность. Послушно заходит, шепчет для проформы «извиняюсь за беспокойство» и снимает на циновке обувь. Он выглядит задумчивым, почти печальным. Чуя хмурится — меланхолия Дазая Осаму никогда не сулила ничего, кроме неприятностей. Чуя спешно разувается, вешает плащ со шляпой на вешалку и проходит вглубь квартиры. Дазай вопреки своим привычкам не пытается вести себя как дома, и это тоже удивляет. — Ждешь особого приглашения? — спрашивает Чуя. — Проходи уже. Чего тебе налить? Виски? — С чего вдруг такой радушный прием? — выгибает бровь Дазай. — Неужели решил наконец поиграть в гостеприимного хозяина? Или мучает совесть из-за моей руки? — Сегодня ты пришел как гость, — пожимает плечами Чуя. — И ни слова про руку. Ты еще легко отделался за свои выходки. — Туше, — говорит Дазай и садится на диван. Любовно проводит кончиками пальцев по темному дереву. — Этот мне нравится гораздо больше. — Да ты, кажется, собой почти гордишься. — Может быть. Фыркнув, Чуя разливает виски по стаканам, кладет в них лед. Садится напротив Дазая, протягивает один стакан ему, другой ставит на кофейный столик перед собой. Если Дазай и удивляется его выбору, то ничем этого не выдает. Какое-то время они молчат. — Ладно, — первым не выдерживает Чуя. — Давай сюда свой вопрос. Дазай медлит. Берет стакан, принюхивается и делает глоток. Кусочки льда с тихим звоном бьются то друг о друга, то о стекло. — Скажи мне, Чуя, — говорит Дазай, рассеянно водя пальцем по кромке стакана. — Почему ты так и не закрыл окно? У Чуи уходит несколько секунд на то, чтобы осознать вложенный в вопрос смысл. Когда это случается, сердце пропускает удар. Взгляд притягивают занавески, едва заметно подрагивающие на ветру. Окно, как всегда, распахнуто настежь. — Что? — непослушными губами спрашивает он. — Почему ты не закрыл окно? — повторяет Дазай. — Ты злился каждый раз, когда я вламывался к тебе, но за все это время так и не закрыл окно. Если бы ты и правда хотел, чтобы я перестал к тебе приходить, — он замолкает, облизывает губы. Потом смотрит Чуе прямо в глаза и продолжает: — Если бы ты и правда этого хотел, то стоило лишь закрыть окно. Но ты снова и снова оставлял его открытым. Как будто ждал меня. — Я… — Чуя хмурится, не зная, что сказать. Он делает глоток, пытаясь выиграть время на раздумья. Льдинки в бокале тревожно постукивают. Мысли, как льдинки, отскакивают друг от друга, не желая собираться. — Я не ждал тебя, — наконец говорит он. — Знаю. — Дазай улыбается. — Но на мой вопрос ты так и не ответил. Чуя снова делает глоток. Виски обжигает горло, дыхание перехватывает, и Чую вдруг накрывает отчаянным желанием снова ощутить прикосновение Дазая — чтобы тот не оставил выбора, чтобы не надо было думать, чтобы осталось лишь желание вывернуться из его хватки. Или сдаться, позволить себе проиграть и просто наслаждаться моментом. Но Дазай лишь внимательно смотрит на него, поигрывая стаканом. — Будто ты отвечаешь на мои вопросы, — говорит Чуя. — Отвечаю, крошка. Каждый раз, когда ты спрашивал, я отвечал. Не моя вина, что ответы отличались от того, что ты хотел услышать. Дазай не врет — и правда же, отвечал, вспоминает Чуя. — Ты все время нес какую-то херню, — говорит он. Слова складываются в предложение медленно и неохотно. — То что-то про свидания и трупы на причале, то про то, что ты соскучился по... — Он обрывается на полуслове, смотрит на Дазая в молчаливом вопросе. Он же не мог говорить тогда всерьез. Не мог ведь. Или? Дазай, поморщившись, пожимает плечами. Чуя залпом выпивает остаток виски и, выдохнув, спрашивает: — Почему ты приходишь ко мне? — Чтобы увидеть тебя. Это правда. Я не увиливаю от ответов, Чуя. А ты? Почему ты не закрыл окно? Щеки заливает румянец — кажется, виски ударил в голову. Чуя отводит взгляд и бормочет: — Ты же, мать его, гений. Сам все знаешь. Не вынуждай меня произносить это вслух. Дазай с тихим стуком ставит стакан на столик и поднимается. — Я действительно знаю о тебе больше, чем другие. Знаю, что ты любишь горький шоколад, знаю, что ненавидишь морепродукты. Знаю, что ты не пьешь виски, хотя, наверное, эта информация уже устарела, — Дазай кивком указывает на стакан Чуи, в котором плавает подтаявший лед. — Знаю, что ты все еще готов доверить мне свою жизнь. Знаю, что больше всего ты не выносишь мои прикосновения. Чуя поднимает взгляд. Дазай улыбается, будто говорит: «Неужели ты думал, я не замечу?». Но сейчас в его улыбке нет ни самодовольства, ни тем более насмешки. Чуя судорожно сглатывает застывший в горле ком. — Еще я знаю, что ты ненавидишь ложь и уходишь от ответа, когда не хочешь говорить правду. Или не можешь. А я не хочу больше ломать тебя. Мне пора, Чуя. Спасибо за выпивку. Он разворачивается и делает шаг к двери. Чуя и правда ненавидит Дазая — тому хватает несколько слов, чтобы перевернуть его мир с ног на голову. Внутри сейчас — водоворот из обрывков мыслей и чувств, и ему до дрожи необходимо время, чтобы осмыслить все сказанное. Ему нужен Дазай — чтобы утишить хаос, царящий внутри. И чертово распахнутое окно тому доказательство. Чуя, наконец, осознает, что снова проиграл: ему нужен Дазай. А Дазаю нужен он, Чуя. И, быть может, в этом поединке нет ни победителя, ни проигравших — только они двое. Стащив перчатку, он смыкает пальцы вокруг ледяной ладони и хватает губами воздух, снова забывая как это — дышать. Дазай смотрит на него с удивлением и, пожалуй, надеждой, но может Чуе так только кажется. Дазай поворачивает кисть, и теперь Чуя ощущает слабое биение его пульса. Так легче сосредоточиться, легче сдаться и, вдохнув наконец полной грудью, произнести: — Останься.