Ренессанс Республики

Спустя несколько часов пути командир подъехал к повозке. — Нам нужно укрыться где-то, — сказал он. — Вьери наверняка проснулся и уже послал за нами. — Думаю, нам стоит разделиться, — ответила Мария. — Вы все поезжайте в Монтериджони и поступите в услужение к моему сыну, Федерико Аудиторе. Назревает серьезный конфликт. Им понадобятся хорошо обученные люди. — Как же наши семьи? — Вам лучше забрать их с собой. У города крепкие стены. Они помогут вам защитить близких. — Куда же отправитесь вы? — воззрился на сестру Горацио. — Почему не укроетесь там же? — Я не могу сказать, куда мы отправимся, ибо это очень большая тайна, — Мария тяжело вздохнула. — Скажу лишь что это очень далекое место. Но задача, которую мне предстоит там выполнить, очень важная. Коли все оказалось хуже, чем мы ожидали, нам нужно обратиться за помощью ко всем союзникам, что у нас есть. Отправляться же в Монтериджони нам нельзя. Мы помешаем сыну вести активную деятельность. — И что же, отправитесь одни, без охраны? — Да. Как мы уже поняли, она привлечет лишнее внимание. Ничего страшного. Есть немало способов, как добраться до нужного мне места незаметно и безопасно. И почему-то никто из мужчин не нашел что возразить. Они были так вымотаны волнениями последних трех дней и устали от долгой дороги, что согласились на все условия Марии. В сумерках въехали они в предместья Сан-Флорино, небольшого городишко между Солэ и Эмилией. Пристанищем их ненадолго стал заброшенный придорожный трактир. Пока наемники и дети отдыхали от тяжелого пути на чудом сохранившихся немногочисленных лавках и столах, Мария и помогавшие ей служанки рассчитывались с командиром наемников. — Вы спасли моих детей, — сказала ему Мария, убедившись, что импровизированных мешочков, сделанных из разрезанных на куски старых одежд и поясов, с украшениями и деньгами хватит на всех его людей. — И помогли нам уехать. Я у вас в долгу. Пожалуйста, назовите свое имя и скажите, как я могу вас отблагодарить. — Меня зовут Нико, — ответил наемник. — И все, что вы могли, вы уже сделали. Вы дали мне денег, которыми я могу оплатить переезд моей семьи, и возможность защитить их. Я сделаю как вы сказали. Уверен, что остальные последуют моему примеру. Люди вроде Вьери Пацци не заслуживают того, чтобы мы им служили. — Мне отрадно это слышать, — Мария похлопала Нико по плечу и передала ему запечатанное письмо. — Я написала это пока вы размещались. Пожалуйста, отдайте это письмо моему сыну, когда доберетесь в Монтериджони, и передайте, что я его очень люблю и горжусь им. Он обязательно позаботится о вас. — Благодарю, мадонна. Я сделаю все как вы сказали. Нико убрал письмо за пояс и, подхватив мешочки, отправился раздавать их своим людям. После него к Марии подошли Горацио и Бартоломео. — Сестрица, я знаю, это опрометчивая просьба с моей стороны, — сказал Горацио. — Но ничего другого мне не остается. Прошу, позволь мне отправиться с вами. Меня уже ничто не держит в родных землях. Но, смею надеяться, что пригожусь тебе в пути. — Ты прав, эта просьба весьма опрометчивая, — согласилась женщина. — Более того, она глупая. Я не могу взять тебя с собою, Горацио. В этот путь должны отправиться только я, дети и слуги. — Я тоже отправлюсь с вами, — твердо сказал Бартоломео, помешав Горацио возразить сестре. — Все мои люди мертвы, но я уверен — они хотели бы, чтобы я завершил начатое. Должен быть с вами хоть кто-то владеющий оружием. — На это я соглашусь, мой добрый друг, — Мария улыбнулась и повернулась к брату. — Ты же, Горацио, поезжай с Нико и его людьми в Монтериджони. Сразу по приезде ступай к Федерико Аудиторе, моему сыну, и покайся ему в своих делах. Расскажи все, что знаешь о Пацци, и помоги их победить, после будь подле Федерико советником. Его другой дядя — отличный воин, он будет его генералом. Ты же будь его политиком и банкиром. Заслужи их с Марио доверие и право на прощение. Так ты искупишь свои грехи перед семьей. — Я поступлю так, как ты говоришь, — покорно и смиренно сказал Горацио. — И сделаю все, чтобы оказаться полезным племяннику. — Возьми, — женщина протянула ему еще одно написанное в большой спешке письмо. — Ни в коем случае никому не давай этого письма, защищай его ценою жизни. От него будут зависеть не только наши жизни, но и благополучие всей Республики. Ни в коем случае не читай и не показывай его никому. — Обещаю, — Горацио торопливо убрал письмо во внутренний тайный карман жилета. — Я сделаю все, чтобы донести твои слова до племянника. — В таком случае выезжай первым. Наемники задержутся — им нужно перевезти свои семьи. Поезжай же скорее. Попроси наемников распрячь для тебя одну из наших лошадей и поезжай. Горацио кивнул и поторопился выполнить ее указ. Он покинул покосившееся здание, и через четверть часа Мария увидела в окне скачущую вдаль тень — Горацио торопился в Монтериджони. Спустя несколько часов двинулись в путь и отдохнувшие наемники. Провожая их взглядом, Бартоломео сказал: — Нам нужно замаскироваться лучше. Мария кивнула и сходила к повозке за мешком с одеждой и прочими мелочами. Она заставила всех переодеться в дряхлое, покрытое заплатками тряпье. Волосы Петруччо она подстригла и вымазала в грязи, лицо испачкала известью, чтобы придать ему болезненной бледности. Клаудию она сама переплела так, что ее простая, но модная прическа превратилась в тугую косу, обвившую затылок, по монастырскому обычаю. Свои волосы она остригла по плечи и спрятала под грязным чепцом. Старую одежду они сожгли в каменном камине. — Хватит еще огня на мое тряпье? — спросил Бартоломео, подойдя из другого угла старой таверны. Он, переодевшийся в крестьянина и сбривший густые усы, кинул в остатки огня свою одежду, и пламя, ярко вспыхнув, принялось пожирать свою новую пищу. Дождавшись, пока огонь не уничтожит большую часть свидетельств их здесь пребывания, Мария, Бартоломео и дети покинули заброшенный трактир. Они выехали спустя два часа с отъезда наемников. Дорога была пуста, к счастью для них. Убаюканные дети и служанки уснули так крепко, что пропустили большую часть пути, что они проделали в повозке. Проснулись они лишь почувствовав изменившийся воздух — отсыревший, пропахший рыбой, отходами и людским горем. — Где мы, матушка? — спросила, зевая, Клаудия. — Почти подъехали в Фьюме, — ответила Мария. — Там, где речной порт и рыбу ловят? — удивился проснувшийся вместе с сестрой мальчик. — Отец рассказывал, что почти все реки Республики соединяются в Фьюме, и что оттуда куда угодно можно попасть. Мария улыбнулась, счастливая от того, как хорошо усваивал мальчик отцовские уроки. В конце концов, ничего из того, чему учили детей в их семье, не было преподано им просто так. Она не сказала больше ни слова насчет места, куда они направлялись, зная, что дети в какой-то момент догадаются сами. Лишь надеялась, что пока они будут помалкивать. Особенно при людях, с которыми им предстояло встретиться. Очередной день их путешествия склонился к закату. В промозглых сумерках они въехали в усталый Фьюме, потихоньку засыпавший после долгого насыщенного дня. Не спал лишь центр города, наиболее близкий к порту район. Люди непрерывно прибывали и отбывали, оттого золотой от горящих фонарей район казался сердцем, от которого тянулись вены пропадающих в глубинах города приезжих и фонарей, затухающих то тут, то там. Но не порт пока что был целью Марии. Она держала путь к рынку. — Он почти такой же большой, как рынок в Солэ! — заметила Клаудия, осматривая закрытые лавки по обеим сторонам широкой дороги. — Отец что-нибудь рассказывал про этот рынок, Петруччо? — Что если хочешь купить самый лучший товар одним из первых, приезжай сюда, — ответил ее брат. — Сюда свозят не только пойманную рыбу, но и республиканские и имперские ткани, королевские украшения, островные фрукты и древесину. Часть из них переправляют во дворцы купцов, остальное на рынки по всей стране. Но лучшее продают все равно здесь. — Звучит прекрасно, — Клаудия мечтательно вздохнула. Она перевела взгляд на большой, суровый замок, стоявший в двух кварталах от порта. — Это там живут правители Фьюме, Сфорца? — Там, — Петруччо поежился. — Говорят, что здесь столетиями правили Сфорца. Они очень жестокие, а их замок самый оснащенный после Монтериджони и городских стен Солэ. Еще говорят, что этот город невозможно взять измором. С какой стороны не подойди — все жители убегут отсюда со своими вещами по свободному речному рукаву, а Сфорца запрутся в своем замке с большими запасами и сильной армией и просидят там до тех пор, пока осаждающие не устанут и не уйдут. В крайнем же случае они, говорят, покинут город подземными дорогами. Но это невозможно. Здесь слишком болотистая почва, чтобы можно было вырыть подземный ход. — После всего, что мы пережили, я готова поверить во что угодно, — проворчала Клаудия. На этом ее вопросы иссякли, и она принялась молча рассматривать их окружение. — Куда мы направляемся? — тихо спросил Бартоломео. — Туда, куда я думаю? — Туда, туда, — Мария вздохнула. — Только там можно встретиться и поговорить без лишних ушей. И только оттуда можно уехать. Проехав рынок, Мария направила повозку в сторону порта. Но не доехала до него, свернув в какой-то проулок. Это был жилой дом, и, судя по темным окнам, все его жители крепко спали. Дорогу повозке преграждали ворота, что вели в рабочий квартал, плотно прилегающий к докам. Кто-то, дежуривший на крышах, свистнул. Мария, чем удивила детей, свистнула несколько раз с разной интенсивностью в ответ. Это оказался пароль, и неизвестные приняли его. Ворота с хорошо смазанными петлями открылись на достаточное расстояние, чтобы пропустить гостей, и закрылись стоило им проехать. Все было проделано так тихо, что никто даже не заметил путников. Повозка выехала на деревянную набережную, такую узкую, что Клаудии на миг показалось, что они вот-вот свалятся в воду. Но все же ширина досок была достаточной, чтобы они не упали, и так по трещащему дереву путешественники выехали на уже каменную набережную, занятую старым, покосившимся домом из бледно-серого кирпича, больше похожим на склад или корабельный док. Ворота, заменяющие двери, уже были открыты. Их словно ждали. Мария завела повозку внутрь, Бартоломео въехал следом. Двери за ними закрылись. Стоило в абсурдно-маленьком закутке большого здания, где оказались путешественники, установиться темноте, как на стенах сами собой загорелись факелы. Привыкнув к свету, все смогли осмотреться. Если Мария и Бартоломео совершенно не удивились — или, по крайней мере, не выказали своих чувств, — странной планировке, то Клаудия и Петруччо то и дело на что-то показывали друг другу. Первым, что привлекло их внимание, стали удивительные следы на полу. Это и правда был старый сухой док, где некогда чинили корабли. Теперь же все участки, находящиеся ниже уровня земли, были выровнены землей и покрыты деревом и камнями, а гигантское здание превратилось в многоэтажный дом. Некие умельцы построили крепкие кирпичные стены, потолки и полы из камня и балок из привозного дерева, разделили их на комнаты. Закуток, куда они попали, был лишь странной прихожей, куда могла заехать одна повозка или пять лошадей, чем-то нагруженных. Три двери и большая лестница на второй этаж, на балкон с несколькими дверьми, скрывали от них удивительных людей, что все это выстроили и населяли. Одна из дверей вскоре открылась. К ним вышли два человека, похожих друг на друга — высокий черноволосый мужчина с щегольскими усами и темными глазами, весело поблескивающими в свете факелов, и девушка ненамного ниже его. Девушка была худа, долговяза и короткострижена, носила она мужское платье и шапку, отчего была больше похожа на юношу. Она держалась позади мужчины и смотрела на приезжих с высокомерным недоверием, презрением даже. Как будто знала их и уже заведомо недолюбливала. Мужчина же явно был настроен гораздо благожелательнее. Он помог Марии спуститься с повозки и крепко ее обнял. — Мадонна Аудиторе, — сказал он, отстранившись. — А я и не верил, что вы направляетесь в наши края. Решил, мои доносчики спятили совсем. — Теперь тебе придется их наградить, — засмеялась Мария. — Я рада, что хоть здесь нас ждали, Антонио. Как славно видеть тебя после стольких лет. Как идут дела в твоем притоне? — Хорошо, хорошо, — человек, названный Марией Антонио, заглянул ей за плечо и нахмурился. — Поверить не могу. Здесь что же, ваши младшие? Я полагал, они будут отправлены к дяде. — Планы изменились, и уже давно, — покачала головой женщина. — Но об этом мы должны с тобой поговорить без лишних ушей. Возможно ли такое устроить? — Все, что угодно, для моих хороших друзей, — Антонио улыбнулся и бросил взгляд на девушку. — Эй, Роза. Найди нашим друзьям место и поделись едой. Мы же с мадонной будем говорить о делах. — Я тоже буду с тобой говорить, — к ним подошел спешившийся Бартоломео. Он крупной скалой навис над худым и жилистым Антонио, и Клаудии, исподтишка за ними наблюдавшей, показалось, что наемник вот-вот побьет незнакомца. Но вместо этого Бартоломео сжал Антонио в обьятиях и приподнял так, словно тот был пушинкой. Клаудии даже показалось, что она слышит хруст ребер несчастного. — Пусти, чудовище, — хрипел Антонио. — Пусти, кому говорят. Я рад тебя видеть, но помирать от твоей хватки не хочу. — Ах ты, чертила, — сказал Бартоломео, опустив Антонио на пол и хлопнув его по спине своей медвежьей ладонью так сильно, что тот подавился воздухом. — Столько лет не виделись, а ты все такой же недотрога. Как ты еще не попался, понять не могу. Тебя поймать-то легче легкого — Ты просто умеешь застать несчастных людей врасплох, — прохрипел несчастный Антонио. Он указал Марии и Бартоломео на одну из дверей и повел их к ней. По пути Мария оглянулась на детей и служанок и наказала им: — Слушайтесь Розу и ни в коем случае ни к кому не приставайте с распросами. Ведите себя достойно, ибо нас приняли с большим гостеприимством, чем мы того заслуживаем. Эти слова явно понравились хмурой девушке, Розе. Пока она помогала детям и служанкам выбираться из повозки, взрослые успели уйти. Клаудии, Петруччо и сопровождавшим их девушкам не оставалось ничего другого, кроме как последовать за Розой на второй этаж и зайти в одну из дверей. — Вот это да, — ахнул против воли Петруччо, когда, пройдя по коридорам с немногочисленными дверьми, они вышли в гиганский многоярусный общий зал. Местные жители превратили старый док в обитаемое место и использовали каждый свободный уголок с пользой. Деревянные лестницы, стобы и дорожки из веревок, перекинутые между балконами на каждом импровизированном этаже, свободные участки между ними заняты гамаками со спящими людьми. Повсюду двери, хлопающие и скрипящие, люди — дети, подростки и совсем молодые люди, — сновали туда-сюда с самыми разными вещами. Пока они шли за Розой, Клаудии показалось, что мимо нее пронесли несколько коробок с заграничными благовониями, минимум дюжину древних томов в изысканной коже и оружие, явно запрещенное для покупки обычными людьми. — Да кто вы вообще такие, — не выдержала в какой-то момент Клаудия. Она сказала это тихим шепотом, но Роза услышала и бросила на нее неодобрительный взгляд. — Такая же глупая, как твой брат, — бросила она недовольно. — Как там его? Эцио? Ни о чем своим умом дойти не можешь. Клаудия вспыхнула, возмущенная такими словами. Ей было все равно, что Роза думает о ней. Но говорить такое о брате она не позволяла никому, кроме себя. — Мой брат, быть может, и недогадлив временами, — холодно сказала Клаудия. — Однако, он никогда не опустится до оскорблений за спиной. — Ах, простите, извините, — засмеялась Роза. — Богатая девочка вступается за братика, которому нет дела до ее защиты. — Скажи ты то же самое обо мне в его присутствии, он поступит так же. — И отвернется от тебя сразу же, как появится компания поинтересней. Я видела его. Знаешь, чем он занимается? Обкрадывает людей, как это делаем мы, и спускает все на развлечения. У него уже и девушка есть, к которой он постоянно ходит. Готова поспорить, он обесчестил ее давно. Ее он тоже бросит сразу же, как найдет кого поинтересней. — Не говори так. Эцио совершенно не такой. — Да-да, конечно. — Ты его не знаешь. — А ты знаешь? Ты знаешь, каков он в настоящей беде? Видела ли ты его лицо, когда ему впервые пришлось сделать что-то самостоятельно, когда рядом не было папочки-дожа, готового дать совет, направить и обеспечить, и мамочки, к юбке которой можно прильнуть, в поисках утешения после очередной ошибки? Видела ли ты, с каким отвращением и высокомерием он держится в местах, непривычных ему, с людьми другого положения? Не видела? — Роза остановилась и сплюнула. — Вот то-то же. Я видела, каков твой брат, и готова поклястся Триединому — мне еще не доводилось видать более избалованного, предвзятого и недалекого человека. Вы, богатые детки, все такие. Как и ваши семьи. Выбрасываете других и друг друга на обочину, но, оказавшись на ней, плачете и возмущаетесь. — Мы ни единой слезы не проронили при тебе, — возмутилась Клаудия. — Не сказали тебе ни слова грубого, ни глупости предвзятой. Ты же начала судить и оскорблять нас едва увидела. Я вижу тебя впервые в жизни, но уже чувствую, как ты предвзята ко мне подобным. Я понимаю, почему, но мне отвратительно то, как неразборчива ты в своей ненависти. Вместо того, чтобы нажить себе союзников среди нас и изменить что-то, что тебя тревожит, ты отталкиваешь всех вокруг. Единственная здесь предвзятая лицемерка — лишь ты. — Тише, дамы, тише, — прервал их мужской голос. Его обладатель перебежал к ним с другой стороны высокого и узкого помещения по веревке и спрыгнул на деревянный настил балкона. — Вы спящих перебудите. Идите-ка ссориться в комнату. Иначе Антонио взбесится. — И ты с ними носишься, Уго, — взорвалась Роза. — Предатель! Уго, коренастый юноша в такой же шапке, как у Розы, без всяких размышлений отвесил ей подзатыльник. Не сильный, но ощутимый. Роза, униженная этим, явно готова была полезть в драку с ним, но что-то все же остановило ее. — Сам их дальше веди, — грубо сказала она, забираясь на перекладину и ступая на веревки. — Видеть их не могу — тошнит. С этими словами Роза убежала. Клаудия едва удержалась от того, чтобы закричать ей что-то грубое вслед, так велика была ее обида за Эцио. Лишь расстроенное произошедшим лицо младшего брата да нежелание подавать ему плохой пример помогло ей не сказать слов, о которых она наверняка бы позже пожалела. Уго же, усмехнувшись — как-то горько и даже печально, — повел их дальше. — Я знаю, Роза смутьянка и грубиянка, — сказал он извиняющимся тоном. — Но вы на нее не серчайте. Она настрадалась сильно от рук дворян, вот и стала такой. Ничего с собой поделать не может. — Но мы же не виноваты, — не сдержался от слез вымотанный тревогами последних дней Петруччо. — Мы, конечно, не очень благочестивые дворяне — редко в монастырях помогаем сами, только жертвуем в приюты и все такое, — но никого никогда не обижали намеренно. Может, если я расскажу ей, что мы не такие плохие, и что Эцио на самом деле не такой ужасный, как ей показалось, она перестанет сердиться? — Эх, ты, — Уго потрепал мальчика по макушке. — Честность и доброта, конечно, хорошо. Только вот не все люди хотят слушать, что ты говоришь. Иногда они сердятся только потому, что иначе потеряют волю к жизни. Лучшее, что ты можешь для них сделать — оставить в покое. Клаудия, благодарная Уго за то, что он нашел подходящие слова, кинула на него благодарный взгляд и приобняла брата за плечи. — Ты тоже та еще грубиянка временами. Особенно если при тебе что-то нелестное о нас скажут. Совсем как Эцио, — шепнул ей Петруччо, утерев слезы. — Помнишь, что отец сказал Эцио после дуэли? Ростовщик не спрашивает свою цену у других. — Он выставляет ее сам, — закончила за него пристыженная Клаудия. — Да, я помню. Мне очень жаль. Я извинюсь перед Розой, если увижу ее. — И не раскричишься, если она снова тебе нагрубит? — Постараюсь. — Обещай мне. — Зачем? Я же могу расстроиться, если она не примет мои извинения или еще что хуже скажет… И что удержусь от грубости тоже обещать не могу. — Расстроишься ты или нагрубишь — только от тебя зависит, — возразил Петруччо, в очередной раз удивив ее своей мудростью. — Ты пойдешь извиняться не затем, чтобы наладить с Розой отношения. Ты пойдешь извиняться чтобы исправить зло, которое причинила сама себе. Если будешь искать поводы для ссор в каждом слове, что не придется тебе по вкусу, станешь чванливой и неприятной, как Карла. При упоминании бывшей подруги Клаудию передернуло. — Откуда ты вообще этого нахватался, — шутливо проворчала она. — Не иначе, наслушался, как Рэниро отчитывает мальчиков, и перенял его привычки. Мальчик засмеялся, зная, что таким образом сестра дает ему обещание, и, что раз она пообещала, то и правда постарается. Вместе они шли с Уго. Уго завел их в одну из множества комнат. Внутри была дюжина кроватей, сделанных из чего попало. Они все были свободны, но заметно было, что комната была обжита. — Поспите, — сказал Уго, указывая им на пару кроватей в дальнем углу. Детей долго упрашивать не пришлось. Они так сильно устали и настрадались, что без всякой брезгливости или капризов устроились вдвоем на тесной, скрипучей койке с тончайшим соломенным матрасом, жестким и колющимся сквозь грубую холщовую ткань. Аннетта укрыла их своим плащом и вместе с Шарли легла на другую кровать. Уго же остался сторожить гостей у двери. В совершенно другой же части старого дока, в комнате, заставленной шкафами с бумагами и сундуками с вещами, Антонио расчищал все места, которые могли бы подойти для размещения гостей. Наконец он освободил сундук с ровной крышкой от бумаг для Марии и крепкий ящик от мешков с явно наворованными вещами для Бартоломео. — Итак, — сказал он, хлопнув в ладоши, когда они устроились со всем доступным им удобством. — Чего же вы от меня хотите? — Чтобы ты устроил встречу с главным в этом городе, — ответила Мария. — Полно, не смотри так, Антонио. Сейчас их поддержка нужна нам как никогда. — Это трудная задача, — Антонио вздохнул. — В непростые для Фьюме времена вы приехали. Риарио не видно в городе уже несколько месяцев, в последний раз его видели неделю назад, в Ромулане, при папском дворе. Поговаривают, что Катерина выгнала его за очередную измену, но все гораздо серьезней. Со дня на день объявят о том, что их малолетний сын Оттавиано сменит отца в качестве правителя Фьюме, и народ примет его. Как никак, в мальчике кровь Сфорца. — И, конечно, фактически править будет Катерина, — закончила его собеседница. — Что же, так даже будет лучше. Но что произошло между ними? Ты ведь знаешь, Антонио. Женщина вроде Катерины не рискнула бы целым городом из-за неверности супруга. — С сожалением должен признать, что виною всему пропапская политика Риарио. Боюсь, он примкнул к предателям и активно помогает им в свержении нашего друга. Он примкнул тайно и подло, чуть не ввергнул город в нищету. Катерине пришлось выгнать Риарио из города и заручиться всеобщей поддержкой, чтобы перекрыть ему доступ к семейным ресурсам. Все, что осталось у Риарио — собственные жалкие накопления и родство с папой Ромуланским. Именно его волю он исполняет, разъезжая по стране и пытаясь привлечь на сторону заговорщиков как можно больше кондотьеров и гонфалоньеров. И пока что он преуспевает. Но не это самое страшное. Если верить шпионам Катерины — талантливейшим ребятам, самым лучшим, что видали эти стены, — Риарио якобы от имени Папы часто передает через королевского посла недвусмысленные предложения герцогу Снофельскому. — Какому, еще раз, герцогу? — впервые подал голос Бартоломео. — Роберу де Сабле, младшему брату короля Ричарда и наиболее вероятному наследнику королевского престола в случае, если с его детьми что-то случится, — ответила Мария, почесывая подбородок дрожащей от усталости рукой. — Это многое объясняет. Наш Папа дурак, но даже он понимает, что связываться с северянами в расцвет Республики — гиблое дело. Его век скоро кончится, и золотые мантии курии готовы броситься в бой в любую минуту. И Кондотьер-Богослов Ромулана не имеет права отказаться от такой возможности. Риарио вовлечен в его политику, но не папскую. — Я все равно не понимаю, причем здесь северяне. — Подумай получше, мой дорогой друг, — терпеливо пробормотал Антонио, — Ты же знаешь, что когда-то мы были одной с северянами веры, и разделились лишь потому, что наша претерпела необходимые изменения и приблизилась к нашим истинным нуждам. И политика мира Аудиторе и Медичи, увидевших пользу в союзе с еретиками-имперцами, заставила приближенных к Папе забыть разногласия и задуматься о том, что лучше бы союзничали мы с теми, кто всегда был нам ближе. И в перспективе… снова обратить свой взор на имперские территории. — Худшей идеи в жизни не слышал, — Бартоломео смачно сплюнул. — Сукины дети, должно быть, забыли последний конфликт. Сколько там прошло? Почти тридцать лет? Я еще мальчишкой бывал в боях у Пика Мертвецов и Ледяного перевала, получил там свои первые шрамы. Северяне, шедшие с нами в бой, сбежали спустя пару минут. Мы же смогли победить в паре стычек, но войну, начатую не нами, проиграли. Имперцам плевать, сражаться ли среди барханов юга, степей востока или западных вершин, они столетиями живут в этих местах и знают их как свои пять пальцев. Каждый младенец там умеет держать кинжал. Сражаться с ними форменное безумие. Мария тяжко вздохнула. — Жаль, что память дворян короче твоей памяти, Бартоломео, — сказала она. — Потому мы обязаны отправиться в Империю и предупредить императора. Неважно, останется ли мой муж дожем, я даже прощу себе и всем его гибель — быть может, ни я, ни мои дети не сможем его спасти. Но я не позволю этим… этим… монстрам разрушить дело рук его, уничтожить тот мир, который его стараниями Республика едва успела обрести. Слова женщины ввергли ее собеседников в шок. Они переглянулись и какое-то время молчали, обдумывая услышанное. — Что же, теперь я понимаю, почему вы пришли к нам, — сказал, наконец, Антонио. — И почему потребовалось связаться со Сфорца. Да, то было разумное решение. Даже мне не под силу отправить вас реками до морского порта и там организовать ваше отплытие из Республики. Связи Катерины с купцами и даже пиратами… другое дело. Однако… — Что? — Насколько мы можем ей доверять? — спросил Бартоломео, поняв недвусмысленный кивок Антонио. — Она, конечно, выгнала мужа-предателя, но с чего бы ей помогать нам. — С того, что иначе Фьюме падет первым, — ответила Мария. — Родриго Борджиа нужен контроль над всеми речными перевозками по стране, людскими особенно, Риарио же… как я слышала, ревнив, груб и жесток, более того — он мстителен. Он не побрезгует обратить внимание союзников на свою бывшую жену. Если Катерине дороги ее дети, положение, весь город, да и, раз уж на то пошло, собственная жизнь, она хотя бы выслушает нас. Эти слова убедили Антонио. Ничего не сказав больше, он вышел ненадолго из комнаты. Спустя несколько минут с его ухода к ним заглянула Роза, девушка, что встречала Марию и детей у входа. — Антонио сказал, что вам лучше бы сходить в жра… столовую, — сказала она. — Гости задерживаются. Мария и Бартоломео не стали отказываться — со всеми этими тревогами они оба даже позабыли, когда в последний раз ели что-то существеннее жалких остатков и сухарей и пили что-то кроме собранной в бурдюки и фляжки дождевой воды. Вместе с Розой прошли они по переплетению коридоров до столовой — узкого и длинного помещения с двумя рядами столов и лавок и кухней, организованной на противоположной от входа стороне. В столь ранний час никого не было — все либо спали, либо были на деле. Роза уже было собралась уйти, но Мария, взяв ее аккуратно за локоть, задержала. — Я видела тебя в своем доме, девочка, — устало сказала Мария. — В тот день, когда мы узнали о предательстве, и моему мужу пришлось пригласить Вольпе. Я не знаю, почему он разрешил прийти тебе, да это уж и не столь важно. Однако, я подозреваю, здесь одна лишь ты еще поддерживаешь связь с Вольпе по доброй воле и лучше других знаешь, что там происходит… — Я не знаю, как там дела у вашего сына, — предвосхищая вопрос ответила Роза. Она вырвала руку из пальцев женщины. — И, буду честна, мне плевать. Он жив и учится. Большего я не спрашиваю. — В таком случае, — Мария вздохнула, — мне придется найти кого-то другого для очень важного и хорошо оплачиваемого поручения, которое я хотела дать тебе. Глаза Розы блеснули в темноте — ей, должно быть, предложили первый контракт за всю жизнь. Получить настоящий оплачиваемый контракт для воровки вроде нее, годами мечтавшей о таком, означало подъем по воровской социальной лестнице и повышение ее ценности для воровской верхушки. Но по тому, как быстро она вернула своему лицу надменное презрительное выражение, Мария поняла, что девушку от согласия останавливает лишь необходимость выполнять контракт дворянки вроде нее. Мария решила не настаивать даже несмотря на то, что видела мечту Розы вырваться из сырости захолустного Фьюме и еще недельку пожить в столице в каждом ее движении и вздохе, и пошла вперед, к кухоньке. Она не ждала, что Роза сменит решение, но и не удивилась, что девушка, последовав за ней, обгонала и преградила ей. — Ладно, — она протянула руку. — Что нужно? — Отправиться по этому адресу в столице, — сказала Мария, вытащив из рукава письмо и показав адрес на запечатанном конверте, — найти человека, что живет по нему, и отдать. Ты сразу поймешь, кого ищешь, вы уже встречались. После же… если он предложит тебе остаться, ты можешь сделать это без опаски. Этот человек будет заниматься очень интересными для девушки вроде тебя делами. Антонио и Вольпе поймут. Последние слова особенно тронули девушку, явно задумавшуюся об этом после первых. Роза колебалась, прекрасно понимая, что ей предлагают участие в чем-то непонятном и еще более опасном, чем образ жизни, что она вела. Однако, в ней жила столь сильная мечта что-то сделать, чего-то добиться, повидать мир и показать себя, что Роза попросту не могла отказаться от такого предложения. Да и чего греха таить, слова о деньгах ей также пришлись по вкусу. Роза взяла из руки Марии конверт и спрятала где-то под одеждой. — И запомни, — шепотом сказала Мария прежде, чем Роза ушла. — Никому не говори о моем контракте раньше, чем доберешься до места. Иначе тебе попросту не будет дороги. Роза кивнула и ушла так быстро, что, казалось, ее и вовсе не было в этой жалкой комнатке. Мария и Бартоломео, который, к его чести, не задал ни единого лишнего вопроса, заняли места в углу, ближе всего к печам и стойкам, за которыми хранились продукты. Пара поваров, красных от близости к теплу и усталых, уже готовили им что-то. Умеренный печной жар, теплый влажный воздух и полумрак перестроенного дока утомили путешественников, и впервые они позволили себе задремать и даже заснуть. Опершись друг на друга, они спали так крепко, как никогда еще не спали. Они не чувствовали ноющих от напряжения мышц и боли в утомленных размышлениями головах. Благословенный, дающий сил сон был крепче любой тревоги. Но он не был долгим, этот так нужный им сон. Вздрогнув, они оба проснулись от скрежета, с которым не слишком дружелюбные дежурные по столовой бросили на стол перед ними тарелки с едой, кружки с питьем и приборы. Они даже не подумали возмутиться такому обращению, ибо усталость и голод были сильнее. Поблагодарив своих друзей и поваров в молитве Триединому, Мария и Бартоломео принялись усиленно работать челюстями. И не было еще еды вкуснее и сытнее в их жизнях, ибо еда, поданная в момент отчаяния и безнадежности, казалась сущим благословением. Гостья, облаченная в плащ с глубоким капюшоном, появилась в столовой в сопровождении Антонио аккурат к моменту, когда Мария и Бартоломео насытились. Антонио сделал поварам знак, и их выдуло из столовой. Только после этого он предложил гостье сесть и помог ей избавиться от плаща. — Значит, вот вы, какая, — сказала высокая рыжеволосая женщина, едва вошедшая в средние лета, садясь напротив Марии, — мадонна Аудиторе. Ваш муж — мой добрый союзник. Что ж вы сюда приехали почивать, а не в мой дом на правах гостьи? — Чтобы не подвергать вашу семью и город бессмысленной опасности раньше времени, — честно ответила Мария, грустно улыбаясь. — Боюсь, мадонна Сфорца, повод, что привел меня, весьма печальный. — Тогда почему бы вам его не поведать? Кто знает, вдруг мне по силам развеять вашу печаль. Немного приподнятое поздней прогулкой и интересной встречей настроение Катерины улетучивалось с каждым словом, произнесенным Марией. Едва услышав об одних только кознях Пацци, она выругалась как заправский старый моряк. — Прошу простить мою грубость, мадонна, — не совсем искренне извинилась Катерина, взяв себя в руки. — Но теперь, зная истинную глубину падения старейшей семьи и понимая, что к случившемуся наверняка приложил руку и мой муж, я жалею, что не вздернула мерзавца на главной площади. — Боюсь, это лишь усугубило бы ситуацию. — В самом деле, мадонна, уж не думаете ли вы, что папские черти сунутся сюда? — голос Сфорца сочился сарказмом. — Или что Кондотьер-Богослов хоть на миг откажется от близости к папскому престолу и виноградников в долине Вичи ради болот Фьюме? Побойтесь бога, дорогая. Худшее, что нам грозит — пустые обещания отлучения, о котором они тут же позабудут, стоит мне запретить вывозить их товар по реке. — И тем не менее, под вашим правлением живут богобоязненные люди, чьи жизни могут зависеть от решений Папы, — напомнила Мария, пытаясь понять отношение собеседницы к подданным. — Не боитесь ли бунтов за право крестить новорожденных и отмаливать умеревших? Кондотьеров — кондотьерш тем более, — свергали и за меньшее. — Пустое, моя дорогая. Здесь, во Фьюме, люди знают, что Триединый все видит, и им не нужен посредник. К тому же, они знают себе цену и прекрасно понимают, насколько значимо их ремесло. Они не позволят диктовать себе условия. Как и я. Эти слова понравились Марии. — Что же, я вижу, что поступила правильно, обратившись к вам. — О, безусловно. Теперь я знаю, что может сделать Риарио, и смогу защитить близких. Что же я могу сделать для вас, мадонна, в благодарность за такую весть? — Помочь мне покинуть Республику. — И где же вы планируете укрыться? В горах на спорных территориях? Или Еловом лесу на границе с Империей? Или, быть может, вас привлекает Порт-Бостон, бывшая северная колония в южных морях? Мария не стала отвечать громко. Она привстала, наклонилась к Катерине через стол и прошептала ответ. Женщина, в этот момент делавшая глоток из кружки с вишневым элем, подавилась и закашлялась. Антонио поспешил подать ей батистовый платочек из рукава и похлопать по спине. — Я знаю, вы считаете, я лишилась ума, — сказала Мария, едва Катерина откашлялась и подняла на нее глаза. — Но посудите сами. В скором времени объявят новые выборы, чтобы отвлечь семьи от предательства, становящегося все более очевидным. Стоит этой новости разнестись по стране, и враги примутся устранять союзников моего мужа. Чтобы помешать ему их предупредить и поддержать, они наверняка обвинят его в чем-то и посадят в темницу, раз уж никаких других рычагов давления на него не осталось. Пока Джованни будет занят освобождением, а его союзники будут в панике метаться, не зная, что им делать, Кондотьер-Богослов заставит Сеньорию созвать Совет Десяти, имеющий право принимать решения в отсутствие Дожа, и протолкнет таким образом необходимые ему законы. И поскольку, как мы все знаем, его взор как союзника обращен на север, очередная война с Империей будет лишь вопросом времени. Если только… — Вы, как официальная представительница Дожа, не приедете в Империю и лично не попросите императора Малика Аль-Саифа об интервенции с целью установления справедливости, — закончила за нее Катерина, которой не составило труда последовать ходу мыслей собеседницы и увидеть очевидное решение. — Это действительно самый лучший выход, однако… не ждете же вы, что кондотьеры и гонфалоньеры вроде меня будут сидеть сложа руки? — Разумеется, не жду. Более того, я надеюсь, что вы поможете Медичи и нескольким малым семьям в Солэ обрести союзников за пределами столицы и составить таким образом сильную оппозицию, — Мария улыбнулась. — Я подозреваю, что северяне могут прийти на наши земли раньше, чем объявят официальный союз, и тем самым нарушат все законы и порядки. И пока что единственными, кто попытаются их остановить, будут мой сын и жители вверенного ему Монтериджони. Катерина кивнула, дослушав ее. На лбу этой молодой еще и красивой женщины пролегла глубокая складка, свидетельствовавшая о глубоких размышлениях, подобно бурному водовороту в сильном течении разворачивающихся в ее голове. Катерина взвешивала все за и против своего участия в плане Аудиторе. Ведь каким бы логичным и обоснованным он ни был, в конечном итоге ни у кого не было гарантий, что его удастся исполнить в жизнь. Но что-то все же заставило Катерину дать ответ, который Мария ожидала, но не надеялась получить. — Пусть будет так, — твердо сказала она. — Я организую ваше речное путешествие до Марми и велю своим людям там найти для вас пиратское судно. Однако, вы должны понимать, что пиратам потребуется заплатить. И просто деньгами или украшениями вы не отделаетесь. Они наверняка узнают, кого будут первозить, и воспользуются этим. — Вы знаете пиратов лучше всех в Республике. Что, как вы думаете, им может потребоваться? — Боюсь, мой ответ вам не понравится. — И все же. Катерина вздохнула. — Наиболее вероятный вариант, — сказала она, накручивая рыжую прядь на палец, — это политическая поддержка. Несмотря на то, что пираты стали больше торговать с нами и имперцами, они все еще нарушают законы Королевства своим бунтом против короля. Если король Ричард согласится освободить и помиловать их, то все равно не позволит проживать на своих островах, даром, что эти люди жили или селились там задолго до колонизации. Вам придется либо позволить им расселиться на Сицилле и Корсоле, что не понравится в первую очередь живущим там людям, либо дать что-то весомое императору Малику взамен на часть имперских островов, вроде нескольких необжитых в архипелаге Жаным. Или же, что я считаю наиболее логичным, но наименее удачным… — Война с Королевством за независимость Порт-Бостона, Джексонвилля, Шарлоттауна и Краунсберга с другими городами-колониями, — прошептал пораженный Антонио, явно не ожидавший подобного полета мысли от женщин. — Это безумие! В таких условиях одержать победу совершенно невозможно. — О, Антонио, ты ошибаешься, это легче, чем кажется, — возразила Катерина. — Флот Республики в прекрасном состоянии — я лично контролировала строительство боевых кораблей в Марми и могу поручиться, что вложения дожа не ушли впустую. Кроме того, после имперцев мы ближе всех к пиратским островам, когда как король Ричард по очевидным причинам разорится на один лишь провиант в дорогу своим кораблям. Ведь он был так глуп, что не создал с имперцами договоренность о постоянном нахождении своих боевых кораблей в приморских имперских портах на случай подобных неприятностей. Единственной сложностью с точки зрения войны здесь могут быть лишь нечеткие морские границы, но это легко обойти, получив у императора разрешение вести бои в имперских морях. Более того, если мы образуем с имперцами и пиратами союз против Королевства, то быстро победим. — Что же тогда неудачного в этом варианте? — удивился молча все это время слушавший Бартоломео. — Мы вполне можем обещать пиратам независимость в обмен на помощь в освобождении дожа. — Это неравноценный обмен, — сказала Мария, обдумывавшая услышанное так же лихорадочно и быстро, как и Катерина. — Что есть жизнь одного человека в сравнении с возможной гибелью десятков и сотен, едва освободившихся и с трудом успевших встать на ноги? Они не решатся согласиться на такое, ибо прекрасно понимают, что могут в любой момент лишиться поддержки. В конце концов, у нас нет никаких гарантий, что мы сможем убедить других участвовать в этом. — На другие острова они также не согласятся переехать, — заметил Антонио. — Они слишком горды, кроме того, у них нет столько кораблей, чтобы перевезти население так далеко. Да и устроить это с нашей стороны тоже пока что не представляется возможным. — Получается, что нам нужно искать других людей, готовых перевезти нас в Империю от Марми, — Марии и самой не нравилась эта мысль, однако, это был единственный, как ей казалось, доступный выход. Катерина же, однако, явно так не считала. Она размышляла еще какое-то время и наконец сказала: — Путешествие с купцами или еще кем-то слишком опасно. Свои же предадут вас гораздо охотнее пиратов. Посему вопрос с их вознаграждением придется отложить до приезда в Империю, — она подняла темные глаза на Марию и вздохнула. — Врать не буду, я совершенно не представляю, каким оно должно быть, чтобы все ушли довольными. Однако, я считаю, что мы что-то упускаем. Вам придется поговорить с императором Маликом и об этом тоже. Вполне возможно, у него может найтись решение, о котором мы даже и не думали. Почему-то эти слова утешили Марию и даже заставили ее прослезиться. — Что же, в таком случае, решено, — сказал Антонио, когда женщины обнялись и снова сели друг напротив друга. — Скоро вы покинете это место. Слова Антонио и Катерины не расходились с делом. Уже через два дня было готово речное грузовое судно, небольшое, быстрое и достаточно маневренное, чтобы вскорости доставить свой ценный «груз» в Марми, портовый городок на берегу впадающей в море реки. Для детей, отдохнувших, приведенных в порядок, это было настоящее приключение, и они с нетерпением ждали начала пути. Однако, они прекрасно понимали серьезность своего положения, и это стало заметно для взрослых, когда в ночи их провожали Антонио и Катерина (разумеется, инкогнито). — Мужайтесь, — сказала Катерина, расцеловав обоих детей. — Вы уже проделали столь долгий путь и вытерпели многое, но испытаний впереди не счесть. Сохраняйте спокойствие что бы не случилось и ни в коем случае не действуйте необдуманно. Пусть дела с другими и будет вести ваша матушка, от вас также зависит очень многое. — Мы понимаем, — ответила Клаудия, и ее лицо на миг изменилось, посерьезнело и даже помрачнело. — Мы сделаем все, чтобы завоевать как можно больше союзников и не уронить честь Республики в их глазах. Эти слова тронули всех присутствующих до слез. — Храни их Триединый, — прошептала Катерина, наблюдая, как они забираются в большую лодку. — Ибо мы лишимся мира, если лишимся их. — Нам остается лишь молиться за них, дражайшая подруга, — согласился Антонио, чем искренне удивил Катерину, да так сильно, что она даже утерла предательски набежавшие на глаза слезы. — Поверить не могу, что такой ненавистник дворян впервые назвал меня подругой, — проворчала она, уходя. Антонио с трудом сдержал смех. Он помахал детям на отплывающем судне и кивнул их матери и старому другу. Судно отплыло в неизвестность.