Нарушение карается...

Тёмные улицы города пусты. Ни одной души не видно под чёрным клочковатым небом. Как только вечер начинает опускать свои тени на крыши домов, как только солнце устало закатывается в карман горизонта — город пустеет. Ни хулиганистых мальчишек, ни запоздалого путника, ни влюблённых парочек — никого не встретишь. Всё замерло, затаило дыхание. Птицы приумолкли в листве деревьев, бродячие собаки попрятались в подворотнях, свободолюбивые кошки, гордо задрав хвосты, скрылись в подвалах — никого. Ни дуновения ветерка, ни доносящихся вечерних разговоров из приоткрытых окон — полнейшая и беспросветная тишина. Да и сами окна плотно закрыты, а люди поспешно задёргивают плотные шторы, чтобы ни малейшего отблеска света не пролилось на мощёную поверхность улицы. Город затихает, на первый взгляд кажется, что он мёртв, покинут всеми обитателями — по какой-то причине люди соблюдают одно-единственное непреложное правило: строго после девяти часов вечера, спрятавшись за крепкими стенами и запертыми дверями, приложив палец к губам, не издавать ни звука. Можно молча пить чай или читать книги, можно вязать или писать картины, можно сочинять красивые истории или обнимать тех, кого любишь. А можно просто спать, если не открыл в себе таланта, а обнимать некого. Главное — соблюдать тишину. Первое правило, прописанное в главной книге законов города: Строгое воздержание против звуков. Нарушение карается. Как карается нарушение, в законе не сказано. Закон никто и никогда не нарушал. Никто не знает, как будет наказан нарушитель, но все знают кем. Проверять желающих нет. Даже на спор. Любопытство тут равняется безрассудству. Поэтому улицы пустеют ровно в девять. Время после девяти — тёмное время. Время тьмы. Тьма материализуется будто из ничего. Постепенно воздух густеет, наливается иссиним мраком, клубящимся, плотным, словно живым. Тьма начинает обход города с главной площади и постепенно заполняет собой все улицы. Дышащее плотное одеяло покрывает собой пространство, исследует каждый уголок, обволакивает дома, скользит резиновыми щупальцами по стёклам. Люди внутри своих квартир вздрагивают от еле слышного скрипа по стеклу, но не издают ни звука. Тишина — залог безопасности. Тишина — и тьма не заинтересуется тем, что внутри. Строгое воздержание против звуков. Нарушение карается. Все знают. И тьма тоже, кажется, следует этому закону. Бесшумно течёт улочками и переулками по одному ей известному маршруту. Заглядывает в канавы, ощупывает закрытые двери и устремляется дальше. Постепенно тьма концентрируется на одной из улиц, замирает, прислушиваясь. Вдоль улицы старинные кованые фонари с тёплым мерцающим светом внутри — единственная освещённая улица города. Кто-то недосмотрел или не заметил оплошности. И фонари на улице зажигаются каждую ночь. Тьма чуть волнуется и, кажется, осматривается кругом. Тьма сгущается, приподнимается, становится выше и плотнее. Старый каменный дом, у которого остановилась тьма, был бы ничем не примечателен, если бы не окна на втором этаже. Яркие, открытые окна, дерзко глядящие в ночь оранжевым электрическим светом. Тьма обволакивает старый дом, ползёт вверх, заклеивая намертво все трещинки на своём пути, растекается у самого края оконной рамы. Внутри комнаты, за письменным столом сидит человек. Он молод, взгляд карих глаз спокоен, губы чуть дрожат в попытке улыбнуться. Он вдыхает ночной воздух, словно ужас, довлеющий над всем городом, его не касается. Он смотрит задумчиво на лист бумаги перед собой, потом переводит взгляд на распахнутое окно. Улыбается своим мыслям. Ерошит на затылке тёмные волосы, разминает длинными музыкальными пальцами мышцы на шее и говорит тихо, вполголоса в пустоту: — Я тебя заждался. Тьма вздрагивает всей поверхностью черной клубящейся резины, стекает вниз по каменной кладке дома, собирается в плотный ком у парадного подъезда, растёт вверх, приобретая очертания человеческого тела. Мгновение спустя у подъезда стоит высокий человек, весь в чёрном, расправляющий плечи и выпрямляющий спину. Откидывает назад тёмно-серые волосы, усмехается, поднимает взгляд к ярко светящемуся окну на втором этаже и входит внутрь. Поднимается, толкает рукой приоткрытую дверь квартиры. Подходит к сидящему за письменным столом и кладёт руку ему на голову. Поглаживает топорщащиеся волосы, наклоняется, целует в макушку: — О чём ты пишешь сегодня? Писатель улыбается, поднимает вверх голову, смотрит в глаза своему гостю, притягивает к себе, к самым губам. — О любви. — Опять о любви? — усмехается гость, легко касаясь губ писателя своими. — Всегда о любви, — подтверждает писатель, — с тех пор, как ты… только о любви. — У тебя красиво выходит о любви, — соглашается гость, накрывая руку писателя своей. — Ты умеешь видеть любовь там, где её не может быть. — Любовь везде, — отвечает писатель, наклоняясь и прижимаясь губами к руке гостя. — Даже в самом центре самой глубокой тьмы есть любовь. — Ты не мог знать тогда. — Я не мог знать тогда, — писатель не противоречит гостю, но добавляет. — Тогда я всего лишь хотел узнать, что чувствуешь, впуская тьму в свой дом. — Нравится нарушать правила? — улыбается гость. — Нравится узнавать что-то новое, — писатель поднимает голову и заглядывает в глаза гостя. — Тем более я тогда так сильно… — Отчаялся, — кивает гость. — Так сильно, что встреча с тьмой не казалась самым страшным? — Да, — вздыхает писатель. — Но оказалось, что тьме… — Тоже одиноко, — гость притягивает писателя к своей груди, и тот удобно устроившись, прикрывает глаза. — Спасибо, — шепчет гость, — что открыл тогда для меня своё окно. Писатель протягивает руку вверх, гладит чужую щёку, губы, затем переплетает пальцы своей руки с пальцами руки гостя. Тот прижимается губами к волосам писателя, закрывает глаза. В их распоряжении вся ночь, до самого утра. С первыми лучами солнца тьма растворяется в утреннем свете. И тогда писатель ложится в свою постель и засыпает. Он спит глубоким и спокойным сном до самого вечера. Каждый вечер, ровно в девять часов, на маленький город надвигается тьма. Плавно и медленно течёт упругими чёрными волнами по улочкам и переулкам, заглядывает в каждый уголок, проверяет каждую запертую дверь. В городе царит непреложное правило: Строгое воздержание против звуков. Нарушение карается. В городе тишина и мрак. И только на одной улице в старом каменном доме, на втором этаже, открытые настежь окна ярко горят тёплым оранжевым светом. Там живёт писатель, который тоже соблюдает правило города: Строгое воздержание против звуков. Потому что счастье любит тишину. Нарушение карается. И тут писатель улыбается. Потому что кара, перед которой в страхе прячется целый город за надежно запертыми дверями, для него стала самым величайшим счастьем, подарив то необходимое каждому, что люди называют любовью.