Dancing on the Milky Way

Иногда Наташа жалеет, что не умеет закатывать скандалы или хотя бы плакать в присутствии других. Редко, конечно, но жалеет. Все эмоции она хранит в себе, время от времени превращая их в смазанные строчки в личном дневнике или след помады на винном бокале. Может, её следовало называть не Чёрной Вдовой, а Железной Вдовой. Даже смеяться в кругу друзей ей бывает нелегко, чего уж говорить о слезах. Романофф проглатывает ком в горле, трёт сухие воспалённые глаза. Её отстранённый взгляд упирается в стоящую на комоде фотографию в старомодной рамке. Наташа стискивает зубы до скрежета, глубоко дышит, тщетно стараясь унять учащающийся сердечный ритм. Больно. Она смотрит на эту фотографию, на красивую молодую женщину, на ней запечатлённой, и чувствует, как что-то внутри с треском рвётся на части. И добрая улыбка чёртовой Пегги Картер кажется ей снисходительной и торжествующей. Так смотрят на поверженного соперника, который много задирал нос и в итоге остался ни с чем. И Наташа понимает, что она — этот самый соперник, и шансов у неё нет и не будет, и что она, в общем-то, давно уже проиграла. Ей хочется сорваться. Схватить эту чистую аккуратную рамку и со всей силы ударить об угол комода, чтобы осколки хрупкого стекла разлетелись по всей комнате. Зарыдать навзрыд, вытирать слёзы, размазывая по лицу подводку и помаду. Швыряться обвинениями и оскорблениями, броситься на Стива с кулаками и хотя бы один раз влепить ему обыкновенную звонкую пощёчину, а потом приехать домой и напиться до беспамятства дешевым портвейном. Но она никогда этого не сделает, конечно же нет. Глупые, уродливые мечты… Романофф встаёт, на ходу подбирая валяющуюся на полу скомканную футболку Стива. Сам он сейчас на кухне, заваривает отвратительный травяной чай с малиной и мятой. Наташа терпеть не может травяные чаи, но не признается в этом. Молча глотает эту розоватую дрянь кружка за кружкой, потому что кофе Стив не пьет, а уж на алкоголь и рассчитывать не приходится. Наташа пару раз приносила с собой коньяк или шампанское, но в итоге уносила их с собой и выпивала одна, чокаясь со своим отражением в зеркале и, конечно, плача. Тихо, украдкой, незаметно. Наташа заходит в ванную и закрывает за собой дверь. Исподлобья смотрит на себя, почти механизированным жестом приглаживает спутанные волосы. — Hello darkness, my old friend… — напевает она себе под нос с кривой усмешкой. — I’ve come to talk with you again… Романофф оттягивает край футболки, и так едва ли не сваливающейся с неё. Отводит волосы назад, разглядывая покрытую синяками шею. Задумчиво касается одного из них, самого яркого, багряно-красного, алеющего на ней несмываемым клеймом. Всхлипывает, растирает его, словно надеясь как-то снять с себя. Она хочет схватить нож и срезать все засосы, потому что смотреть на них без приближающейся тихой истерики невозможно. Слишком больно. Наташа вся покрыта его метками, его следами. Она стоит в его футболке, от неё пахнет его одеколоном, её темно-красная помада смазана его губами, но он не принадлежит ей и никогда не будет. На её запястье нет его имени, а его запястье уже сколько — сто лет? — занято чужим. Пегги. Пегги Картер. — Твоим соулмейтом может быть один человек, но любить ты можешь другого, — сказала ей как-то Ванда, когда они сидели в баре, заливая проблемы разноцветными коктейлями. Ванда допивала приторно-сладкий «Май Тай» и меланхолично грызла ломтик ананаса, что был на бокале. Во всём её поникшем образе был какая-то особая аура трагизма и отчаяния. — И с этим ничего не поделать. Никто не говорил, что будет легко, верно? Вся эта хрень, — девушка скривилась, кивнув на запястье, — гарантирует только родство душ, но не обязательно любовь. Замкнутый круг. Ванде тоже было нелегко. Своего соулмейта она нашла, но счастья ей это не принесло. На нежную и почти по-собачьи преданную любовь Вижена она могла ответить лишь привязанностью, и она уже начинала ненавидеть себя за свою чёрствость и равнодушие. — Я так больше не могу, Нат, — шептала Максимофф дрожащим голосом, — я чувствую себя такой… такой грязной, мерзкой тварью. Я ложусь с ним в постель и чуть ли не плачу. Вижен, он… Он добрый, и умный, и я его люблю, но как друга. И ведь ничего не изменить… В глубоких глазах Ванды искрились маленькие красные огоньки, и текущие по её щекам слёзы имели амарантовый оттенок. Наташа не пыталась её утешать — просто было нечем. Пустые слова сочувствия ничего не изменят. Она лишь накрывала трясущуюся руку ведьмы своей и мягко поглаживала. Этот мир был слишком несправедлив к тем, чья любовь не совпадала с их родственной душой. Они с Вандой — не единственные его жертвы… Романофф спешно умывает покрасневшее лицо, достаёт из пачки салфетку и резкими, неаккуратными движениями стирает с губ остатки помады. Даже спустя пять лет воспоминания о Ванде причиняли боль. Они успели стать лучшими друзьями, но не насладиться этой дружбой сполна. Ванда умерла, и изменить что-то невозможно. Как и смириться с этим. Она возвращается в спальню, отыскивает в сумке сигареты и курит в распахнутое окно, мгновенно покрываясь мурашками от прохладного ночного ветра. Нью-Йорк непривычно тих и мрачен: люди не могли жить так, как прежде, как бы сильно они этого ни хотели, и ночные тусовки с пьяными вечеринками практически полностью сошли на нет. Наташа скучала по огням большого города, по его круглосуточному веселью и жизни в бешеном ритме. Среди всего этого её одиночество не казалось таким очевидным… — Снова куришь, — в голосе Стива отчетливо слышны недовольные нотки. Наташа, не оборачиваясь, пожимает плечами. Не отрицать же очевидное. — Не волнуйся, я уже ухожу. Она тушит сигарету о стену дома, перегнувшись через подоконник и отчаянно надеясь вывалиться к чёртовой матери. Жаль, что не вывалилась, а вот окурок из рук выпал и улетел куда-то вниз, подхваченный шальным ветром. Наташа хмыкает и, подхватив сумку, начинает быстро собираться. — Уже поздно, — Роджерс хмурится и качает головой, — останься здесь. Я ведь тебя не гоню. Остаться? Снова проснуться в холодной кровати, видя перед собой треклятую фотографию мисс Картер, и идти домой как сбежавшая любовница — растрёпанная, поникшая и при свете дня? Видеть лицо Стива, преисполненное чувством вины, есть приготовленную им яичницу, зная, что больше всего на свете он хочет готовить для другой женщины, давно уже умершей? Нет. Ни за что на свете. Легче заснуть одной и проснуться одной, чем спать, прижимаясь к нему и просыпаться без него. — Мне недалеко идти, не волнуйся, — бурчит она, запихивая в сумку лифчик и колготки. Едва ли не выпрыгивая из его футболки, она торопливо натягивает платье, всё время держа Стива на расстоянии. Не хватало ещё, чтобы он взял её за руку и попробовал удержать на месте. Он, правда, и не пытается, и никогда бы не стал. И чего она от него хочет?.. — Нат, слушай… Романофф дежурно улыбается и излишне бодрым голосом произносит: — Да всё в порядке, чего ты? Мне… макияж стереть надо. И дома меня ждёт мой плюшевый медведь. Не могу же я его оставить. Стив улыбается, но как-то невесело. — И всё же. Подожди меня минутку, я тебя провожу. Не хочу, чтобы ты… Не дослушивая до конца, Наташа бросается вон из спальни, хлопая дверью. Когда Роджерс оказывается в прихожей (она ещё слышит его «Нат!»), её уже и след простыл. Она несётся вниз по лестнице, закинув на плечо пальто и держа в руках сапоги. Ступеньки грязные и холодные, но ей уже всё равно. Может, она заболеет и они не будут видеться пару недель. Каждый раз, приходя к нему домой или приглашая его к себе, Романофф чувствует угрызения совести. Она спит с чужим соулмейтом, она не нашла своего и не хочет его искать и она всё ещё по-глупому надеется на то, что когда-нибудь Стив сможет её полюбить. Вот только у него с Пегги всё сложилось идеально, и Наташи в их идиллической картинке быть не должно. И она никогда не сможет заменить Картер собой. Наташа бредёт по пустым улицам, медленно переставляя ноги. Дождь начинается внезапно — несколько капель падают ей на нос, и вдруг её словно окатывают из лейки. Романофф вяло поправляет пальто. До дома ещё идти и идти, она всё равно вымокнет. К тому же, она выбрала длинную круговую дорогу, а не прямую, чтобы Стив, погнавшийся за ней, её не нашёл. Пусть побегает по ночному городу, пусть. Людям преклонного возраста полезны физические нагрузки…

***

Романофф просыпается от того, что кто-то барабанит в её дверь. Звук, правда, был такой, словно её дверь была кому-то задолжавшим мафиози, над которым сообщники вершили правосудие. Наташа садится на диване и мутным взглядом окидывает своё мятое платье и ноги, обутые в уличные сапоги. Точно. Она ведь пришла домой и легла, даже не раздеваясь. Это уже успело ей аукнуться: в горле саднило и першило, а голова ходила ходуном. Поморщившись, Вдова коснулась лба, горячего как сковородка. Что ж, это было ожидаемо. С трудом встав, Наташа подошла к входной двери и прислушалась. — Романофф! Романофф, я знаю что ты там! — донёсся до неё голос Стива, неожиданно громкий и раздражённый. — Немедленно открой дверь, или я просто выбью её! — Чего же ты так завёлся, Стив, — пробурчала Наташа себе под нос, открывая замки, — неужели я случайно засунула в сумку фотографию твоей любимой Пегги? Отодвинув последнюю цепочку, Романофф отошла с почти выжидающим видом. Интересно, сколько теперь ей придётся выслушать нравоучений и тезисов о высокой морали. Ночью не ходи, в дождь не гуляй, шапку носи, не кури, не пей и ко мне не подходи. Стив врывается в квартиру, и Наташа понимает, что в этот раз обойдётся без наставлений. Роджерс был зол. Очень зол. — Романофф, — почти рычит он, едва ли не метая молнии из глаз. — Какого… Ты что, звонков не слышала?! Я всю ночь носился за тобой по городу, потом сюда, ты не открывала… Чёрт! Да о чём ты думала вообще?! Ты ведь… Наташа выдыхает и хрипло смеётся. Пусть Стив хоть на потолок лезет, ей всё равно. — Я в порядке, — голос у неё совсем осипший и срывающийся. Наташа надсадно кашляет в кулак, опираясь на стену. Вряд ли Стив обманывал её насчёт прошедшей ночи. Он действительно выглядит измотанным и усталым, он волновался, и, разумеется, он всё ещё злится на неё за «безответственность и безалаберность». Но ей это даже нравится. Может, ради этого стоило и простудиться. — «В порядке», — передразнивает он, и его злоба постепенно сходит на нет. — Пойдём. Тебе надо принять горячую ванну и выпить что-нибудь горячее. Не вина, — поспешно добавляет он, уловив насмешливый взгляд Наташи. И, подхватывая её на руки, уносит в комнату. Романофф прижимается к нему всем телом, вдруг вновь чувствуя, как её сжирает всепоглощающая жгучая ревность. Она почти ненавидит агента Картер, которая, даже оставаясь мёртвой, невидимой стеной отгораживает Стива от неё и занимает все его мысли. Наташа ненавидит и судьбу, которая дарует человеку лишь одного соулмейта, и себя — за свои чувства, въевшиеся в неё, вросшие ядовитым паразитом. Но больше всего она ненавидит осознание того, что она бы никогда не смогла тягаться против Пегги. Проиграла бы. С позором, всухую. Вот Пегги. Безукоризненно женственная, преисполненная чувством ответственности и долга, честная и правильная до невозможности. У неё прекрасные манеры, и про таких, как она, говорят «истинная леди». И она, Наташа. Циничная, грубая, обманывающая направо и налево, готовая играть по-грязному, чтобы добиться своего. Пегги, само собой, и не курила, и не пила, и никогда не сквернословила. А Наташа… Кажется, впервые в жизни она готова просто сдаться, и она сама не знает, чего хочет, и она запуталась в себе, и… …И ей очень хочется просто представить, что сейчас Стив заботится о ней не как о любовнице, а как о любимой женщине.

***

Наташа любит бывать у Тони, и там ей всегда рады. Ей нравится этот большой дом на берегу реки, в котором всегда чисто и пахнет смесью корицы, шоколадного молока и свежеиспеченных кексов — так, наверное, пахнет детство, которого у неё никогда не было. Ей нравятся забавные статуэтки, расставленные на полочках, настоящий камин, у которого так приятно сидеть дождливыми вечерами, и даже забавные цветочные горшки на подоконниках вызывают у неё непроизвольную улыбку. Но больше всего ей нравится виновница всеобщего счастья — маленькая мисс Старк. Морган была, без преувеличения, очаровательным ребёнком. От Пеппер ей достались разве что некрупные веснушки на кончике слегка вздёрнутого носа, а во всём остальном она была словно копией Тони. Морган любила Наташу так, как умеют любить только дети — беззаветно и искренне, и последняя отвечала ей тем же. Романофф раскидывала свои объятия для Морган, а сама вспоминает, как точно так же неслась к ней Лайла, крича «тётя Нат!». Она думает о Лоре, о Клинте, превратившегося в безжалостного убийцу, о старой жизни, в которой у неё была огромная семья, и о новой, в которой у неё нет никого. Теперь у них каждый сам за себя. Наверное, ей не привыкать. Наташа поднимает Морган, обхватывающую её как коала эвкалипт — руками и ногами. Она всегда соглашается на просьбу Пеппер посидеть с её дочкой, если им с Тони хочется провести вечер вдвоём. Сейчас они идут наверх, потому что Морган уже пора спать, и, конечно же, ей надо спеть песню или рассказать сказку, чтобы та заснула. — Что сегодня? — спрашивает Романофф рядом с кроваткой. — Сказку или песню? Морган зевает во весь рот, уже лишенный половины молочных зубов. — Песню, — девочка обнимает плюшевого белого медведя, подарок «тёти Нат». У медведя огромные стеклянные глаза и чёрный кожаный нос, и Морган обожает его и называет своей любимой игрушкой. — Про медведей. Наташа закрывает глаза, и на миг перед ней восстают картины давно минувших дней: старый телевизор с шипящим звуком, ковёр, покрытый цветастыми узорами, она в тёплой пижаме, лежащая перед телевизором на животе, подперев подбородок ладонями. За окном неторопливо падает снег, часы с вылетающей оттуда кукушкой монотонно тикают, а на экране белая медведица поёт колыбельную своему медвежонку. Маленькая Наташа неизменно плакала, когда Умка улетал от своей мамы, а потом уходила к себе и плакала снова, потому что у неё мамы никогда не было… Но Морган ждёт свою песню, и, поправив её одеяло, Романофф тихо запевает: — Ложкой снег мешая, Ночь идет большая, Что же ты, глупышка, не спишь? Спят твои соседи — Белые медведи, Спи скорей и ты, малыш! Спят твои соседи — Белые медведи, Спи скорей и ты, малыш! Морган осоловело хлопает глазами. Голос у Наташи мягкий и успокаивающий, словно созданный для колыбельных, и девочка вот-вот уснёт. Поглаживая её по волосам, Романофф поёт второй куплет уже чуть тише. — Мы плывем на льдине, Как на бригантине, По седым суровым морям. И всю ночь соседи, Звездные медведи, Светят дальним кораблям... И всю ночь соседи, Звездные медведи, Светят дальним кораблям... Романофф гасит ночник, и, выходя из комнаты Морган с дрожащими губами, она снова жалеет о том, что не умеет плакать «как все». Она не может просто сесть под душем и разрыдаться, несмотря на беспросветное отчаяние, душащее её. Наташа мечтает о своём доме, о своих детях и о человеке, который будет любить её. Она хочет петь эту песню ребёнку, которого выносит и родит сама, хочет спускаться вниз, и чтобы… чтобы там её ждал Стив в смешной домашней кофте, и чтобы они, целуясь, шептали друг другу на уши: «тихо, разбудим». Она просто хочет быть счастливой, как все другие люди. Говорят, что вселенная — это большой кот. Она тоже любит играть с чем-нибудь дорогим тебе и смахивать это откуда-нибудь повыше. И если в случае с кошками со столов летят телефоны и старинные вазы, вселенная играет с чужими сердцами и мечтами. Они тоже бьются с треском. Скоро вернутся Тони и Пеппер. Сегодня у них было что-то вроде прощального свидания, хотя вслух никто этого, разумеется, не произносил. Завтра Мстители вновь соберутся вместе — может быть, в последний раз — чтобы исправить свои ошибки, исправить любой ценой. Наташа постарается над этим, в том числе и ради Старков. Она хочет, чтобы у них всё было хорошо, как у любой любящей семьи. И никому не надо знать о том, что она никогда не опускает взгляда на кисти их рук, где несмываемыми клеймами у них вычерчены имена друг друга.

***

Вормир пленял своей сокровенной, таинственной красотой. Его плотный разряженный воздух туманил голову, а переливающееся сумеречными цветами далекое небо неуловимо влекло к себе. Наташа против воли любовалась этой загадочной и жуткой планетой, понимая, что о лучшем последнем пристанище она и мечтать не могла. Она будет рада умереть здесь, среди звёзд и галактик, там, где её никто не сможет потревожить. Романофф смотрит в тёмную бездну обрыва. Быть может, всё это гораздо проще, чем она себе воображает? Может, ей стоит попытаться прожить другую жизнь, в которой она получит свой шанс на счастье и любовь? И если так, то… — Передашь моей семье, что я люблю её? — говорит Клинт, касаясь её щеки. Наташа смотрит на его кисть и имя на нём. Лора. Лора определено заслуживает услышать эти слова лично. — Вот сам и передашь, — резко бросает она и сбивает Бартона с ног. Романофф делает прыжок и у неё словно вырастают крылья. Раскинув руки, она несётся навстречу этому переливчатому небу, и где-то там, за звёздами, её ждёт семья. Там её мама, которая споёт ей колыбельную, там прячутся плюшевые медведи, которых будут обнимать её дети, там Мстители и её собственный дом. И Стив. С её именем на руке. Наташа вспоминает один свой старый сон. Непроглядная тьма вокруг, чёрное покрывало ночи над головой и стелящийся под ногами Млечный Путь. Её босые ступни слегка проваливались в его туманное искрящееся мерцание, и белые звёздные огоньки были мягкими и прохладными, как невесомое прикосновение. За ней шлейфом тянулось искрящееся платье, и Наташа, подхватываемая эфемерным ветром, летит вдоль Млечного Пути. Она чувствует тёплую ладонь на своём локте, и, поворачиваясь, позволяет закружить себя в танце. Звёздные огоньки играют с её волосами и вспыхивают ярче, отражаясь в глубоких глазах Стива, улыбающегося ей… Тогда Наташа проснулась. Сейчас она сможет воплотить сон в реальность. Мимо её уха свистит стрела Клинта с тянущемся за ней тросом. Романофф смеётся сама себе. Надо же. Она обхитрила зрение Соколиного Глаза. — Нат! — кричит Клинт почти нечеловеческим, срывающимся голосом. Его голос звенящим эхом закручивается над обрывом, и Наташе кажется, будто она может коснуться его рукой. — Ничего, Клинт, — шепчет Наташа самой себе, чувствуя, как на её сердце сжимается костлявая рука смерти. — Он ведь и мне обещал танец. …Ложкой снег мешая, Ночь идёт большая… Наташа протягивает руку с вычерченным на ней именем. Её пальцы проходят сквозь туман и зачерпывают горсть молочно-белых искр.