Коробка и Туров

Однажды Костя перестал выходить из дома. За порогом сгущалась тьма. Там простирался задверный мир, полный мрачных чудес. Там в переулках затаились звери, живущие на ощупь и жертв определяющие по запаху. За дверью жил Город. Город-судья, который однажды решил, что Костя перед ним виноват и натравил на него зверей, всех — на одного. Звери принюхивались, подбираясь к порогу. Город наблюдал. То и дело Костя носился к входной двери и проверял, надёжно ли закрыл, ручку дёргал, пока не услышит глухой стук, провозглашающий — заперто. Мир за пределами квартиры вновь казался далёким, а дом — твердыней, недостижимой злу. В задверном мире существовали законы, неподвластные человеку; только квартира в две комнаты: спальню и кухню-гостиную, — была у Кости во власти. А вот мысли давно отказались ему подчиняться, и только одна кружила над виском — если поддерживать порядок дома, то однажды он станет порядком в голове. Костя ждал, когда мысли соберутся в единый клубок, когда отыщется нужное знание, чтобы вытянуть себя из темноты. Часами натирал плиту «Чистином», отчего руки, прежде нежные, покрылись мозолями. Средство просачивалось под ногти, щипало заусенцы. Костя продолжал, оправдывая мелкие болезненные ранки тем, что друзья могут плохо подумать о нём, заметив хоть одну пылинку. Сильнее того, задверного мира, Костя боялся оставаться один. В одиночестве мысли сгущались чернилами, и рисунки наполнялись мистическими фигурами из широких черных линий, а потом размывались, больше не собирались в формы и вместе с мятым листом летели в урну. Когда Костя уходил из колледжа, то не сказал даже матери: испугался, что та лишит свободной квартиры и будет каждый день зудеть над ухом о том, что её тупой сын не смог справиться с учебой, как не смог и в иных областях хоть чуточку преуспеть, то есть — нормальным стать, «как все». Квартиру мать не посещала, звонила раз в неделю, чтобы выдавить пару рядовых вопросов о том «как дела» и бросить трубку. А Костя думал: и хорошо, что она не приходит, с порога каждое пятнышко на ламинате занесла бы в разряд вселенских катастроф, не заметив, что пол блестит и сочится запахом хлорки. Чтобы отбиться от тревожных мыслей, Костя включал телевизор на полную громкость, «Пятницу», «Че» или иной ненавязчивый трындеж с пестрой картинкой. Вновь брался за уборку, носился к входной двери, дергал ручку, переключал канал. Так тянулся день до вечера. Вечером приходили пацаны. Впуская в квартиру посторонних людей, Костя забывал о преследующем его ужасе, его увлекало иное — спокойствие, смех, острые фразочки и дискуссии. Посторонних — да разве впустил бы, совсем чужих, из зловещего мира, разве сам притворил бы им двери? Нет, то были друзья. Первым приходил Дэн, который поступил на первый курс, когда Костю отчислили. Но не на дизайн — на программирование, хоть и был драматургом в душе. Дэн, в общем-то, и внешне напоминал типичного программиста: невысокий, худощавый, в черном худи и очках, занимающих треть лица. Вторую треть занимал высокий лоб, увенчанный взъерошенным хохолком, и хохолок этот дрожал, когда Дэна называли Данилой. — Я сегодня тебе принес не букет из пышных роз, — проговорил Дэн с порога и протянул пакет с овсянкой, соком и табаком, а Костя, выхватив пакет, скупо ответил: — Спасибо, руки помой. После шести пришел Дима. Его однажды притащил Дэн, прямо с улицы: высокомерного, мрачного, слепок дождливых улиц, а не человека. Дима пугал Костю лисьими, беспокойными глазами, до тех пор, пока Костя не разглядел прядь седых волос на его затылке. А потом осмелился угоститься его чаем, по звучанию напоминающем нечто более тяжелое, потому подозрительное. — Это ДХП, па-ца-ны, — гнусаво воскликнул Дима, покручивая в руках пакетик чая. — Один пролив — и лярвы закружатся у тебя над головой… — Руки помой сначала, лярва, — ответил Костя. — А я еще тебе щетку зубную принес… — Опять? — буркнул Костя, но принял подарок: щетки стирались за неделю в лоскуты, вместе с деснами. А потом, раскинувшись на горчичном диване в кухне-гостиной, они пили чай и передавали по кругу кальянный мундштук. Так умело отдыхать от безделья лишь «Золотое трио Потерянных мальчишек Изумрудного города». Дима предложил заказать пиццу, даже сквозь грохот басов заслышав, как у Кости урчит в животе. Только он и мог, и в этом предложении таилось столько неоднозначности — и забота о том, чтобы Костя поел, и парадно-выходной, почти торжественный звонок в доставку, когда до Мака дойти — метров пятнадцать. Костя ощутил начало конца, когда представил, что произойдет с пиццей после того, как ее разделят на кусочки и съедят. Вообразил, куда денутся крошки — а крошки окажутся под ногами и между диванных подушечек. А коробку как всегда никто не захочет выкидывать. И закружились перед глазами грязь, мусор, крошки. Беспорядок. Хаос. Костя не любил то, что от него не зависело, все неподконтрольное, иррациональное. Он боялся того, чем не мог управлять. С другой стороны, Костя не хотел выглядеть занудой и портить ребятам выходной — ведь не просто так они пришли к нему, что-то особенное для себя, находили в его неоновой двушке. — Окей, чур мне пепперони, — сказал Костя. — А убираться вам. Друзья согласились с лёгкостью, но лишь на словах. Кто-то небольшой, сродни мелкому хищнику, царапался у Кости внутри, когда перед ним возникали картины ближайшего будущего, хотя никто еще даже не позвонил курьеру. Когда пиццу наконец привезли, Костя занимался кальяном. Новый табак обладал лёгким запахом манго и аниса, как тот, что однажды приносил Федя Сорокин. Потом включили чужой стрим в записи и тихо грызли горячие кусочки с мягким сыром, который то льнул к днищу коробки, то в руках отрывался от теста вместе с колбасой и падал на штанины. — Пацаны, я тут понял, что мы, типа, сами как пицца, — сказал Костя, и все замерли в предвкушении занятной шутки. — Типа, не каждый может позволить. Нет, это я не пошутил, это… — Ты добавить забыл, что корочка сухая, а все остальное — жирное, — усмехнулся Дима. — Ай, это же я. От пиццы быстро ничего не осталось, кроме коробки из серо-коричневого плотного картона, усыпанной пятнами жира и кусочками прилипшего пармезана. Ушел кальян и отправился в угол, чтобы не заслонять экран домашнего кинотеатра. Коробку тоже положили с глаз долой — на барную стойку, служившую частью кухонного гарнитура. И все бы провели вечер за болтовней и локальными шуточками, и веселились бы до утра, если бы Костя вдруг не напомнил: — Пацаны, так кто коробку выкидывать будет? — Я — не, — Дима развел руками. — Я вообще домой пойду, мне это… в школу надо. Завтра, не сейчас. — Не, мне еще на карете мотаться минут сорок, так что пора уже, — поддакнул Дэн. — Так что мы пошли, — Дима схватил Дэна за рукав и поволок в сторону прихожей. — Милый друг, не скучай… Костя помчался в проход и перегородил дверь, раскинув руки. — А ну, стоять! — вскричал он. — Взяли коробку — и потащили. — Сам иди, — ответил Дэн. — Что мне, делать больше нечего? Я табак покупал… — А я — волонтер! — показав кончик языка, добавил Дима. — И чай с меня. И на пиццу все скинулись. — Пацаны, вы совсем? — Костя затрясся, то и дело бросая взгляды в сторону коробки. — Я ж из дома не выхожу. — Вот тебе и мотивация, — усмехнулся Дима. — Давай, щечки сдуй. — Никто. Никуда. Не. Пойдет, — отчеканил Костя. — Пока кто-нибудь из вас не выкинет коробку, тупые вы овощи. — Мы теперь что, — начал Дэн, потом, выждав паузу, добавил театральным басом: — заложники твоего ОКР? — Да, — буркнул Костя. — Можно было бы и смириться уже. Ребята немного поворчали в прихожей, после чего вновь расселись на диване, лениво поглядывая на коробку, которую Костя положил на журнальный столик, так, чтобы все собрались вокруг нее. Дэн отвернулся, зарывшись в содержимое смартфона, принялся что-то строчить, тем самым демонстрируя пренебрежение к ситуации. Дима пристально вглядывался в коробку, иногда переводя взгляд на Костю. Костя сидел, насупившись, разнимая скрещенные на груди руки лишь для того, чтобы убирать выбивающиеся из ободка кудри, которые противно щекотали лицо. Порой он с обидой оборачивался к пацанам, хмыкал и бурчал себе под нос. — Есть индейка, короче, — подал голос Дима. — Давай ее разрежем и в мусорку бросим обычную? — А пакет кто выносить будет? — проворчал Костя. — Ла-а-дно, — протянул Дима. — Может, совсем на мелкие кусочки… и нафиг в унитаз? — Ага, чтобы он засорился и… затопил соседей. Или… пришлось бы вызывать какого-нибудь бухого сантехника. Или вонища будет стоять, классно, — огласил все версии Костя, вздрагивая при упоминании каждой. — Даниссимо! Твои версии? — Че? — лениво отозвался Дэн, не выпуская смартфон из рук. — Ну, давайте напишем девчонкам в Тиндере. — Нафига? — одновременно спросили Дима и Костя. Но Дима быстро догадался, даже запрыгал от восторга, подтянувшись к Дэну поближе и стискивая его в объятиях. — Ну, даешь стране угля! — А я не понял, — признался Костя. — Короче, — заговорил Дима, состроив важную гримасу на обычно насмешливом лице. — Выцепим кого-нибудь, кто может сейчас приехать. Вот прям щас, ага. Пообещаем бомбическую вечерину… Ну, а потом скажем, что надо сначала мусор вынести, типа, у нас тут закрытое заведение только для богемы, но надо проявить себя. — Да come on, кто на это вообще купится? — скептично произнес Костя. — Рискнем? Все сели вокруг Дэна в круг, заглядывая в его телефон. Совместным трудом пробивали девушек, находящихся ближе всего, более неформальных и дерзких, таких, чтобы точно согласились на спонтанную вылазку в Изумрудный. Наконец отыскали совместный аккаунт двух подруг-би, украсивших страничку парой фоток с энергетиками, в том числе алкогольными. У одной, Оли, были волосы стрижены почти под ноль, вторая, Таня, гордилась яркой лиловой шевелюрой; на лица никто внимания не обратил. — Ну че, зовем? — подмигнул Дима. — Пусть купят пожрать только, — ответил Костя и кинул на Дэна укоризненный взгляд: — Нормально, а не овсянку какую-нибудь. — Так тебе коробку выкинуть или обеспечить достойное существование? — спросил Дима. — Ну, я практичный человек, — начал Костя, но его оборвали дружным гоготом. — Вообще с вами больше не буду дружить, вонючки. — Сам вонючка, — ответил Дима. — Я пишу… написал, — сказал Дэн. Через минуту огласил: — Уже ответили. — Че, че пишут? — заглянул Дима ему через плечо. — Скажи, что у нас тут секта. — Никакая тут не секта, come on! — закричал Костя. — Нормально сидим, скажи… — Напиши, что у нас крутой стример есть, который воду продает, в которой моется, — предложил Дима. Костя стукнул его по коленке. — Ладно, этот бизнес-проект пока в разработке. — Ты посмотри на него, посмотри, щас он тебе такой проект разработает… — усмехнулся Дэн, поймав негодующий взгляд Кости. — Короче. Я написал, что у нас культурная программа на вечер: чай, кальян, музычка. — Резиновые утки, — добавил к списку Дима. — Тысячи их. — Пацаны… их же придется как-то развлекать… — задумчиво отозвался Костя. — Уток?! — хором ответили пацаны и заржали, переходя на почти крякающие звуки. — Часики-то тикают, надо что-то решать, — серьезно сказал Дэн. — А то мы отсюда никогда не выйдем. — В общем, пиши: у нас есть кудрявая гусеница… — Дима посмотрел на Костю, а Костя от волнения начал ощущать холодок и зарылся в плед по шею. — Нет, не пиши. Meh. Короче, скажи, что там в самом начале хотел, чай там, музыка, хватит. Или нет… напиши, что у нас волонтерская программа, психологически реабилитируем хикканов. О, пусть Туров станцует. — Танец маленьких утят? — уточнил Дэн.  — Если я станцую, то только на твоих костях, — проворчал Костя, а потом сам неожиданно рассмеялся. — Да what the fuck, каламбурочная открыта. С горем пополам они сумели пригласить девушек к себе. Долго ждали, успев заварить новый чай, потому что ДХП давно закончился, и перезабить кальян. Для антуража включили медитативную музыку, и квартира поплыла, утопая в неровных ритмах и дыме, и действительно обрела схожесть с тайным собранием посвященных в тайны Вселенной; Костя обычно не думал о высоком, напротив, держался ближе к земле, и потому то и дело смотрел на пустую коробку, будто в коробке сосредоточилась вся его жизнь. Затрезвонил домофон, и Костя метнулся, чтобы открыть, по привычке ничего не спрашивая и не отвечая: просто щелкнул кнопкой, а сам встал у зеркала в середине шкафа-купе, и снимал, поправлял ободок, чтобы не выглядеть взбалмошным и несчастным, как обычно. Думал: так будет больше шансов, что незнакомые девушки действительно вынесут коробку, а потом еще и останутся. Входную дверь он оставил открытой, и на пороге вскоре объявились долгожданные Оля и Таня, в нелепых парках и шапках с помпонами, на которых налипли хлопья снега. — Мы туда попали? — спросила Таня, вслушиваясь в музыку и покашливая от дыма. — Ага, видимо, туда. — Меркулов! — крикнул Костя, а сам отошел на кухню, к холодильнику. — Разбирайся. Дима подскочил с дивана, где сидел, лениво перебирая струны укулеле. Встретил девушек на пороге и сказал важным голосом: — Короче, раздеваться не спешим, — он подмигнул. — Сначала — проверка, достойны ли вы стать… членами, — Дима усмехнулся в кулак. — Членами чайного братства. — Че? — буркнула более крепко слаженная Оля. — Короче, выкиньте и возвращайтесь. — Дима протянул им коробку. — Я серьезно. Девушки переглянулись, точно не понимая, смеяться им или возмущаться. Они в целом выглядели растерянными, но, к счастью, не боялись зайти за порог. Они что-то шептали друг другу на ухо под шапкой, а после Таня подала голос: — Мальчики, вы долбоебы? — Это была шутка! — Дима щелкнул пальцами и откинул коробку подальше. — Можем взять еще пиццы. — Не, мы поели, — ответила Таня. — Тут, в «Маке». К счастью, девушки не услышали, как в глубине комнаты облегченно вздохнул Костя, готовый поверить во все чудеса Вселенной потому, что не придется заказывать еще одну пиццу и иметь в сухом остатке вдвое, а то и втрое больше мусора и пустых коробок. В то, что незнакомые люди придут и спокойно вынесут мусор, Костя не верил, но теперь проблем прибавилось: придется развлекать гостей, не ударив в грязь лицом, тем более, что девушки редко задерживались в их «секте». Так что новых знакомых пригласили на диван, угостили кальяном. Дима с задумчивым лицом занимался новым чаем, Габой, изредка отшучиваясь, что от него можно упорхнуть в дальние дали. Спустя час девушки втянулись в атмосферу и шутили со всеми наравне. Костя по большей части молчал, сидя в стороне, не понимая, что с ним происходит; он был навеселе, но глупые мысли продолжали его тревожить. Порой он чувствовал себя третьим, а то и пятым, лишним. Думал порой: его квартира служит перевалочным пунктом, удачной впиской, где все в восторге от антуража, но не очень хотят общаться с хозяином; да и о чем, неужели о том, чем лучше натирать плиту, счищая гарь от раскаленных углей? — И часто вы так собираетесь? — спросила Таня, передавая мундштук сидящему рядом Дэну. — Каждый день, — ответил тот, вновь изменив тон голоса, что любого приводило в восторг первые часы знакомства. — Ну, почти. — А вы соседи? — Я издалека мотаюсь, — ответил Дэн. — Я — да, соседи, — сказал Дима и жестом указал в окно, где во всю улицу простирался девятиэтажный дом, длинный и извилистый, как змея. — Вот в этой длинной ерунде — самый край, я там, в упор на жральню смотрю. — Ага, на меня он смотрит, — подал голос Костя. — Как бы еще учудить чего. — Да ты чертовски прав, мой друг! — воскликнул Дима. — Покажи мадамам свою коллекцию утят. — Мои утята — только мои, — сказал Костя. В итоге он согласился и провел экскурсию по ванной, где на раковине стояла коллекция желтых резиновых уточек. Потом вернулся в комнату, и в глаза бросилась коробка. Костя хмыкнул. Сел на угол дивана, изредка поглядывая на часы: вечер вот-вот грозилась сменить ночь. За окном давно потемнело, и метель насвистывала в оконных рамах. Но никто не желал уходить, грелись чаем, обложившись диванными подушками, дрались за единственный плед. Вскоре Таня ушла, сославшись на то, что дома уже ждут и не поймут, если она задержится невесть где до утра. Оля осталась, и Дэн повел ее в спальню: чай, как говорил Дима, «размазал» обоих, и они решили пересмотреть все клипы из нулевых, потому из спальни то и дело раздавались хохот и крик: слуха не было у обоих. — Глянь, ушли бумажками шуршать, — усмехнулся Дима. — Или это… пакетики лопать. — Ага, позволю я, конечно, — пробурчал Костя. — Так это… что с коробкой делать? — Какой коробкой? — Какой коробкой, — обиженно передразнил Костя. — Которая валяется. — Да забей, сама исчезнет как-нибудь, — все так же лениво ответил Дима. — Нет, не исчезнет. Потому что меня окружают наглые, ленивые идиоты. — Скажи мне, кто твой друг, мой друг. Костя зарылся в плед по самый нос, поворчал немного, а потом затих. Будто подступала изнутри тревожная боль, затрудняющая дыхание. В квартире стало вдруг слишком тепло, даже душно, но только внутри; руки дрожали, дергался глаз. Хотелось заорать на всех, выгнать и не пускать больше за порог; но, едва Костя задумывался об одиночестве, как становилось еще хуже. — Я реально не могу, — признался он. — Правда. Мне совсем хреново. Не могу просто. Так что… не знаю, соберитесь все вместе и как-нибудь это… Ну, хоть по частям, мне пофигу, главное, чтобы ее здесь не было. — Почему не можешь? — рявкнул на него Дима, и Костя даже вздрогнул. — Потому что я, не могу, come on! — закричал Костя, а потом, вспомнив про Дэна и Олю, которые остались в спальне, повторил шепотом: — Просто не могу. — Да почему, я уже тупо ничего не понимаю! Сидишь тут, ломаешь комедию… или драму, тебя не поймешь. — Потому что. — Чувак, ты заебал меня, простите за прямоту, — пробурчал Дима. — Нет, я не буду ковыряться у тебя в душе и все такое, я вот просто пойду и… Знаешь, че я сделаю? — Чего? — Ща увидишь. Дима схватил несчастную коробку, взял под мышку и направился к входной двери. Костя пошел за ним, шаркая наспех надетыми тапками. Проследил, как Дима натягивает ботинки.  — Ты… Уходишь? — спросил Костя. Сделав вид, что не услышал, Дима продолжил зашнуровывать обувь, прижимая коробку к груди одной рукой. Поднялся и, не забирая куртку, щёлкнул замком входной двери. — Давай, дуй за мной. — Дима посмотрел на Костю усталым, но уверенным взглядом, и добавил с улыбкой: — Щас чё-то будет. — Куда идти? — с недоверием спросил Костя.  — В «курилку», — ответил Дима. Костя пошел следом, так и не переобувшись. Они вышли на общий балкон, служивший у местных курилкой и местом для разговоров тет-а-тет. Иногда Костя приходил туда с друзьями, чтобы выкурить редкую сигарету из качественного табака. Если кто привычный стоял рядом, то Костя не боялся даже смотреть вниз. Под ними простирался ночной Город. Он казался бы игрушечным, точно статуэтка в стеклянном шаре, внутри которого пойдет снег, стоит хорошенько потрясти, если бы не сотни неоновых огней со всех сторон — розовые, ярко-синие, насыщенно-красные — сотни вечеринок с громкими басами, пиццей, пусть без чая и кальяна, но с дешёвым пивом и блоком «Бонда» на пятерых — там тоже веселились потерянные дети, чтобы на время забыть, что им страшно. Градацию огней венчали трубы, выпускающие в сине-фиолетовое небо облака серо-черного смога. Чем они отличались от дыма, дети, искушенные послевкусием крепкого табака? Правильно Дима говорил. Потерянные мальчишки. Шел снег. Густой и липкий. Костя обхватил плечи ладонями, чувствуя, как сквозь рукава футболки холодок проскальзывает вглубь. Но сосредоточиться на ощущениях он не успел. — Ну че, полетели? — весело шепнул Дима и бумерангом выпустил коробку из-под пиццы вниз с двадцать третьего этажа. Она раскрылась в полете, несколько раз обернувшись вокруг своей оси, и весело шмякнулась о крыльцо соседнего подъезда. Костя замер. Задергалось веко на правом глазу. Верхняя челюсть со скрежетом пробороздила по нижней. Внутри точно взорвался огненный шар, молодая звезда, теплилась спокойно — и… — What the fuck! — Слова вырвались с дрожью, но сорвались на крик. — Да нормально все, иди и выкинь её сам. Половину пути она уже пролетела, — ответил Дима, хитро улыбаясь. Костя тотчас возненавидел его глупые шутки, и лисьи глаза, и беспощадное спокойствие, с которым тот беспредельничал в чужом доме. Возненавидел так, что больше не хотел приглашать в гости. Никогда. — Я тебе сейчас башку оторву! — пробурчал Костя и толкнул Диму в плечо. — А ну пошел и выкинул нормально. — Сам иди. — Я не пойду, у меня тапки! — Костя опустил глаза. Ноги нервно стучали друг о друга подошвами. — Чё ты драму строишь, дитя капитализма? — Дима с ногами забрался на парапет и посмотрел вниз. — Лицо такое, будто тебе в компот нассали. — А ты не собираешься пойти и выкинуть ее нормально? — буркнул Костя. — Не-а. Иди давай, проветрись. — Дима вытащил вейп и пустил в небо облако белого пара. Слившись с морозным воздухом, пар устремился вверх. На мгновение Костя перестал злиться. Сосредоточился на дыхании, усмиряя сердечный ритм. Под ребрами клокотало: все в порядке, все в порядке. Костя не верил. Хотелось посмеяться над собой: такая глупость — коробку не может выкинуть, неужели и впрямь — трагедия? Спуститься вниз — значит оказаться во власти Города, который растопчет его, ничего не оставив, ни одной, даже крохотной, искорки надежды. Город вывернет и сожрёт, превратив в подобие человека, обреченное ему служить. Оставалось решить, что же хуже — схлопотать от охранника за техничку, от технички — за дворника, зная, что у каждого лежит телефон его матери, или… — Я пойти-то пойду, но тебе этой срани не прощу никогда, — сказал Костя. Они разминулись на лестничной площадке. Щёлкнув кнопкой вызова лифта, Костя заметил, как дрожит рука, беспокойно нащупывая что-нибудь, за что можно ухватиться. Когда лифт тронулся и под лёгкую музыку пошел вниз, Костя повернулся к зеркалу напротив входа и увидел не себя, того, каким помнил, а незнакомца: взъерошенного, в мятой футболке и розовых тапочках на меху. Он больше года не выходил из дома. Больше года не надевал уличную обувь, зато старательно начищал её раз в неделю, если не чаще, чтобы стереть невидимую пыль. — Я просто выкину коробку, — пообещал Костя отражению. — Так быстро, даже замерзнуть не успею. Со мной ничего не случится. Со мной ничего не случится. Костя прокрался мимо дремлющего охранника и выскочил на улицу. Страх опоясал мысли продолжительным шипением, напоминающим белый шум. И отчего только в слове «страшно» таится призыв забиться в угол и задержать дыхание? Отчего в слове «ужас» прячется жало, движущееся быстрее тишины? Костя оглядел двор, всматриваясь в каждый угол, в входные двери каждого подъезда, отыскивая глазами невидимых врагов. Не найдя, осторожно сделал шаг. И ещё один, и с каждым шагом становилось холодней, точно холод просочился вовнутрь, сквозь кожу, прямиком в сердце; но становилось легче. Спокойней. Костя решил идти быстрее, чтобы тапки не соскользнули с ног. Отыскав коробку, успевшую покрыться лёгкими снежинками, Костя разорвал её на кусочки и кинул в ближайшую урну. Побежал обратно, спотыкаясь о поребрики и сугробы, но не ощущая ног. Ни о чем старался не думать, ни внутрь не углубляться, ни смотреть по сторонам. Побежал прямиком до квартиры, забыв, что работает лифт — ступенька за ступенькой — на мучительную высоту. Выдохся на пороге квартиры, с непривычки оглядывая лестничную клетку. Тяжело дышал, будто ледяной воздух просочился в душный подъезд, остался внутри; но холодок ободрял, пусть болели ноги и поясница, и по телу бегали мурашки. Дима не запер двери изнутри, и сквозь нее в подъезд просачивался ярко-синий свет. — Я сдох, — с порога крикнул Костя и сел на полу в прихожей, переводя дыхание. — И однажды убью тебя за такие приколы. — Слова не мальчика, но мужа, — ответил Дима. Костя посидел немного, выравнивая дыхание. Встал, счищая налипший на тапки снег, потом и вовсе снял тапки и прошел в гостиную, оставляя за собой пятна от мокрых носков, которые растворялись на теплом полу. Выпил холодный чай прямо из чахая, одним глотком, точно похмеляясь. Сел, кутаясь в плед. Тогда Дима подсел рядом и сказал вдруг серьезно, отбрасывая хитрую спесь: — Ты, может, мне не поверишь, но я когда-то душу отдал, чтобы вот… вот тут сидеть, с тобой, шутить эти шутки тупые, чай пить, орать. — Костя задумчиво посмотрел на него. Дима продолжил: — Я думал, тут вообще богема, а тут… просто ты, и тебя надо спасать. Но никто не спасет, если ты сам не захочешь спастись. Я не знаю, честно, и не шибко-то разбираться хочу, что там с тобой случилось. Могу только предполагать: тебе реально страшно. И трудно. И нифига не весело. Но это… мы здесь. — Да уж, — только и смог ответить Костя. — Но спасибо. А про себя подумал: ведь пацаны его терпят, а он — их. Их… попытки помочь. Как настоящие друзья, которые кажутся поверхностными, но лишь до поры, когда появится реальная проблема. И у каждого в сердце дыра, о которой стыдно признаться, тяжелая печаль, которую проще скрыть за шутками или дымом; и каждый по-своему боится Города и, как умеет, заботится о других. Костя почувствовал себя счастливым. Ненадолго, но достаточно, чтобы запомнить миг, когда он ничего не боится, даже Города. Он нужен и ценен не чистоплотностью, не серьезностью и усердным трудом. Просто так. Такой, каков есть.