insomnia

В комнате было холодно. После прошедшего недавно дождя в воздухе витал неприятный аромат сырости, постель уже который раз начинала казаться слишком жёсткой, а изнутри привычно жгло чем-то угольно-горячим — той самой горечью, которая накатывала на него по ночам. Нервно выдохнув, мужчина откинул одеяло и, скрестив перед собой ноги в позе лотоса, постарался выровнять сбившееся дыхание — не вышло. Неудивительно. У него, в принципе, никогда не выходит. Помогает лишь вино, но он, честно, изо всех сил старается не налегать на него, смиренно продолжая мучиться ночами напролёт. До тех пор, пока терпеть станет невыносимо. Цзян Чэн давно страдал бессонницей. Он не вспомнит уже, когда это началось, но по ощущениям — не меньше бесконечности лет назад. За последние годы он практически позабыл, что такое нормальный сон, светлая кожа под глазами и бодрый вид, превратившись в сплошной угрюмый комок нервов, к которому приближаться было опасно — рискни, если жить надоело. На людях он ещё как-то держался, но стоило ему остаться одному в своих покоях, как вновь накатывало это грызущее изо всех сторон чувство. Чувство несправедливости и бесконечной вины. А всё из-за кого? Из-за этого маленького балбеса, которого он готов был придушить голыми руками и которого параллельно с тем любил больше всего на свете. Оно и понятно — он был единственным, кто у него остался, его просто невозможно было не любить. Опустив ноги на холодный пол, Цзян Чэн поднялся с кровати — смысла продолжать попытки погрузиться в сон не было, всё равно ничего не выйдет. Разумнее было бы потратить это время с пользой, занявшись своими обязанностями. Затянув халат покрепче, мужчина хмыкнул. Середина ночи — самое время. Глаза уже давно привыкли к темноте, поэтому зажигать свечи он не стал — доберётся и так. В коридорах было пусто. Естественно, до рассвета ведь ещё несколько часов. Пожалуй, для людей, не страдающих подобными проблемами, такая гробовая тишина была бы крайне необычной, а кому-то, возможно, и вовсе казалась бы давящей, но глава ордена Юнь Мэн Цзян уже несколько лет как свыкся с этой ночной пустотой. Да настолько, что она казалась ему родной, а дневной шум и суматоха временами даже раздражали. Хотя его всегда что-то раздражает, так что в этом ничего удивительного нет. Дорога до кабинета лежала мимо комнаты человека, являющегося главной причиной его проблем со сном, из-за чего Цзян Чэн терпеть не мог свои ночные посиделки с важными делами, ведь каждый раз, тихо продвигаясь в темноте, было чертовски трудно взять и пройти мимо. Он старался. Он, правда, старался, прикладывал все усилия, но… проигрывал. Всегда. И в этот раз тоже. В ночной тишине скрип зубов показался слишком громким, как и короткий, какой-то обречённый выдох. Пора бы заканчивать всё это. Но вместо этого он аккуратно толкает деревянную дверь и тихими шагами проходит в комнату, где погасающими огнями постепенно затухали свечи. А-Лин боялся темноты. Он никогда никому в этом не признавался, потому что не хотел слышать в ответ унизительный смех от сверстников и видеть сдержанные улыбки взрослых. Потому что не хотел, чтобы потом, узнав об этом, все начали переговариваться о том, что юная госпожа ещё нежнее, чем они могли подумать. Люди глупы и порицают за страхи, с которыми справиться временами бывает невозможно. Поэтому об этом знал лишь его дядя и несколько служанок, которые периодически заглядывали к нему в комнату и, убедившись, что племянник их господина уже уснул, тушили зажжённые свечи, опасаясь пожара. Однако сегодня свечи ещё горели, что говорило либо о невнимательности служанок, которых стоило отругать за их промах, либо о беспокойном сне Цзинь Лина. Потушив мельтешащие огоньки свечей, мужчина аккуратно опустился рядом с постелью племянника, стараясь не шуметь: если А-Лин и впрямь тяжело засыпал сегодня, то его сон должен быть не слишком крепок, это он помнил ещё с тех времён, когда мальчик был совсем маленьким. Тогда он нередко просился поспать с ним, боясь ночных духов, или просто умолял посидеть рядом до тех пор, пока полностью не погрузится в сон. Цзян Чэн улыбнулся. Воспоминания о детстве племянника почему-то всегда грели ему душу и покалывали приятной ностальгией где-то в районе сердца. Его племянник был очаровательным ребёнком: хоть и капризным, но при этом до жути милым, любопытным и смышлёным; трудно было сыскать человека, не любившего юного наследника. И Цзян Чэн любил. Любил даже больше, чем требовалось, вот только свою любовь он выражать не умел — его этому не учили. Его забота была в строгости, а нежность — в стальном тоне и остром взгляде. И это сделало из него того, кем он сейчас есть: эмоционально истощённого человека с извечными синяками под глазами. А Цзинь Лин и не знал. Даже и не догадывался, что каждый раз, грозясь сломать ему какую-нибудь конечность за очередной промах, его дядя скрывался в своих покоях, где сползал спиной по двери и сжимал кулаки от злости к самому себе. Он бесчеловечно ломал совсем нежного ребёнка, которому нужна была любовь, а не то, чем он был окружён с детства. Но он не умел по-другому. А ещё — боялся. Боялся потерять то, что так ему дорого. Боялся, что, оказавшись вдали от него, пухлощёкий ребёнок с большими глазами не сможет себя защитить. Цзян Чэн бы этого не пережил, нет. За свою жизнь он потерял слишком много, потерять Цзинь Лина он просто не мог. Он чувствовал себя преступником. Приходя в эту комнату и подолгу сидя возле спящего племянника, он чувствовал себя вором, покусившимся на что-то сакральное, что-то, что принадлежать ему не должно было. Но это всё, что он может себе позволить. Глоток воздуха для трепещущего сердца и трясущихся от усталости рук. Длинные пальцы скользнули по гладкой щеке. Огладили спутавшиеся пряди каштановых волос и заправили одну из них за оттопыренное ухо, которое, почему-то, казалось ему очень трогательным, но никак не смешным. А-Лин вообще был до ужаса трогательным: слишком милым и очаровательным. Однако, несмотря на это, у него всё же был крутой нрав и твёрдый характер — дядино воспитание сделало своё дело. Вот только сам дядя не мог сказать — хорошо это или плохо, он уже давно запутался в своих мыслях и чувствах. Кожа его лица была очень гладкой и приятно мягкой, почти такой же, как и в детстве. Временами мужчине казалось, что стоит ему подвинуться чуть ближе, и он услышит тот тонкий молочный аромат, которым мальчик пах, когда был совсем маленьким, и которым, наверное, пахнут все дети — он точно не знал, до других детей ему дела не было. Не удержавшись, Цзян Чэн коснулся сухими губами бледного лба, борясь с желанием спуститься ниже. Ему не следует переступать черту. Цзян Чэну казалось, что сидеть здесь он может бесконечно: вот так вот просто смотреть на спящего племянника и давить в себе едкую горечь, упиваясь нежными чертами его лица. Лица, которое он нередко заставлял покрываться слезами. Лица, которое из-за него так часто было искажено обидой и виною. Но у всего должен быть предел, верно? Именно поэтому каждую ночь он брал себя в руки: сцеплял пальцы в кулаки и, давя в себе желание просидеть так до утра, поднимался на ноги, направляясь к выходу из покоев Цзинь Лина — не оборачиваясь, иначе останется. В этот раз это было трудно. Труднее обычного. Его напряжение добегало края – видимо, сегодня без вина не обойтись. Цзинь Лин не спал уже какую ночь. Похоже, проблема дяди передалась и ему, и он совершенно не знал, как с этим бороться — впустую ворочался, сбивая в ком одеяло, да лежал с закрытыми глазами, надеясь, что рано или поздно сон придёт к нему. Но он не приходил. В отличие от дяди. Юный наследник и подумать не мог, что каждую ночь, страдая от бессонницы, Цзян Чэн заглядывает к нему в покои и подолгу сидит около него, молча раздумывая над чем-то. Иногда он мог касаться его лица или, как сегодня, оставлять целомудренный поцелуй в центре лба, лёгкий и невесомый. Цзинь Лин не знал, что это могло значить, ведь даже в детстве дядя никогда не проявлял к нему и капли нежности, которой ему так хотелось. По крайней мере, ему так казалось. Разлепив тяжёлые от усталости веки, юноша сполз с постели и, стуча босыми пятками по полу, направился туда, откуда блёклым мерцанием виднелись зажжённые свечи — наверняка Цзян Чэн опять разбирал бумаги, бросив попытки уснуть. Идти по тёмным коридорам было страшно, и даже отблески лунного света не будили в нём чувство спокойствия. Он презирал этот детский страх, но побороть его никак не мог — бесконечные попытки заканчивались неудачей, и он, трясясь от накатившей паники, мчался зажигать свечи. До кабинета дяди было не так и далеко, но этот путь показался ему вечностью, и, если бы не тонкая полоска света, рассекающая пол коридора из-под закрытой двери, он бы наверняка забился в истерике, перебудив всех спящих. Однако, как оказалось, страх темноты был ничем в сравнении со страхом перед главой Ордена. Что он ему скажет? Как объяснит причину ночного визита? Получит ли разрешение войти или будет выставлен за дверь с очередным обещанием переломать ноги? Сначала мальчик думал постучать, но быстро распрощался с этой мыслью, ведь дядя мог подумать, что это кто-нибудь из прислуги, и тогда точно велел бы идти куда подальше. Дверь поддалась легко, и он сразу же переступил порог, оказываясь в хорошо освещённом помещении — к счастью, дядя всё же берёг зрение и не жалел свечей. Тёмные брови нахмурились и привычный острый взгляд обратился ко входу, где, неуверенно теребя широкие рукава халата, с растрёпанными волосами и уставшими глазами стоял Цзинь Лин. — Чего не спишь? — это звучало грубее, чем должно было. — Я… Проснулся от хлопка двери, — быстро сообразил мальчик, стараясь скрыть от дяди то, что всё это время он не спал. — Наверное, Ки заходила потушить свечи. Цзян Чэн бегло отвернулся и тяжело сглотнул. Прекрасно, его тайна была практически раскрыта. Юноша мялся, стоя на пороге: всё же, зайти ему никто не разрешал. Его взгляд скользил по кабинету, в котором, как всегда, царил полный порядок — у Цзян Чэна иначе не бывало, он не переносил бардака ни в голове, ни в вещах, что его окружали. Поэтому Цзинь Лин ни капли не удивился ровным рядам свёртков и аккуратным стопкам книг, удивился лишь объёмному бокалу и круглому бочонку. Дядя опять налегал на вино. Он не раз замечал за ним подобное, но смиренно молчал, зная, что в ответ на свои расспросы и просьбы перестать получит лишь хмурый взгляд и колкую фразу о том, что это не его дело. Однако просто так закрыть на это глаза он не мог: дядя раньше редко баловал себя хмельными напитками и всегда внимательно следил за своим здоровьем, чего нельзя было сказать о нём сейчас. И А-Лина это напрягало. Он не мог знать, в чём причина таких изменений, но чёртово подсознание кричало ему о том, что всё дело в нём. Вот только толковал он это всё неверно, думая, что дядя нервничает из-за того, что он растёт сплошным разочарованием — дело-то было совсем в другом. — Дядя, — неуверенно отозвался мальчик, но Цзян Чэн продолжал что-то писать, не обращая на него никакого внимания. Тогда Цзинь Лин набрался смелости и, быстро преодолев необходимое расстояние, опустился прямо рядом с сосредоточенным (по крайней мере, именно так он старался сейчас выглядеть) мужчиной. В конце концов, разве он не его племянник? Разве он не имеет права провести хоть немного времени со своим дядей, чьё состояние в последнее время его крайне волновало? Цзян Чэн показательно цокнул и, отложив кисть, повернулся к неуверенно теребящему пояс халата племяннику. Стоит сказать, что в тусклом свете свечей он выглядел просто потрясающе. — Я, кажется, не приглашал тебя войти. — Но, дядя… — Иди к себе. — Но… — Ты чего-то не понял? Он выглядел рассерженным и, наверное, разумнее было бы действительно прислушаться к его словам и уйти куда подальше, но Цзинь Лин не собирался к нему прислушиваться. Цзян Чэн был для него единственным близким человеком, которого он любил и о котором всегда беспокоился. Поэтому больше оставлять его наедине с вином юноша не собирался. — Ты снова пьёшь. Брови мужчины вновь привычно нахмурились, однако сейчас этот жест выражал вовсе не недовольство, а удивление. А-Лин заметил? И он… беспокоится? — Я немного. Наверное, всё же стоило продолжить настаивать на том, чтобы племянник покинул комнату, но осознание того, что он за него переживает, не позволяло Цзян Чэну поступить так с единственным заботящимся о нём человеком. Его броня постепенно рушится. Он проигрывает. — Тебя что-то тревожит? Я беспокоюсь! — голос Цзинь Лина был и впрямь взволнован. — Всё в порядке. Это, конечно же, ложь. Не станет ведь он говорить ему правду, вздор какой! — Нет же, дядя, ты… — Я же сказал, что всё в порядке, ты когда-нибудь научишься меня слушать?! На глазах у Цзинь Лина выступили слёзы. Вот так всегда: он приходит, желая получить хотя бы каплю семейного тепла, которого он был лишён, а дядя отталкивает, даже не желая подпускать к себе. Он не винил его, нет. Цзян Чэн был таким человеком — жёстким и непоколебимым, и то, что ему пришлось пережить, лишь укрепило эти качества в нём. Но временами так хотелось чувствовать себя нужным, чувствовать тепло, которое должно царить в каждой семье, получать родительскую заботу, чего ему познать было не суждено. Выходя в город, он всегда с щемящей завистью наблюдал за детьми, державшими руку своей матери или прижимавшимся к боку отца; смотрел, как нежные материнские пальцы утирают слёзы и треплют по волосам, успокаивая. У него не было ни отца, ни матери, и он всегда мечтал узнать, каково это — иметь настоящую семью. Он знал, что дядя старался, знал, что, несмотря ни на что, любил его, знал, что ему пришлось многим пожертвовать ради него, но… Этого было мало. Бледные щёки быстро стали влажными, а из приоткрытых губ вырвался тихий всхлип. Цзян Чэн вздохнул и мысленно выпустил в самого себя сотню стрел — он опять довёл до слёз самого важного человека в своей жизни. — А-Лин? Но вместо какого-либо ответа он получил крепко сцепленные под грудью руки и растрёпанную макушку на своём плече. — Почему? Почему ты всегда такой? Он растерялся. Наверное, стоило запустить пальцы в тёмные волосы и прижать всхлипывающего мальчика поближе, но тогда он мог не сдержаться. Мог собственноручно разрушить выстраиваемые годами барьеры, которые должны были крепко держать внутри то, что никогда не должно было вырваться наружу. Поэтому он, чувствуя неприятное покалывание в быстро бьющемся сердце, одним движением отцепил худые руки, отодвигаясь дальше. — Я, кажется, сказал тебе идти к себе. В комнате раздался ещё один всхлип — громкий и надрывный, а после он вновь остался один. А-Лин убежал, стуча голыми стопами по деревянному полу. Цзян Чэн зарылся руками в распущенные и бесконечно лезшие в глаза волосы, крепко сжимая их у корней, но больше никакая физическая боль не могла перекрыть ту, что была внутри него. Сквозь незакрытую дверь проникал холодный ночной ветер, вот только теперь он ни капли не отвлекал: всё, о чём он мог думать, вращалось лишь вокруг Цзинь Лина. Казалось даже, что скажи ему кто-нибудь, что на пороге его дома стоит восставший брат, он даже не обратит на это никакого внимания — всё сейчас было неважно. Мужчина осушил по-прежнему полный бокал и усмехнулся. И как он докатился до такого? Топит в вине чувства к своему племяннику. Превосходно. Дорога до комнаты Цзинь Лина была долгой: он пытался собраться с мыслями и продумать все слова, но… Стоило ему увидеть свернувшегося в непонятной позе и закутанного в одеяло племянника, из груди которого вырывались тихие всхлипы, как всё, что он выстраивал у себя в голове в одну цепочку, резко испарилось; рассыпалось, как и его жизнь много лет назад. — А-Лин, — он присел на край постели и невесомо провёл рукой по его волосам, боясь, что племянник может оттолкнуть. — Прости, я не хотел перегибать. — Ты всегда перегибаешь! Всегда! И не поспоришь ведь, верно? — А-Лин, я… — он хотел сказать что-нибудь ещё, хотел сгладить ситуацию, но достигшего пика своего терпения юношу уже было не остановить. — Я всё понимаю, правда. Но иногда я так устаю от того, что мне даже обнять некого. Я думал, что это осталось в детстве, но нет, мне по-прежнему не хватает того, что есть у всех детей, понимаешь? О, он его понимал. Прекрасно понимал. Ему не хватало родителей. — Я не виню тебя ни в чём, но… Договорить ему не дали тёплые руки, прижавшие его к крепкой груди. Цзинь Лин проглотил всё то, что хотел сказать, заменяя слова очередным всхлипом. Его подрагивающие ладони неуверенно легли на напряжённые плечи, обнимая дядю в ответ. — Меня не учили заботе, А-Лин. Мне не показывали, как нужно проявлять любовь. Я знаю, что тебе этого не хватает, но я, правда, не умею иначе. Всё, что я могу, — это учить тебя. Ты не понимаешь этого, но это и есть моя забота, ведь я не всегда буду рядом, чтобы защитить тебя. Эти слова звучали болезненно. Слишком болезненно для юного наследника, который больше всего на свете боялся потерять и Цзян Чэна. — Не говори так! — Ты ведь и сам понимаешь, что это так, — смуглые пальцы прочертили линию от виска до затылка и утонули в каштановых прядях, опуская голову племянника на покрытое тканью халата плечо. Он не хотел понимать. Он был взрослым и умным парнем, но он, чёрт возьми, не хотел этого понимать. Разве сможет он жить без дяди? Разве сможет он оставаться самим собой, зная, что он совершенно один? — Я хочу, чтобы ты всегда был рядом. — Я тоже хочу, А-Лин. Я тоже. Они больше ни о чём не говорили: слова совершенно не лезли из горла, да и лишними они сейчас были. Цзинь Лин постепенно успокаивался, стараясь стереть из мыслей слова дяди, стараясь не думать о том, что в один момент ему действительно придётся остаться совершенно одному в этом мире, жизни в котором он не представлял без Цзян Чэна. Мужчина не знал, сколько они так просидели. Было просто приятно и до неимоверности хорошо ощущать телом тепло полулежащего на нём племянника и массировать пальцами кожу затылка, слушая ровное дыхание. Он бы и дальше мог так сидеть, но тело Цзинь Лина стало совершенно расслабленным, и, опустив взгляд вниз, глава Юнь Мэн Цзян улыбнулся: мальчик уснул. Он знал, что ему стоило аккуратно переложить А-Лина на мягкие подушки и идти к себе. Знал, что нужно было накрыть его одеялом и больше не возвращаться в эти покои. Ведь так было бы правильнее, ведь так все его стены были бы целы. Но вместо этого он устроился рядом с племянником, чувствуя какое-то странное облегчение — сегодня он может себе это позволить. Этой ночью он впервые за многие годы смог крепко заснуть. И Цзян Чэн готов был поспорить, что дело было вовсе не в вине.