Раз, два, три

      По стеклам отчаянно барабанил дождь. Капли летели навстречу смерти, разбивались и стекали вниз крохотными речками. Они все падали и падали, разбивались и разбивались, как будто в этом был смысл их коротких жизней — коснуться окна, издав короткий глухой стук, и скатиться вниз, исчезнуть в темном дереве рамы и остаться навсегда позабытыми. Такова была судьба дождинок, рожденных свинцовым небом.       Вода отражала крохотные огоньки свечей. Свечи походили на звезды — небо сейчас затянуто тучами, настоящих не видно. А может, они все просто спустились сюда вместе с каплями, но не погибли, не разбились, а протиснулись в комнату и стали вечными ее пленниками. Анель не знала. Не знала, кто зажег свечи, кто позвал дождь, откуда играла чудесная легкая музыка, заполнявшая сердце густыми горячими чувствами — слезы были так же густы и горячи, и скатывались по щекам подобно каплям дождя. Она знала лишь, что не одна сейчас. Или же не знала, а хотела верить. Она не умела убеждать себя до конца, наверняка, как это получалось, к примеру, у ее брата. Но могла попытаться.       — Раз, два, три, — шепнула себе под нос Анель и шагнула назад.       Затем вбок и вперед. Как учили. Давно-давно, в детстве, словно готовили к балам. Из нее вышла бы прекрасная принцесса. В чудесной белой карете на четверке грациозных лошадей она подъезжала бы к дворцовым воротам. Пышное платье едва коснулось бы земли — и пара мальчиков-пажей подхвалили бы подол, чтобы ничего не смогло испортить такой чудесный звездный вечер.       — Раз, два, три. Раз, два, три, — Анель прикрыла глаза. — Позволь кавалеру вести.       Каблучки бы быстро застучали по мраморной лестнице, и она бы оказалась в богато украшенном зале. Окна поднимаются до потолка, всюду свечи и позолота, на потолке старая, но не менее прекрасная фреска с ангелами, и на паркете те же ангелы: красивые женщины и галантные мужчины. Неподалеку сидит оркестр, в нем много скрипачей и флейтистов, а правит ими седовласый дирижер с накрахмаленным воротничком.       — Раз, два, три, — Руки легко взлетели наверх и замерли чуть выше уровня плеч. — Только бы не сбиться с ритма.       Играет вальс. Конечно же играет вальс! Тот же, что и сейчас: легкий, певучий, но, без всяких сомнений, королевский. Каждый граф подходит к своей графине, каждый барон — к своей баронессе. И к Анель подходит ее, только лишь ее, принц с самыми прекрасными серыми глазами. Он кланяется, как положено, и целует тонкую женскую ладонь. Анель приседает в реверансе и позволяет себе улыбку. Ее принц тоже улыбается, и свет, льющийся из его глаз, затмевает тысячи свечей. Они подходят друг к другу так близко, что слышно биение сердца, и замирают. Теплые пальцы сжимают талию, Анель касается рукой основания шеи. Они стоят — и не могут друг на друга наглядеться. Между ними расстояние в несколько вздохов, но души сплетаются воедино.       — Раз, два, три, — тихо шепчет Анель.       Грэг улыбается.       — Раз, два, три, — повторяет он и с сильной долей ступает вперед.       Анель млеет в его руках, полностью отдается чужой воле, что не позволяла с собой делать никому. Она хочет доверять — нет, она доверяет, и ее принц заслуживает доверие. Они кружатся по залу, и другие пары растворяются, превращаются в звонкие ноты вальса, и в какое-то мгновение Марьер кажется, что она сама уже не более, чем самый тонкий звук самой маленькой флейты. Они кружатся, кружатся, кружатся! — и дождь по стеклам отбивает им ровное «раз, два, три, раз, два, три». Платье шелестит, как пламя свечи, — и Анель смотрит, смотрит в чужие глаза, не в силах оторваться. Губы шепчут, Грэг шепчет вместе с ней.       — Раз, два, три! Раз, два, три!       Они не останавливаются, а зал вокруг меняется, наполняется новыми красками и цветами — и красочными цветами. Анель чувствует сотни запахов незнакомых ей растений, но не может оторваться от любимых глаз. И не хочет — в этих глазах ее цветы, ее музыка, ее жизнь и любовь, ей не нужно ничего больше, кроме его глаз, кроме него. Анель лишь замечает, как переменилась одежда ее принца, как она прекратилась в костюм, и как ее собственное платье стало девственно-белым. Но разве же это имеет значение? Только лишь то, что их танец не прекратится.       В музыку вплетается чей-то голос, но он не мешает — напротив, мелодия становится лишь ярче и прекраснее. Грэг шепчет до трех и отвечает:       — Да.       Анель касается пальцами его щеки и повторяет:       Раз, два, три       — Да.       Вступают фанфары, стучат литавры, пуще заходятся скрипки и флейты. Вальс касается обнаженных душ и сливает их воедино, кружит в вихре и растворяет в самом себе. Сердца бьются в унисон — раз, два, три, раз, два, три — и Анель подается вперед. Серые глаза меркнут, но им на смену идет тепло чужих губ. Она тянется, трепещет и почти касается…       Анель открыла глаза.       В комнате нет никого, кроме нее, свечей и стука капель по окну. Музыки тоже нет. Вернее, нет ничего, что издавало бы ее.       Она рухнула на пол, тревожа огни свечей, и уткнулась в колени, впилась пальцами в виски, попыталась заткнуть уши, но тщетно — мелодия не исчезала. Не исчезало ровное «раз, два, три», не исчезали серые глаза, не исчезала любовь в них.       И не исчезала память о свадьбе, где они танцевали вальс, отсчитывая шепотом ритм и веря в то, что их танец никогда не прервется.