Алое с белым

"Расстояние в жизнь — это так много, долго. Между мной и тобой остается ветер, Между мной и тобой — только слово "где ты?"

Мягкая белая ткань сапог быстро мокнет от еще не просохшей росы. Трава высокая, почти до колен, и приятно пахнет утром и свежестью. Лань Сычжуй идет медленно, обращая внимание и на разлетающихся из-под его ног мелких кузнечиков, и на только раскрывающиеся белые цветы с острогранными лепестками. Они распустятся полностью к полудню, обнажая золотую серединку, и закроются снова, склонившись к земле, стоит солнцу коснуться горизонта. Он слышит шаги рядом с собой, но не поднимает головы. Ему спокойно вот так идти, не разговаривая, хотя молчание — совершенно несвойственная его спутнику черта. У них еще полно времени. Теперь — его много. Время — роскошь. Минуты, часы, дни, месяцы и годы. Сычжуй слишком хорошо знает всему этому цену. На его поясе закреплен мешочек, который лишь наполовину заполнен травами, семенами и соцветиями. Это должен был быть урок, и Лань Цижэнь только руками на него замахал, когда он пришел к нему на рассвете и попросил отпустить за лекарственными растениями с Вэй Усянем. Может, пройдет еще немного времени, и учитель Лань перестанет так реагировать на этого человека. По крайней мере сегодня уже чуть лучше, чем было месяц назад. Сычжуй улыбается своим мыслям и все же поворачивает голову. Вэй Усянь идет с ним бок о бок, склонив голову и прокручивая в пальцах тонкий стебель. В этих цветах нет никакого толка для здоровья, из них даже чайный отвар получается горьким, но учитель Вэй зачем-то сорвал один. Сычжуй не будет отрицать, что они красивые. Бело-золотые, хрупкие на вид, но с очень крепкими стеблями. С губ срывается тихий смешок. — Сычжуй? — Я вспомнил, как госпожа Вэнь Цин просила вас принести ей листья ландышей, а вы принесли целую охапку соцветий. Она так ругалась. Еще хуже, чем за редиску. — Фу, редиска, — говорит Вэй Усянь и морщит нос. — Как вы ее вообще ели тогда? — Она полезная. И мы ели бы ее куда чаще, если бы вы тогда купили семена. — Ты даже такие мелочи помнишь? Сычжуй кивает. Под ребрами бьется ровно и тепло. Память возвращалась урывками, словно кто-то бросил камень в воду, и от него разошлись круги. Сначала маленькие, а потом все больше и больше, они росли, заполняя собой ту пустоту, которая жила в нем столько, сколько он себя помнил. А помнил он когда-то не все. — Учитель Вэй?.. — М? — этот короткий звук теряется в шелесте травы и листьев деревьев. Лань Сычжуй останавливается, и Вэй Усянь проходит еще пару шагов, прежде чем замечает это. Он возвращается обратно, чуть наклоняет голову, чтобы заглянуть в глаза. Вскидывает брови. На нем клановые одежды Гусу Лань. Сначала это было так странно, но со временем все привыкли и к этому. Только красная лента в волосах все такая же яркая и напоминает, что перед ними не просто один из их адептов. Когда они ходят на ночную охоту, Вэй Усянь надевает черное, объясняя это тем, что ему так удобнее и что он даже не представляет, как ученики Гусу Лань умудряются не запачкаться, гоняясь за мертвецами и другими тварями. Даже Лань Цзинъи возвращается без пятен на одежде. Вэй Усянь же вечно находит, чем испачкаться. Чаще всего своей же кровью, потому что показывает ученикам, как делать талисманы. Лента вместе с угольно-черными прядями волос свешивается с его плеча, и Сычжуй невольно тянется к ней, осторожно выпутывая и перебирая в пальцах. Учитель Вэй хмурится. — Что? — Ваша лента… Ханьгуан-цзюнь… я… — Сычжуй вдруг путается в словах, потому что все они вылетают из головы, а во рту пересыхает. Прошло уже два года с тех пор, как он вновь обрел свою семью. Да, неродную по крови, но другой он бы и не пожелал. Ханьгуан-цзюнь воспитывал его, как отец. Вэй Усянь когда-то спас ему жизнь. И он не хотел бы иной судьбы. Да, не раз перед сном он вспоминал ласковые руки бабушки, ее немного дребезжащий голос и запах ее одежды. Как было бы хорошо, не случись всего этого. Не будь тогда Старейшина Илина врагом для всего мира. Врагом, который был для них надеждой, символом веры в лучшее. Защитой. Опорой. Его фамилия — Вэнь. Рос и воспитывался он в клане Гусу Лань, всегда считая себя его адептом. Но была в нем и еще одна часть, которая никогда не принадлежала ни одному клану. — А-Юань, — зовет Вэй Усянь, опуская взгляд на его руку, в которой все еще зажат кончик красной ленты. Сычжуй сжимает ее сильнее и тянет на себя. Отрез шелка шириной в два пальца гладко скользит по прядям, послушно и беспрепятственно спадая на чужое плечо и с него — вниз. Волосы Вэй Усяня рассыпаются тяжелой копной, которую больше ничего не удерживает. Это так легко. Хотя тогда у него не было шелковой ленты. Она была из другой ткани, более плотной и грубой на ощупь, но все получилось так же. — Я так боялся, когда на нас напали, — тихо произносит Сычжуй, не поднимая глаза и глядя на ленту в своих пальцах. — Что вам пришлось практически отдирать меня от себя. Мне было страшно, и я не хотел вас отпускать. И тогда в руки мне попала ваша лента. Она развязалась. Так же, как сейчас. Учитель Вэй не отвечает, и Сычжуй не может заставить себя посмотреть на него. Ему стоило рассказать это уже очень давно. Еще когда он сам узнал все это от Ханьгуан-цзюня. Оставив красный шелк в пальцах, Сычжуй поднимает обе руки и развязывает свою налобную ленту. Выдохнув, он встает рядом с Вэй Усянем, расправляет ее и, держа ее ближе к краю, вскидывает руку так, чтобы ткань было видно на просвет. В том месте, которое он натягивает между пальцами, плотная ткань почти совсем не пропускает солнечные лучи. И кажется чуть иного оттенка. — Что это? — спрашивает рядом учитель Вэй. — Когда Ханьгуан-цзюнь нашел меня на Луаньцзан, у меня в руках была ваша лента. Вэй Усянь протягивает руку к налобной ленте, но пальцы его замирают на небольшом расстоянии от нее. Трогать ее он не станет, и Сычжуй это знает. Чужая рука чуть подрагивает. — И это… — Об этом никто не знает, но Ханьгуан-цзюнь вшил ее в мою налобную ленту. Вот здесь, видите? — Сычжуй гладит большим пальцем плотную ткань, где свет едва ли пробивается сквозь нее. Начинает жечь глаза. Солнце, хоть и утреннее, но все равно яркое. Учитель Вэй молчит, и Сычжуй опускает руки, повязывает ленту снова, поправляет волосы. Красный шелк путается в пальцах и мешает, но он все равно не возвращает его. — Я благодарен Ханьгуан-цзюню за это. Даже когда я не помнил о своем прошлом, оно всегда было со мной. — Да, такое мог сделать только он, — усмехается Вэй Усянь, и его смешок звучит немного наиграно. Сычжуй, наконец, переводит на него взгляд. — Учитель Вэй? Его хлопают по плечу. — Идем, А-Юань, иначе учитель Лань больше не отпустит тебя со мной на урок, — с этими словами Вэй Усянь вытягивает из пальцев Сычжуя свою ленту и, не дожидаясь его, уходит вперед, собирая на ходу волосы в хвост. Сначала Сычжуй чувствует себя неловко. Ему кажется, что он сделал что-то не так. Он обидел его? Вэй Усянь всегда был один. Когда началась осада Луаньцзан, весь родной клан Сычжуя хотел сражаться за него, но он запретил им даже высовываться из пещеры. Сычжую половину жизни снилась уходящая все дальше и дальше фигура в черном, которую поглощал мрак. И сердце во сне разлеталось на осколки, потому что до этого человека было не дотянуться, сколько Сычжуй ни пытался. Никогда не получалось. Он просыпался в слезах. Когда Ханьгуан-цзюнь еще ночевал с ним, потому что он часто болел, он долго плакал, перевесившись через его плечо и не понимая, откуда в нем такая печаль. Такая тоска. Ему раз за разом снился день, когда страшной смертью умер человек, который любил его, как родного сына. Который дал им всем жизнь. Который не был совершенно ничем им обязан, но все равно готов был жить так, как сам никогда не хотел, чтобы дать им защиту. Который жертвовал всем. Сычжуй дотрагивается пальцами до своей налобной ленты в той ее части, где ткань чуть плотнее, чем по всей длине. И бросается вслед за Вэй Усянем. — Учитель Вэй! Вэй Усянь останавливается, но не оборачивается, и Сычжуй ныряет под его правую руку, крепко обнимая сбоку. — Меня бы не было без вас. Через мгновение, которое длится вечность, его обнимают в ответ. К макушке прижимаются теплые губы. Кроме них двоих в этом месте никого нет. Ветер играет высокой травой, и она негромко шуршит, наполняя воздух приятным запахом. Сычжуй утыкается лицом в плечо Вэй Усяня и закрывает глаза. Он делает вид, что не слышит, как тот тихо плачет, потому что этот человек никогда не плачет. И он никому и ни за что об этом не расскажет. Как и о том, что под белой тканью его ленты скрывается ярко-алое. * * * — Лань Чжань, Лань Чжань! Ханьгуан-цзюнь поднимает взгляд, прикрывая книгу, которую читал. Его фигура сбоку подсвечивается закатными лучами, делая его образ еще более неземным. Вэй Усянь улыбается и тянет за кончик его налобной ленты, словно внимание, которое на него обратили, кажется ему недостаточным. — Пойдем сегодня поужинаем в Гусу. Ну пожалуйста, я не могу больше пить этот горький суп! — Ты и так его не пьешь, — спокойно отзывается Ханьгуан-цзюнь. Вэй Усянь морщится и мотает головой, будто только что попробовал упомянутое блюдо. Лань Сычжуй его эмоции разделяет, хотя сам никогда не осмелится сказать об этом кому-то из старших. Только разве что Цзинъи. — Вот именно! А я хочу есть! Лань Чжань, соглашайся, — говорит Вэй Усянь, усаживаясь еще ближе и устраивая голову на плече Ханьгуан-цзюня. — Лань эр-гэгэ. Ну, что скажешь? Сычжуй чувствует, как лицо заливает краска. Он никогда, наверное, не привыкнет к тому, свидетелем чего слишком часто становится. И краснеть с этого тоже не перестанет. Он откладывает флейту, на которой его учил играть Вэй Усянь. — А-Юань, ты не пойдешь с нами? — окликает его учитель Вэй, когда он уже поднимается, чтобы незаметно выскользнуть из комнаты. — Я еще не сказал «да», — отвечает за Сычжуя Ханьгуан-цзюнь. Лицо его ничего не выражает, но Сычжуй знает эту игру слишком хорошо. И даже может сказать, что он улыбается. Или вот-вот сделает это уже заметно. — Но ты же скажешь, верно? — игриво говорит Вэй Усянь и приникает губами к его щеке. — Эм… Нет, идите без меня! — выпаливает Сычжуй, чувствуя, что его лицо сейчас буквально загорится и составит цветом конкуренцию алым краскам за большим окном. Вэй Усянь что-то кричит ему вслед, когда он выскакивает за дверь, едва не споткнувшись. Он любит своих приемных родителей. Но куда лучше для собственного спокойствия делать это на расстоянии.