Тонкие ментоловые

Куроо задумчиво смотрит, как Акааши затягивается. У него пустой взгляд, рука безвольно висит вдоль тела, его как будто насильно вытолкали на улицу и так нелепо поставили. У Куроо такое ощущение, что Акааши не стоит с сигаретой, подпирая стену кампуса в час ночи, а лежит полумертвый, свернувшись клубочком в подворотне. По крайней мере, лицо у него именно такое — безучастное и крайне заёбанное. Акааши роняет окурок и уходит, Куроо со своего балкона молча провожает его взглядом. Никто не сказал Куроо Тецуро, что следить за курящими парнями станет его привычкой, что он выучит, когда Акааши просыпается и выходит на улицу с кофе, когда он глубокой ночью, как вчера, выползает затянуться тонкими ментоловыми. Никто не сказал, что Куроо будет чаще поглядывать в окно, просто потому что этот парень с безмерно уставшим лицом так сильно отражал его собственное внутреннее состояние, что плакать хотелось уже самому. Один раз Акааши забывает зажигалку. Он держит сигарету губами, и Куроо откровенно любуется. Акааши вяло хлопает себя по карманам, затем смотрит по сторонам, пока его взгляд не натыкается на Куроо. Тецуро медленно выдыхает клуб дыма и про себя мерзко хихикает. — Одолжи зажигалку? Куроо затягивается и пожимает плечами, делая самое невинное лицо, на которое он только способен. — У меня нет. И снова выдыхает дым. Акааши чуть склоняет голову вбок, и Куроо готов поклясться, что он сейчас развернется и зайдет обратно, с так и не закуренной ментоловой между губ. Но Акааши стоит на месте, видимо, очень нужно. — Врешь. — Вру. Куроо лезет в задний карман и выуживает ее, Акааши подходит ближе к его балкону, и Куроо перевешивается через бортик, скидывая зажигалку со своего второго этажа аккурат в руки Кейджи. — С возвратом. Куроо плевать на эту зажигалку. Акааши кивает, и в темноте Куроо видит огонек. Еще он видит, как дрогнули уголки губ Акааши, но он не может сказать, что ему не показалось. Завал по учебе накрывает неожиданно. Куроо сидит за книжками сутками, курит прямо в комнате и ждет, когда его за это выселят. Когда в дверь стучат (кажется, дождался), он подрывается и случайно тушит окурок о стол, с чувством выругавшись и через секунду забыв об этом. Тецуро хочет сделать вид, что его нет дома, чтобы никакая сварливая женщина не начала тарахтеть о том, что он нарушает правила кампуса, в комнате курить нельзя, и вообще ты всех заебал, Куроо Тецуро. А потом он смотрит на часы, и предполагает, что в половину четвертого утра ни один человек в здравом уме не придет к нему из-за такой мелочи. Куроо оказывается прав, когда открывает дверь и видит за ней Акааши Кейджи с зажигалкой в руке. — Привет? Куроо тупо хлопает глазами пару раз и осторожно кивает. Кажется, постоянная учеба что-то сломала в его голове. — Возвращаю должок. Акааши выглядит еще более уставшим, чем обычно, хотя Куроо не думал, что такое вообще возможно. Если раньше он еще мог соревноваться, у кого из них больше мешки под глазами, сейчас Куроо проигрывает всухую. Акааши протягивает Куроо его кислотно-зеленую зажигалку, и на его лице буквально написано «сожги меня ею, пожалуйста». — Спасибо. Куроо чешет затылок, делая свои волосы еще более растрепанными, чем обычно (хотя, куда уж больше), и отступает чуть в сторону. — Зайдешь? Акааши удивленно приподнимает брови, и это, наверное, единственная живая эмоция, которую Куроо когда-либо видел на его лице. Кейджи часто моргает и неуверенно пожимает плечами, делая шаг в сторону Тецуро и его пиздецового беспорядка в комнате. Куроо закрывает за ним дверь и машет рукой на диван, типа, присаживайся, мальчик с таким лицом, как будто ты уже лет пять как умер. Но Акааши подходит к рабочему столу Куроо, на котором слабо горит старая лампа, валяется куча книжек и надписи на полях тетрадей в духе «запретите весь этот пиздец». — Чаю? Куроо пытается быть гостеприимным, потому что он понятия не имеет, зачем позвал Акааши к себе, зачем Акааши на это согласился. Кейджи отрицательно качает головой и в этот момент Куроо понимает, что чая у него, собственно, и нет. Акааши смотрит на обложки книг, читает по строчке из каждой, и Тецуро прислоняется к шкафу, скрещивая руки на груди. Он смотрит на ссутулившегося Акааши, и у него создается такое впечатление, что он знает его уже очень давно. Может быть, отчасти это и из-за того, что Кейджи чувствует себя как дома, не стесняется, но касается всего очень аккуратно, стараясь ничего ненароком не разрушить. — Ты занят. Это не вопрос, но Акааши поворачивается к Куроо, чего-то от него ожидая. Тецуро тяжело вздыхает и подходит ближе. — У меня сессия. — Я тебя отвлекаю. Снова не вопрос, но Куроо почему-то хватает Акааши за предплечье, как будто тот собирался прямо сейчас развернуться и уйти, оставив Тецуро с этими ужасными учебниками и пухнущей головой. Акааши даже не шелохнулся, только на секунду опустил взгляд на свою руку и руку Куроо поверх. — Я все равно уже ничего не запомню. В какой-то момент Тецуро понимает, что это самая длинная фраза, которая когда-либо звучала в их разговоре. Акааши ведет плечами и мягко убирает руку, когда садится на диван напротив. Куроо берет пачку со стола и присаживается рядом. Он достает ту самую кислотную зажигалку и закуривает. Кейджи смотрит на него скептически минуту-две, и потом достает свои ментоловые и в немой просьбе протягивает ладошку. Куроо по-лисьи щурится, берет его ладонь в свою, смотрит в упор и наклоняется ближе. Акааши слабо фыркает, но в этот раз руку не убирает, и подкуривает от сигареты Куроо. Он не отводит взгляд, когда выдыхает дым, он не отводит взгляд, выпрямляясь, намеренно царапнув кожу Куроо. Тецуро подкурил ему от своей. Какой кошмар. Но больший кошмар заключался в том, что даже если бы в метре от них находились все управляющие кампусом, Куроо все равно бы сделал это. В ту ночь Акааши уснул на его плече, подложив руку под щёчку. Тецуро абсолютно ничего не знал об этом парне, но он, наверное, единственный видел, насколько Акааши уставший, и если он мог здесь и сейчас хоть ненадолго не думать ни о чем (что бы то ни было в его голове) и просто уснуть — Куроо будет только рад. Потому что впервые за очень долгое время он почувствовал уют. Лампа на его столе перегорела, и Куроо уснул следом. А когда он открыл глаза, Акааши уже не было. Только холодный воздух и примятый диван. Куроо часто смотрит на Акааши и думает, кто же тебя, красивого такого, обидел. Куроо мог бы сказать, что сломал бы шею этим подонкам, но что-то внутри него подсказывает, этот подонок и есть Акааши Кейджи. А такую лебединую шею если и трогать, то кончиками пальцами по пульсу. У Кейджи предобморочное состояние двадцать четыре на семь и два часа сна (и те в квартире Куроо) за неделю. Куроо смотрит, как он курит, и Акааши даже иногда смотрит на него. Акааши больше не забывал зажигалки, но все так же курил по ночам. Куроо молчит. Не знает почему, но чувствует, если Акааши нужно — он придет. Все остальное спугнет его, и Куроо был в восторге от этой ходьбы по канату. Чтобы он запал на кого-то попроще? Да ни в жизнь. Когда на улице начинает накрапывать дождь, Акааши приходит. Куроо выходит на балкон и видит Кейджи с мокрыми волосами и сонным лицом. Где-то вдалеке глухо громыхнуло, и Куроо поёжился от ветра. Если уже ему было холодно, что уж говорить об Акааши. — Продолжишь так стоять — заболеешь и умрешь. Акааши криво скалится и говорит только «скорее бы». — И кому тогда я буду скидывать зажигалки с балкона? — Ты какая-то неправильная Джульетта. Куроо громко смеется, и Акааши фыркает в ответ. — А как правильно? — Позвать меня погреться. Куроо восхищен такой наглостью. Он улыбается и разводит руками, мол, добро пожаловать. Мальчикам с суицидальными наклонностями в этом доме всегда рады. Акааши усмехается и заходит в кампус, и Куроо считает секунды до момента, когда ручка двери повернется. От Акааши приятно пахнет шампунем, и Куроо хочется возмутиться, какого ты мокрый на улицу полез. Но Куроо оставляет все это при себе — все свои возмущения и Кейджи в придачу. Акааши проходит в комнату гораздо смелее, чем в прошлый раз, и у Куроо в груди от этого что-то трещит. Он хочет обозвать Акааши пятиклашкой, но когда Куроо поворачивает ключ и оборачивается, он давится словами, воздухом и его шлейфом. Акааши цепляет пальцами низ свитера и поднимает руки. Куроо смотрит, как оголяется сначала полоска живота, затем — торчащие ребра, острые ключицы, и в конце концов, свитер летит на пол. Так чудовищно с ним еще не поступали. Акааши стоит перед ним в одних джинсах, и Куроо не знает, куда ему смотреть — все такое красивое, хочется все и сразу. Он смотрит почти беспомощно, он не шевелится, и выглядит таким хрупким, какими оказываются люди, постоянно плюющиеся ядом. Куроо делает шаг вперед, но Акааши оказывается быстрее, и сердце Тецуро пропускает удар. Акааши обхватывает его лицо и целует с такой болью, что она растекается по венам и душит. Куроо беспорядочно хватает Кейджи за все, до чего может дотянуться, царапает его спину в попытках ухватиться, но соскальзывает прямо в бездну. Акааши прикусывает губу Куроо и сжимает его плечо, кожу под тонкими пальцами жжет огнем. Кейджи запускает ему холодные руки под футболку и, видит бог, Куроо чувствует себя прибитым к этой проклятой двери. Когда футболка опускается на пол, и Акааши жмется к нему всем телом, у Куроо сносит крышу. Он подхватывает Кейджи, словно тот ничего не весит, и опускает на диван, будто боясь разбить его, такого маленького, такого красивого, такого хрупкого. Куроо смотрит на его зацелованный рот и понимает — Акааши уже разбит. Второй раз не получится. Куроо целует его мягко, медленно, и до этого лихорадочно мечущиеся руки Акааши опускаются на простынь. Куроо прижимается своим лбом к его и смотрит в глаза. У Акааши там пустота. Куроо лицом к лицу с абсолютной пустотой. Он хочет закричать, да почувствуй ты хоть что-то, маленький ублюдок, перестань съедать самого себя. Но вид Акааши говорит сам за себя, и Куроо мягко целует сначала его шею, потом ключицы (его грудь рвано вздымается), потом живот, и Акааши выгибает дугой. Он выгибается под ртом Куроо, и Тецуро чувствует, как у него самого сводит пальцы. Его мало, как же его мало. Акааши аккуратно берет Куроо за подбородок и тянет наверх, а Тецуро позволяет себя вести. Кейджи касается губами его шеи, и у Куроо в очередной-он-уже-перестал-считать-раз сбивается дыхание. Он тяжело дышит и мелко вздрагивает каждый раз, когда Акааши проводит по коже кончиком языка, а этот сукин сын все замечает и улыбается ему в шею. Когда Акааши оказывается сверху, садится на бедра Куроо и тыльной стороной ладони вытирает рот, Тецуро думает, что готов кончить только от этого вида. К счастью, это случается намного позже. Акааши лежит на животе, и вид у него безумно сонный. Куроо кладет подушку поудобнее и смотрит на Кейджи, такого растрепанного и раскрасневшегося. Куроо видит, каких усилий ему стоит сейчас не заснуть, но Акааши ведет кончиками пальцев по руке Куроо, потом по груди и спускается к животу, пока не натыкается на маленькие язвочки. Кейджи хмурится и сопит, щупая шрамики более сосредоточенно. Куроо молчит, позволяя Акааши понять самому — и он понимает, чуть шире распахивая глаза. Тецуро ждет реакции Кейджи из разряда «какого черта, придурок, тушить сигареты нужно о пепельницу», но он явно его недооценил. Акааши берет ладонь Куроо в свою и подносит к губам. Тецуро смотрит на него в упор и не знает, расплакаться ему или сжать Акааши до хруста ребер. Ему так хорошо сейчас. Просто хорошо. Он чувствует тепло чужого тела, он больше не чувствует того разъедающего изнутри одиночества, которое с ним уже много лет. В этот раз первым засыпает Куроо. Тецуро много думал о том, что произошло. Он лежал дома на том самом диване, на котором по первости не мог уснуть, подкуривал той самой зажигалкой и запер балкон. Сезон дождей лишил его самого главного в этот период жизни Куроо — Акааши. Да, во всем определенно виноват сезон дождей. А не собственная тупость. Тецуро не хотел сам себе признаваться, но в какой-то степени он боится Акааши. Он очень хочет его узнать, он хочет сделать хоть что-то, что уберет эту пугающую пустоту из его взгляда, чтобы Кейджи перестал быть похожим на живого трупа, но он понятия не имеет как. У Куроо собственные заморочки в голове, ему бы с ними сначала разобраться. Куроо ходит на пары, заходит в киоск за пачкой, идет домой, безуспешно высматривая везде Акааши, и потом по новой. Тецуро чувствует себя последним ебланом, потому что переспать с парнем — он переспал, а хотя бы взять номер телефона не удосужился. Куроо не знает, придет ли Акааши снова, и какая-то часть его хочет, чтобы он не пришел. Куроо было страшно больше от того, что он относится к этому мальчику с такой ответственностью. В конце концов, когда в очередной бесполезный день Куроо возвращался домой, одной рукой удерживая пакет с едой, а второй подбирая нужный ключ, он замечает у своей двери Акааши. Куроо мысленно оценивает его состояние — могло быть и хуже. Кейджи замечает его и выпрямляется, нервно заламывает себе пальцы, и Куроо находит это безумно очаровательным. У Акааши на лице нечитаемые эмоции, и он несколько раз приоткрывает рот, потом осекается, прежде чем сказать: — Чаю? Куроо тихо смеется и удивленно поднимает брови. Он уже говорил, что восхищен его наглостью? Прекрасно. — У меня нет. Акааши неопределенно кивает и делает шаг в сторону. — Тогда извини, я пойду. Куроо с улыбкой закатывает глаза и аккуратно берет парня за локоть, открывая дверь. Тецуро усаживает его на диван, пока сам возится с чайником, и Акааши рассматривает его из-под ресниц. Он почти незаметно улыбается, прикрывая глаза, когда Куроо ставит перед ним чашку с кофе, и Тецуро, глядя на Акааши, думает, что не против привыкнуть видеть его у себя. — Я ничего не чувствую, Куроо. Может, я хотел бы разреветься, побить посуду, напиться и потом, с утра, ненавидеть весь мир. Но ничего этого не происходит. Я будто потерял способность чувствовать, я все делаю на автоматизме. Я чувствую боль и ебучую трагедию с тех пор, как ушел Бокуто, хотя я сам его прогнал и дело не в нём, но после этого остатки мира будто отрезало. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, почему я вообще пришел сюда… Куроо видит, как у Акааши сбивается дыхание и блестят глаза, и Тецуро отставляет кружку в сторону, присаживаясь рядом и прижимая к себе этого разбитого мальчика. Акааши всхлипывает и сгибается пополам, кладя голову Куроо на колени. Тецуро долго гладил его по голове, шептал всякие глупости и сам же с них посмеивался, пока Акааши не уснул, так и не притронувшись ни к своим тонким ментоловым, ни к кофе. Куроо будто бы видел, как вокруг все заливает кровью из таких глубоких душевных ран этого мальчика. Если уже Акааши не знает, что ему делать, то откуда знать Куроо, как можно помочь Кейджи, без которого его комната кажется слишком пустой и холодной. Поэтому Куроо просто старался быть рядом. У него не хватило смелости спросить, чувствовал ли Акааши что-то, когда целовал его, потому что ответом, скорее всего, будет нет. Акааши не уходит ни завтра, ни через день. Он днями спит, и Куроо надеется, что это поможет исчезнуть его синякам под глазами. Когда Акааши холодными пальцами водит по коже Куроо под футболкой, сначала едва ощутимо, потом гораздо настойчивее, Тецуро перехватывает его руку, но Акааши тихо шепчет «пожалуйста». Куроо не хочет заниматься сексом, зная, что его одного будет скручивать в трубочку, а глаза напротив останутся пустыми, но Акааши смотрит так, что Тецуро сдаётся, и он опускается дорожкой поцелуев вдоль его тела. Акааши был мальчиком с разбитым сердцем и разбитой жизнью. На теле были десятки ожогов от окурков, свежих и заживших, и тело принадлежало Куроо Тецуро.