Сегодня ты будешь серьёзно наказан

Целуя ладонь, переходя короткими прикосновениями губ чуточку дальше, он не заходит за край манжет белой рубашки. На его лице играла странная улыбка, пока пальцы наугад отщипывали кусок от мягкой, словно вата, закрученной булочки, что смотрела из голубой коробки аккуратным, закручивающимся срезом, закрытым неровными мазками белой помадки. Чтобы, затем, издевательски провести им по приоткрытым губам сероволосого юноши с чёрной повязкой на глазах, чуть надавив, проскальзывая кончиками пальцев внутрь, оставляя нежный клок выпечки там. Тсунаеши улыбается, смотря на лицо своего Хранителя. Наблюдая за тем, как движется челюсть, как невольно приподнимаются уголки губ от ощущения приятного вкуса на языке. Гокудера, лежащий под ним, не обездвижен. Его руки свободны, и лежат вдоль тела, нервно комкая ткань покрывала, на котором россыпью драгоценных шкатулок стояли маленькие картонные коробочки с витиеватыми эмблемами мест. В одной из таких, и лежал, истекая, свежий, ещё теплый, воздушный - синнабон, являя в месте оторванной боковины, нежные слои, сочащиеся сладким сахарно-коричным сиропом, расползающиеся по пергаменту на дне коробки бурыми пятнами. И застывая на ней пряными сгустками засахаренной массы. В комнате, где царил полумрак, пахло словно в городской кафе-кондитерской: жжённым сахаром, корицей, ванилью, слегка - кориандром. Лёгкая вуаль тишины изредка разбивалась глухим стуком открытия новой коробки, что для Хаято были подобны каждый раз сундуку Пандоры. Послышался хруст. Савада зажал половину начиненной под завязку сливочным кремом, хрустящей трубочки, меж губ, наклоняясь к чужому лицу. Почувствовав касание, хранитель робко приоткрыл рот, позволяя дать себе то, что подготовило ему его Небо. Он не боится. Даже если сейчас нёба коснутся усики крупного насекомого, из этих рук меньшее что он, готовый быть живым щитом, может принять - это таракана. Что-то большое, хрустящее, грубое, чувствуется языком и щекой. Что-то мягкое, тёплое, касается контура рта извне. Вспышка чужого дыхания обжигает щёку, кончики рыжих волос щекочут лицо. Поцелуй. Лёгкий, до нетерпения быстрый, но бесспорно, мягкий и нежный. Прикосновение крыльев севшей на одежду луговой бабочки. Хаято вздрагивает, резко втягивая носом ставший слишком горячим для него воздух. Слышится глухой хруст. Чужие губы отстранились от его, оставляя на подбородке несколько крошек, и половину пирожного во рту. Слоеное тесто мешается со взбитыми сливками, создавая идеальную текстуру на языке. Которая соскальзывает в горло. Дёргается кадык. Теплый язык слизывает с шеи упавшие крошки ломкого теста. Длинные пальцы забираются под ворот, проникая под рубашку, находя впадинку между ключиц, оглаживая её, и ненавязчиво проводя по тонкой, выпирающей, хрупкой, кости. Дыхание опаляет висок. Ткань натянулась от проникающего под одежду запястья. Новый, осторожный, вдох обрывается, Теплые пальцы провели по изящной кости, огладив её, а затем, просто покинули горячую кожу под доспехом костюма, распалённую почти невинным прикосновением. Но так приглашающе-открытый рот не пустует долго. Что-то толстое, скользкое, длинное и упругое, проникает в его рот, едва не доходя до глотки, почти перекрывая доступ дыханию. Пальцы дёргаются, резко зубы смыкаются, отделяя часть мягкого заварного теста, набитого сливочным кремом, Мягкий, ванильный вкус вместе с кремом растекался на языке, постепенно ослабевая, но потухнуть ему не дала вторая половина полой трубочки заварного теста, политого сверху глазурью, с белой начинкой похожей на мягкое масло, но в десятки раз легче, нежнее, с привкусом Бурбонской ванили и взбитых сливок с лёгкой нотой… *лаванды? «Мой Дон..?» Часть крема, что белеет на губах, осторожно собирается чужим языком, и именно в этот момент Гокудера имеет неосторожность открыть рот для вопроса. Неожиданное соприкосновения влажного тепла бьёт током по нервам. Их языки соприкасаются. Так неожиданно, так интимно. Так глумливо-быстро... Губы дона словно охвачены пламенем. Горячие, нежные, они будто клеймили, ставили свой отпечаток. Пальцы натягивали складки ткани постельного белья, натягивая их сильнее. Смущение обвило шею, сдавив лёгкие, грудь, ярко-красным желанием. Хаято стыдливо свёл ноги, в попытке спрятать. Укрыть от пронзительных глаз. Которые видят. Всё. Его подбородок приподняли цепкие пальцы. В губы упёрлось что-то твёрдое, оставляющее мелкие крошки. Он бездумно делает укус, чувствуя, как отламывается ложится на языке, твердая, песочная подложка с низкими бортиками. Зубы врезаются в мягкий сливочный крем, а неба касается прохладная половина ягоды, оказавшейся по вкусу клубникой. Десятый не сидел на нём, придавливая к кровати, он был рядом, сбоку, нависая над его телом, подобно куполу синевы, покровителю, коим и был для него. Необъятное, щедрое Небо. Почему-то только с ним эта поза не вызывала в нём паники, первобытного страха, быть съеденным, зажатым в угол. Чувства ущемления и притеснения его, как мужчины, молчали, не подавая признаков жизни. Возможно, сама мысль о чем-то страшном и непристойном по отношению к Дону, чисто психически, шла параллельно, без надежды на пересечение. Если и вовсе была. Для него Детчимо был олицетворением надёжности. Был домом. Семьёй. Тем, что давало чувство безопасности. Некой переменной стабильности. Показателем покоя. Но вместе с тем и желанным человеком, личностью, Небом, чьи прикосновения распаляли бушующий в душе ураган. Он поджимает губы, мотает головой, а затем замирает от лёгкого, тёплого поцелуя в шею. Его рта касается что-то, и вновь открывая его, Хаято не знает, что ожидать. Приятный запах масла, хруст выпечки, и нежный, сливочный вкус в абажуре тонких, ломких слоёв. Тсунаеши, с лёгким смешком, большим пальцем стирает с краешка рта крошки слоёного теста присыпанного сахаром, слизывая их, а затем медленно падает сбоку, словно не видя горящих щек смущения на лице подчинённого, зарылся лицом в мягкие серые пряди, оплетая пленника руками, прижимая ближе к себе, удовлетворенно прикрывая глаза. Гокудера против воли чувствует расслабление в теле. Жар чужой кожи, на несколько градусов всегда выше собственной температуры тела. Особенность небесного атрибута. Быть согревающим. Быть доминантным. Быть объектом вожделения. И всегда демонстрировать свое негласное превосходство в действиях. Словах. Силе. Воле. Хаято, стиснув зубы, преодолевая оковы робости, поворачивает голову в сторону, где лежало теплое тело. Стыд, желание, грызли его изнутри нерешительностью, но стоило сделать лишь вдох, все сомнения пропали. Роза, жасмин, иланг-иланг, ирис, гвоздика, орхидея*… Запах, просачивающийся сквозь белую рубашку хмелил. Терпкий, чарующий аромат парфюма мешался с запахом самой кожи, становясь гармоничным, властным, подавляющим и до мурашек в позвонках, приятным. Хаято вдыхал его. Дышал им. Они одни в этой комнате. Одни в этом крыле. Десятый никогда не допустит того, чтобы его Хранителя увидели в щепетильном, неоднозначном положении. Эти факты, их осознание, сластили на языке своим манящим, вседозволенным, искушающим вкусом. Именно поэтому он позволяет себе прильнуть ближе, зарыться лицом в складки рубашки и замереть, вслушиваясь в мерное биение живого сердца в чужой груди. Люди, прислуга, все видят их, Хранителей, независимыми, непобедимыми, резкими и сильными людьми, которые как-то держатся подле своего совершенно "мягкого" Неба. Некоторые даже верят, что Дона Вонголы используют как марионетку, просто чтобы был. Как аксессуар. Занимал место, принимая недовольные тумаки пока они сами, якобы, управляют Семьёй. Вспоминая об этом каждый раз, Хаято едва удерживает смешок. Такие мысли веселили его пропитанную реальным осознанием расклада карт, ироничность. Длинные пальцы аккуратно гладят по волосам, перебирая длинные пряди, откровенно нежа каждую клеточку кожи головы, усыпляя. Тсунаеши улыбается, сжимая оковы объятий немного сильнее, прилегая губами к серебристой макушке. За повязкой не видно, как медленно опускаются веки. И только мерное дыхание, горячими вспышками на коже могло сказать, его Хранитель уснул. *** Дверь открылась, выпуская клубы пара, и полуголого Гокудеру, с белым полотенцем на бёдрах, который усиленно вытирал мокрые пряди волос похожим. Полуденное солнце зноем пекло летний сад, видневшийся за открытой дверью балкона. Белый тюль, висевший между гардинами и стеклом плавно поднимался со слабыми порывами ветра. Тсунаеши сидел в кресле, у стеллажей и камина, с книгой в руках, лениво бродя глазами по строкам. Коробок от выпечки не было видно, видимо их уже успели убрать, и Хаято опять не сможет вычислить место изготовления этих поражающих вкус и нервы, пирожных. Впрочем, как Хранитель Десятого Дона, он не сомневался, что каждое из них было взято из разных мест. Губы невольно поджались. До встречи с десятым, даже при всей своей начитанности, Гокудера и понятия не имел о стольких видах и разновидностей сладкого. И всё же… - Вам стоит прекратить делать это, - выдыхает он, проходя к кровати, на которой уже лежит комплект его чистого костюма. Прошлый был отправлен в химчистку по причине своего не презентабельно-смятого вида. Особенно брюк. Особенно влажного, скользкого белья. Укол стыда резко прошёлся по сердцу, заставив пристыженно опустить взгляд, - такое наказание... Он сжал рубашку в руках. Рваный выдох срывается с уст. "Больше похоже на награду!" Книга захлопнулась. Тсунаеши непринуждённо поднялся, откинув том на журнальный столик, не задев при этом стоящую там же старую лампу. - Какое - решать только мне, - его голос спокоен, но твёрд. Гокудера давит истеричный смешок. Пока другие Доны ломают своим Хранителями кости, не оставляя живого места на коже плетью, говоря расставить ноги пошире, для лучшего вида и устраивают прилюдную казнь, его кормят лучшими пирожными с рук, называя по имени, редко целуя сквозь ткань. Может, в этом осознании и есть настоящее наказание? Хаято не знает. Он выходит из покоев Дона, на ходу расправляя пиджак, по пути в свой кабинет, где будет вновь разбирать бумаги, сверяя графики. Чтобы вновь сделать глупые ошибки в расчетах и отдать ложный приказ, переставить местами даты на встречах и "потерять" в специальную папку отчёт. Он сделает всё, дойдёт до абсурда и крайности. Не пожалеет ни состраданий ни гордости, наступит на горло даже самому себе. Чтобы нежные руки провели вниз по нагой коже, откидывая в сторону ткань, ласковые губы коснулись плеча, и заветный шёпот отразился от стен… «Сегодня ты будешь серьёзно наказан.»