Мы так далеко от Земли

"...и я тут же уйду навсегда туда, где местность по своей природе менее всего напоминает Землю, где чертово радио в моей голове не поймает чужие волны" ночные грузчики - здоров или безумен

Дейв сидит с телефоном на маленькой кровати в каюте, прислонившись спиной к стене, Каркат лежит с книжкой на его коленях. – Я смотрю свою коллекцию мемов в четвертый раз, – говорит Дейв. – Почему в космосе нет интернета? – Это причина, по которой я читаю книгу впервые за несколько лет, – Каркат сосредоточенно перелистывает страницу. – Причем какую-то хуйню из корабельной библиотеки. Ну и вкус у них, я тебе скажу. – Он бегает глазами по строчкам, хмурится и кладет книгу себе на грудь, прикрывая место, где остановился, пальцем. – У них есть коллекция фильмов, ты знал? – Хочешь смотреть их, как в славные метеорные деньки? – Не знаю. Это путешествие напоминает сраные метеорные деньки и так. Каркат теперь просто лежит и смотрит на Дейва большими кошачьими глазами, так интенсивно, с такой причиной во взгляде, с такой тихой, тихой, едва заметной тайной, что щемит в груди. Как обычно смотрит, в общем. – Я бы не сказал, – говорит Дейв, бездумно листая пальцем галерею туда-сюда. – Сплошной футуризм вокруг, космическая опера, а я бы предпочел наш старый, уютный постмодернистский метеорный шалашик. Как ты думаешь, мы можем алхимизировать немного дурацких диванов и ковров? Для уюта. – Я уважаю благородное чувство ностальгии, но у нас весьма ограниченный запас материи и корабль работает фактически на ней, так что я не стал бы тратить жизненно важные ресурсы на ненужные вещи. Как бы дороги сердцу они ни были. – Правильно. Но я жалею, что мы не взяли больше припасов. Или хотя бы больше мемов. Больше хотя бы чего-нибудь. Мы просто сорвались, сели на первый подвернувшийся корабль и улетели, как будто это пустяк. – Это казалось пустяком в тот момент. Но да, мы идиоты. Дейв блокирует телефон и кладет его на кровать. – Сколько мы уже летим, три дня? Надеюсь, скоро это кончится. Каркат хмурит брови и смотрит на Дейва, как на дурака. – Дейв. Космос огромен. Мы, возможно, будем преследовать Дирка месяцами. Дейв приспускает очки и протирает лоб. – Ох блять, почему мне никто об этом не сказал? Каркат щурится и его лицо принимает совершенно мультяшное выражение маленькой злой зверушки. – Я уверен, что у меня в какой-то момент уже был взрыв жопы по этому поводу, который ты, кажется, совершенно проигнорировал. И, я думаю, Рокси тоже говорила об этом? – Сорри, я просто… – Дейв горбится, прикрывая лоб рукой, – немного отрешился от мира по этому поводу? Знаешь, как медитация. Ом, никто не сошел с ума, ом, никто не должен быть остановлен, ом, никакой стремной одержимой Джейд. Дыши, Дейв, дыши. – Я полностью тебя понимаю. – На самом деле… – Дейв тянется руками обнять свои плечи, но останавливается, тянет руки, чтобы положить их вниз на Карката, и тоже останавливается, потом все-таки кладет их на его плечо и голову, – я в таком ебаном стрессе. Сначала была вся эта президентская кампания, но она была, типа, приемлемая? Она была, конечно, полна драмы, интриг, нечестности и прочих говеных вещей, но это было что-то понятное и земное, по крайней мере, так казалось в процессе. Она была веселой, хотя и грустной. А это, блять, что это за хуйня. Какая-то гребаная эзотерика, судьбы, мифы, эпосы, высшие я, герои и злодеи, космические гонки – мы в фильме марвел, что ли? И все опять ожидают чего-то от меня, это же мой Дирк, это же мой Бро, это же я его сраный антипод в этой черно-белой вселенной. У меня снова какая-то ебучая судьба. Опять. Все, чего я только хотел, это сидеть с тобой в нашем уютном маленьком улье, и что я получил? Я в ебаном космосе, гонюсь за злом, которое был рожден победить или что там, блять, написано на скрижалях судьбы рядом с шиппинговой таблицей и письками. Я ненавижу эту сраную вселенную. Терпеливо и понимающе слушая монолог Дейва, Каркат привстает на руках и приближается лицом к его лицу. Незнакомому человеку бы показалось, что Дейв почти невозмутим, но Каркату отлично видно, что он зол, как сто чертей: эти сжатые губы, морщинка между бровей и руки, сжимающие ткань пододеяльника, безошибочно его выдают. На лбу Дейва, на который падают его растрепанные тонкие волосы, появляется яркая складка – он даже не зол, он в истерике. – И никого не парит, чего я хочу, – продолжает он. – Что мне страшно вступать в открытую конфронтацию, что я боюсь Дирка, который сделал вещи, которые очень похожи на то, что сделал бы мой Бро, и что где-то в глубине души я надеюсь, что мы просто неправильно поняли этого мудака. Я не имею права на моральные травмы, не имею права быть пацифистом – сжимай зубы, Дейв, и бросайся на этот застрявший в камне валлийский кусок говна, пока не сломается либо он, либо ты. Искренне не зная, что можно к этому добавить, Каркат молча обнимает Дейва, который сцепляет руки вокруг его пояса, кладет голову ему на плечо и продолжает вещать. – Но больше всего, – голос Дейва впервые за весь монолог вздрагивает, – я боюсь за тебя. Что с тобой что-то случится, что я не смогу тебя защитить. Я думал о том, что, может быть, было бы лучше оставить тебя на Земле, но только не на этой сраной Земле со сраным фашистским президентом, где ты бы в одиночестве наблюдал расцвет тоталитаризма, без меня, чтобы… где ты бы не знал, что со мной и где я вообще в этой вселенной. И я… я… я не хочу провести свои последние… я не хочу переживать это все один. Я… Каркат слегка встряхивает Дейва в неожиданно крепких руках и берет в ладони его лицо. В его глазах тлеет что-то теплое, что-то почти болезненное, что-то с самого дна его души, и они расплываются. – Дейв, – говорит он, – я бы никогда не оставил тебя со всем этим дерьмом одного. Я… ты… ты мой самый лучший д… ты мой самый дорогой человек. Я хочу провести эти дни с тобой, даже если они будут… ну, ты понимаешь. Каркат кривится, как от боли. Между их лицами остается пара сантиметров, и Дейв, зажмурившись, в слепом желании найти физический контакт прижимается щекой к его щеке, потом к другой щеке, потом опять, и их губы находят друг друга как-то сами. Там, где сначала было зажатое и неловкое тепло, загорается огонь, и Дейв с Каркатом цепляются друг за друга и целуются голодно и неприлично. Из-под очков Дейва катится слеза. Он сбивает их с лица и, не сложив, кидает в сторону на постель. Карката он отчаянно и как-то по-злому страстно валит на спину и сразу после этого отрывается от него и смотрит на него глазами, полными слез. – Прости меня, пожалуйста, – выдавливает он из своего задыхающегося горла. – За что? – спрашивает Каркат. Дейв прижимается к его груди. – За все, черт возьми. Каркат гладит его по голове, потом Дейв привстает и они снова начинают целоваться. Дейв плачет через поцелуй. Каркат проводит легкой рукой по его спине, сдвигает край футболки вверх и проводит по горячей голой коже. Они оба, как это всегда в последние дни бывает, когда они снова и снова переходят черту, отделяющую друзей от любовников, в тумане. Стоит им только начать, как им хочется никогда друг от друга не отрываться, зацеловать друг друга, слиться друг с другом, затрахать друг друга до смерти. Это влечение присутствовало всегда, но оно было подавлено, оно пугало, а теперь оно выбралось на свободу и грозилось сожрать их обоих. Никто из них не знает, хорошо это или плохо. Каркат неуверенно, но страстно стягивает с Дейва футболку, а затем неудобно, неловко снимает свою. Они прижимаются голой кожей к голой коже с благоговением, желая одновременно и прекратить это безобразие и никогда его не прекращать. Как будто кто-то может осудить их за это. – Подожди, – говорит Дейв. – Если ты делаешь это, чтобы меня успокоить, я не собираюсь в этом участвовать. Твое тело это не платочек, которым я могу вытираться. – Что? – Каркат, ни черта не поняв, но заслышав знакомые нотки, возмущается. – Смотри, это может казаться романтичным, но это то, что говорит нам культура изнасилования, потому что… – Дейв, ради бога, ты меня не насилуешь! – глаза Карката сияют праведным гневом человека, который уже знает про культуру изнасилования явно больше, чем хотел. – Спасибо, я ценю твою заботу о моей сексуальной безопасности, никто никогда не заботился обо мне так, как ты, но я могу сам принять решение, чего и почему я хочу. Может быть, мне просто кажется, что у нас нет больше времени ходить вокруг друг друга на цыпочках и искать нелепые предлоги, чтобы прикоснуться друг к другу. Может быть, я реально, – голос Карката сбивается с уверенного и громкого возмущения на стыдливый полушепот, – тебя хочу. – Ты правда… хочешь меня… вот такого? – Дейв смотрит на него сверху вниз и выглядит абсолютно несчастным, у него красное заплаканное лицо, слипшиеся в слезах ресницы и печально скривленные, как у ребенка, губы. – Когда я вывалил на тебя все дерьмо и разревелся, как… полная… размазня… – Дейв, ты знаешь это и без меня, тебя не делает размазней то, что у тебя есть эмоции. Ты всегда можешь поделиться со мной всем, что ты думаешь, в тех выражениях, которые приходят тебе на ум, я, – Каркат демонстративно набирает в грудь воздуха, – рад предоставить тебе свои эмоциональные ресурсы, потому что я знаю, что ты всегда сделаешь то же самое для меня. – Я люблю тебя, Каркат, – неожиданно говорит Дейв. Затем они трахаются с такой любовью, какую сложно себе вообразить, и смотреть на это все равно что смотреть на ослепляющее альтернианское солнце, поэтому мы не будем этого делать. *** Вечером того же дня они стоят, обнявшись, возле большого иллюминатора, и смотрят на холодную звездную пустоту, тянущуюся на миллионы и миллиарды световых лет. Они думают одно и то же, чего не говорят вслух: они совершенно одни в этом космосе. Конечно, физически с ними на корабле есть Рокси, Каллиопа, Канайя и нечто, захватившее тело Джейд, но психологически им кажется, что они одни против всего, что ждет их дальше. И помимо этого, уже второй раз в своей жизни находясь на таком расстоянии от Земли и от всего, что они знали, как в физическом, так и в метафизическом смысле, они не могут отделаться от мрачного чувства, темным занавесом опускающегося перед ними. Это чувство завершающейся жизни. Даже более того, завершающейся истории.