Мой личный палач.

Спустя 5 лет основных событий... Вдалеке виднелся солнечный диск, утопающий в кровавых красках вечернего заката, на фоне которого лениво плыли темные облака, укрывая собой раскаленную до бела звезду. Небесное тело удивительным образом напоминало обручальное кольцо, измазанное в свежей и липкой крови невинной жертвы, павшей игрушкой чьих-то дьявольских истязаний. Крыши низеньких каменных домиков тускнели под плавным напором близкого вечера, а узенькие улочки с вереницей уходящих вглубь домов постепенно теряли свой прежний блеск. Запах горячей свинины, свежих яйц, сырой рыбы и топленого молока дразнил меня, хотя я убеждаю себя в том, что чувство голода еще недавно оказалось забытым. На пустынных просторах маленького города нельзя увидеть процессию многоликой и разношерстной толпы, какую мне доводилось встречать в крупных городах, — место, куда я приехала, скорее походило на какую-нибудь забытую Богом глубинку с ее нетронутыми устоями и мирной, идиллической жизнью. Где-то вдалеке вскрикнула поднимающаяся ввысь птица, и озлобленный ветер нехотя перестал дергать деревянные вывески белых домиков. Вечер мягко уступил право бессмертной ночи, изнывающей от малейшего шума, и призрачная королева вскоре накрыла этот первобытный Рай беспросветной вуалью движением легкой и нежной руки. Неумолимо и беспощадно приближалась тишина; последние огоньки внутри застывших жилищ еще тлели, как тлеют угольки обжигающей «лавы» в самом сердце затухающего костра. Воздух пропитался ночной сыростью, но мой взор был устремлен вперед, на лежащую впереди траву, россыпь уснувших роз и деревьев: окна моего дома выходили на потемневшую лужайку, окруженную бежевым забором. Безмолвие проникало в уши, отзываясь из недр души нарастающим беспокойством. Далее простирались каменные джунгли, — а здесь, у моих ног тьма расступалась — в ней появлялись маленькие живые огоньки, перелетающие с места на место, чтобы найти себе пару. Прекрасные светлячки казались мне вестником чего-то странного, ибо при взгляде на них сердце сжималось и билось в заглушенном крике, словно бы они запугивали слабого человека своим загробным и мелодичным танцем. Совладать с беспокойством было тяжело, и потому я все-таки вернулась обратно в дом, закрыв за собой скрипящую дверь. Выключив свет, я легла на белоснежную поверхность кровати, прикрывая веками уставшие глаза с лопнувшими в них каппилярами и переоделась в одежду для сна. Теперь уже лунный, а не солнечный свет пробивался сквозь щель между гладкими занавесками, и мне почудилось, что что-то не так. Мое сознание пребывало в сладкой неге полусна, и тут я почувствовала, что тиканье настенных часов становится слишком настойчивым: ритмичное, однако возрастающее с каждым разом, оно действовало на меня самым удручающим образом. Вытягивая меня в реальность, оно заставило приподняться на локтях, перебивая сон, и вдруг от того, что представилось моему взору, захотелось поверить, что лучше подавиться собственным языком, чем видеть смутно, но знакомую нависающую фигуру в дальнем углу моей комнаты, взявшуюся неизвестно откуда. Крик забился в горле — высокий парень тихо дышал, и начал неспешными шагами передвигаться по комнате как дикий зверь, загнанный в угол и замирающий при каждой возможности впиться клыками в горло своему противнику. — Неужели… — шепотом произнесла я, исподлобья смотря на Канеки. Его медленная поступь не прекращалась и в завывающей тишине становилась особенно жуткой, — стройную мужскую фигуру и абсолютно белые волосы портил взор глаз, светящихся белым светом как у бешеного волка, предвидевшегося разве что в ненормальных грезах. Он ходил взад-вперед и тихо посмеивался с неестественным, демоническим визгом, от которого кровь стынула в жилах. Я спокойно поднялась и прижалась к спинке холодной кровати, но по телу скатывались соленые, ледяные капли пота, а паника все сильнее дышала во всем моем естестве. Увидеть его снова, восставшего из потустороннего мира, показалось хуже смерти, если есть на свете хоть что-то невыносимее смерти. И вдруг фигура, поражающая своим ростом и безжалостным до сего момента спокойствием ринулась прямо на меня с протянутой рукой, и в свете луны я на миг узрела черные когти, явно не принадлежащие человеку. Поражало последующее спокойствие, с каким продолжал действовать парень, дотрагиваясь ногтями до позвоночника, скрытого под кожей и плотью. Смеяться он перестал, и тут я осознала, какая дьявольская, ужасающая сила скрывается под мниным спокойствием, как под толщей обманчиво тонкой водной глади. Свистящее дыхание раздавалось над самым ухом, а родная и горячая плоть тела чувствовалась даже под черной одеждой, — уголки его губ поднялись вверх, а глаза, кажется, вспыхнули бледным синеватым свечением. До моих ушей долетел пробирающий до дрожи шепот, сравнимый с эхом гробовых склепов: — У твоего личного палача есть способы прекраснее, чем нанесение увечий, — прошептал он мне на ухо, тотчас замолкая. И вдруг, выгнувшись всем своим телом самым неимоверным образом, он опустил взгляд ниже, заставляя меня чувствовать то, чего я совершенно не ожидала. Рука сжимала талию, длинный язык путешествовал по деснам, задевая зубы и щекоча нёбо. Он прижимался своим телом к моему совершенно бесстыдно, вызывая жар внизу, граничащий с мучительным страхом. Ногти впивались в спину, живот, оставляя алые отметины, наполняющиеся кровью. Его мягкие губы терзали мои, и пока я отчаянно силилась скинуть его руки, он усмехнулся, но никаких резких движений делать не стал, вместо этого опустившись еще ниже и повалив меня на кровать весом, который превосходил всякие попытки вырваться на свободу. Кажется, глухие постанывания невозможно было теперь сдерживать, — парень хитрил, поглаживая тыльной стороной ладони оголенное место, которое видеть мне не хотелось из-за стыда и гнева. Он склонился надо мной вплотную и все больше распалял греховное желание, — горячие прикосновения стали невыносимы и я схватила парня за мягкие волосы, притягивая его красивое, но хищное лицо к себе: — Черт бы тебя побрал, Канеки Кен!— выкрикнула я, хотя понимала, что тело теперь жаждет совсем иного. Издевательская улыбка на его лице испарилась, — ее заменили резкие толчки, разливающиеся по моему телу легкой и знакомой истомой. Вскрикнуть мне не дала теплая ладонь, закрывшая мой рот; ногти впились ему в руки и спину, погружаясь до невозможности в плоть. Проклятая иллюзия! Одет, и совершенно никаких движений! Все же медленные толчки начали приносить невиданное прежде наслаждение и все более набирали темп; тепло разливалось по дрожащему телу вместе со сладкой мукой и когда, наконец, мое тело застыло в блаженной агонии, его грудь высоко вздымалась, подобно груди сатанинского отродья: невиданная мощь и сила, звериное ликование виднелись в этих искаженных чертах. — Я скучал, милая… Последнее, что мне удалось увидеть и последнее, за что я расплатилась, встретившись с ним — нещадный, всепожирающий взгляд звездного неба и космических недр, что отражался в глазах, готовых сожрать мою душу…