Аокигахара

Говорят, здесь легко заблудиться.  Говорят, выхода отсюда нет, только вход в другой мир. Говорят, что те, кто приходят сюда, обратно уже не возвращаются. Как только ступишь на запретную территорию, пути назад уже не будет.

***

Потемки души непонятны другому человеку, а в закоулках воспаленных иллюзий может свихнуться даже самый стойкий и здравомыслящий. То, что творилось в голове у Дазая Осаму не было понятно никому. К этому моменту он уже не стопроцентно уверен в том, что когда-либо заходил настолько глубоко в лесную чащу в поисках уединения и отдыха. Ещё меньше он уверен в том, что даже при большом желании вспомнит, по каким тропкам петлял несколько часов кряду, но, против ожидания, тревога насчёт общей потерянности практически не ощущается. Шагая по тёмному лесу, он нёс в руках пышный букет васильков, собранных в поле по дороге. Раньше он никогда не обращал внимания на какие-то там цветы, а со временем понял, что эти — его любимые. Их лазурный цвет напоминает его глаза: всегда спокойные, такие чистые-чистые… Дазай зарывается носом в голубые головки цветов и глубоко вдыхает. Они отдают совсем легким сладким ароматом с маленькой капелькой горчинки. Вперемешку с душным запахом полусгнивших деревьев и листьев, тошнотворно-сладковатым, будто смесь запаха дешёвого одеколона и жжёного сахара, запахом разложившихся тел он кружит голову, вызывая какие-то непонятные чувства. Осаму запрокидывает голову назад и устремляет взгляд в небо. Словно вопреки атмосфере, царящей вокруг, солнце улыбается всему миру сквозь мелко сыплющий дождик, который постепенно перерастает в настоящий дождь, падающий тяжелыми каплями на покрытую мхом землю. Дазай в который раз задумался о жизни. О том, как красив и безмятежен сей день. Разноголосо чирикает множество птиц, перелетая с ветки на ветку в ненавязчивом танце. Яркая зелень, вытоптанная лапами диких зверей, извилистая дорожка, ведущая вглубь леса, в неизведанную им местность. Шаг за шагом. Казалось, с каждым новым «топ» ноги всё тяжелели, тело придавливало к земле. Опущенная голова, в следствии чего небольшая, каштановая чёлка практически перекрывала карие глаза. Что такое карие глаза? Вы видели каштан? Представьте, что тот самый насыщенный, тёмный цвет вдруг потускнел. Глаза всё те же карие, но они поддались пелене. Пелене, что застилала взгляд всё то время, что он шёл. Высокая стена терна редеет в одном конкретном месте, Дазай проходит к отрезанному от всего остального мира роднику. Вода бежит каскадами откуда-то с вершины мшистых гор, стучит о плоские камни, рассыпается на тысячи сверкающих брызг. Эта картина почти затрагивает самые светлые струны его души, когда он понимает то, что так долго пытался осознать. — Я потерял его… — раздалось пронизывающей тишину стрелой из его уст, и тело медленно повернулось, коснувшись спиной ствола толстого дуба. — Я потерял… тебя… я видел… как ты… — речь внезапно оборвалась, а с уст слетел лёгкий смешок, бледноватые губы приподнялись в улыбке. Взгляд застыл в одной точке. Он, казалось, видел больше, чем просто сухое дерево. Увядшее, старое дерево. Он видел в нём его. Дрожащая ладонь потянулась в карман, пока Дазай постепенно спускался на землю, скатываясь по стволу дерева к самому низу, до мягких мхов. В последнее время он буквально разбит, и все чувства, что раньше можно было прятать за этой оболочкой, теперь вытекают наружу. Дрожащими руками он медленно разматывает бинты, с отвращением разглядывая изуродованную шрамами кожу. Шрамы, шрамы, шрамы… Он был покрыт ими, словно мишурой, только вот выглядело это не так уж и красиво. Каждый из них — своя история, но лишь немногие на самом деле — глубокие раны, не заживающие даже спустя столько времени. Один лишь взгляд на них возвращает назад, возвращает в тот самый день, возвращает и заставляет заново переживать эти бесконечные последние часы и секунды. Из кармана показался сжатый кулак, в коем была запрятана вещь, что была сейчас ему так нужна. Биение сердца, на удивление, было отчётливым, ровным, отбивало типичный такт. Дыхание не нарушено. Это то спокойствие, которого нужно бояться. Это потерянный смысл относителтно чувств. В этом виноват я. Он разжимает ладонь, перехватывает лезвие, раннее запрятанное в кармане и, слегка сжав его пальцами, подносит к внутренней стороне левой руки. Очертив почти ровную линию от кисти и до локтевого сгиба, он приспустил руку вниз, с туманом в глазах ища выпирающую венку среди мурашек, захвативших всё тело. Волной пробила дрожь вдоль хребта, больше похожая на судорогу, после которой он резко надавил на мягкую кожу тонкой железкой, сам того не осознав. Всё так же глупо улыбаясь, кареглазый чиркнул по руке вниз, оказывая то же давление. Аскетизм? Он отказывается от крови внутри себя, дабы получить в дальнейшем расслабление. Алые капли окрасили бледную кожу, подобно змеям начали собираться, усиливаться в текучести, и вот, они — единая струя, стремительно вырывающаяся наружу. Капля за каплей покидала она его тело,  окрашивая васильковый букет, что по приходу он бросил наземь, в багровые тона. Это действие выпало из памяти. И зачем я принёс его?.. В висках начала отдаваться неравномерная пульсация, пока, как ему казалось, потяжелевшая голова не начала склоняться в бок, а рука, словно более не зависящая от тела, отпустила окровавленное лезвие, ложась параллельно бедру. Сознание всё больше туманилось, словно дым сигарет резало глаза, кои с каждой секундой накрывали веки, прощаясь с размышлениями об этом ужасном мире. Об Одасаку. О своей ужасной вине.

***

Дождь прекратится на рассвете, и на рассвете найдут холодное тело Осаму Дазая, пустой взгляд которого будет устремлён на увядшие цветы.

Говорят, твой дом там, где твоё сердце. Но что, если моё сердце в шести футах под землёй — там, где ты?