Can you see me?

Дазай смотрел на Чую с самого начала. Он всегда на него смотрел, разглядывал, подмечая крошечные и — зачем я вообще занимаюсь подобной глупостью? — незначительные на первый взгляд детали. Чуя притягивал взгляды окружающих, особенно его, Дазая, взгляд; с самой первой встречи — он такой ребенок, боже — Дазай рассмотрел в нем неукротимую силу и огромный потенциал. Чуя был живым огнем, который хотелось приручить — ты будешь моей собачонкой, понял? — даже несмотря на то, что тот не подпускал близко, вспыхивая и обжигая Дазаю ладони. Чуя — это угловатые движения, громкий голос — хватит орать, шляпка, — который на удивление не раздражал, пусть от него у Осаму и звенело в ушах; дорогие, сшитые на заказ костюмы, что дополняли его образ куда лучше тех вещей, которые он носил, будучи королем Овец; черные кожаные перчатки на руках — Чуя, у тебя такие маленькие ладони, прелесть — и такой же черный чокер на шее, который Дазаю казался самой вызывающей мелочью, которую только мог надеть на себя Чуя. Под этот чокер хотелось просунуть пальцы, притянуть напарника к себе и — нет, даже не думай о подобном — ядовито усмехнуться, вновь сказав какую-нибудь колкость. Чуя терпеть не мог все его шутки: ругался, бил, даже пытался подражать ему, в отместку тоже больно цепляя словами. Не всегда у него получалось, однако это было слишком тонкое искусство, чтобы ему можно было обучиться так легко. В пятнадцать Чуя был мальчишкой, слишком сильным, но все еще мальчишкой. И пусть они были ровесниками — Дазай чувствовал себя намного старше и опытнее. Ему было приятно руководить Чуей, придумывать стратегии и отдавать четкие указания, которые напарник безоговорочно — я гений, коротышка, не вздумай спорить — выполнял. Иногда стоило лишь взглянуть в голубые глаза и Чуя понимал все без слов. Их совместная работа с самого первого задания показала, что они могут быть слаженным дуэтом, — главное не вертись под ногами, чтобы я об тебя не споткнулся, Чуечка — но они превзошли все ожидания, став лучшими, пугающими, сильнейшими в Йокогаме. Двойной Черный — Чуе чертовски нравилось это название, он гордился им, пусть и не признавал этого вслух, потому что Дазай постоянно вздыхал, причитая, что только пафоса им двоим и не хватало. В шестнадцать Чуя стал полноценным членом мафии, по крайней мере по мнению самого Дазая. Угловатые движения исчезли, Чуя научился держаться с подчиненными строго, на корню пресекая всяческие конфликты или разногласия, оправдывая репутацию одного из сильнейших бойцов Портовой мафии. Он стал намного увереннее в себе, а усмешка, что появлялась на его губах, ранее наглая, теперь сменилась дерзким оскалом. Дазай не мог отвести взгляд, когда этот оскал появлялся на лице его напарника. Чуя переехал в отдельную квартиру, окружив себя роскошью. Ему нравились дорогие вещи, мебель, техника, не говоря уже об одежде. Ему чертовски нравилось тратить деньги, когда они у него были, а теперь они были у него всегда. Дазай сразу это подметил, фыркая что-то про золотого мальчика из трущоб, и откуда только такой выискался? Но Чуя не слишком возмущался подобным остротам — подставка для шляп меня игнорирует, это разбивает мне сердечко — закатывал глаза, да и только. Правда пару раз ему все же удалось уколоть Дазая по поводу того, что тот живет в свинарнике, совершенно не волнуясь о собственном комфорте. И это было правдой. Квартира Дазая была небольшой, ведь он приходил в нее разве что поспать; без огромной плазмы в полстены, как у его напарника — Чуейчка, в тебе взыграл комплекс карлика, да? — без большой двуспальной кровати или же широкого мягкого дивана. Только книг на полках у Дазая скопилось много. Они валялись даже на полу, под ногами, ведь так, когда Дазай возвращался домой и падал на мягкий ковер, он мог начать читать первый попавшийся под руку том. Дазай редко действительно жил в своей квартире. Чаще всего он заваливался к Чуе, они играли в дурацкие видеоигры, словно совершенно обычные дети, бесились, дурачились, смеялись, пили дорогой алкоголь, который Чуя решил коллекционировать, и просто разговаривали. Твердили, правда, как друг друга ненавидят как минимум каждый час, но куда уж без этого? После никогда не хотелось уходить, поэтому Чуя, закатывая глаза и причитая про обнаглевших скумбрий, позволял ему спать на диване. И Дазай спал. Рядом с Чуей, пусть даже их разделяли закрытые двери спальни, ему никогда не снились кошмары. В семнадцать Чуя стал тем, кто мог свести Дазая с ума одним лишь взглядом из-под длинных рыжеватых ресниц или же закушенной припухшей губой. Теперь уже не один Дазай смотрел, смотрел и видел, как напряжение между ними нарастало до точки ядерного взрыва. Чуя тоже это замечал, поджимал губы и хмурился, а, когда Дазай касался его чаще обычного, бил его по рукам и огрызался, стараясь скрыть румянец на бледных щеках. Они кружили вокруг друг друга, кидая все более язвительные и острые фразы, оскаливались подобно диким животным и лгали в глаза о том, что их отношения не так уж важны, ведь они даже не друзья, напарники, и точка. Но они всегда были друг для друга чем-то большим. Всем. Однако черту они так и не перешли. В восемнадцать Чуя для Дазай стал самой сокровенной фантазией, тайным постыдным желанием. Ему хотелось зарываться пальцами в рыжее волосы, смахнув дурацкую шляпу, целовать винные губы, чтобы они опухали под его жесткими поцелуями, оттягивать чокер и кусать в шею, где кожа наверняка тонкая и чувствительная, туда, где под языком отчетливо громко будет биться пульс. Накахара Чуя сводил его с ума своим блятским поведением, недоступностью, обжигающим холодом голубых глаз. Дазай хотел его так сильно, что, столько Чуе лишь попросить, он бы упал перед ним на колени. Он бы задрал его рубашку, целуя его в плоский живот, потерся бы носом о тазобедренные косточки, прикусывая их. Дазай бы с легкостью отсосал Чуе, пусть даже он никогда этого не делал, стоило тому лишь намекнуть, что он этого хочет. А Чуя этого хотел, тоже хотел, паршивец, но не признавался, играя в ненависть даже лучше Дазая. А потом произошел взрыв. Они поссорились из-за какой-то мелочи, нет, даже не поссорились, поскандалили, до сбитых костяшек и разбитых в кровь губ. Они рычали друг на друга, почти что кусались. Дазай помнил, как Чуя, повалив его на пол собственной квартиры, сел ему на бедра, ударив кулаком в лицо. Он помнил, насколько яростным был в этот момент его напарник, яростным и охуенно красивым. И тогда Дазай не выдержал. Он проскулил что-то нечленораздельное, облизнув окровавленные губы, и потерся бедрами о задницу Чуи, давая ему почувствовать собственное дикое возбуждение. В ту секунду он отчетливо увидел, как зрачки Чуи расширились, как он резко выдохнул весь воздух, а потом зашипел свозь зубы, резко наклоняясь вперед. Смотря в карие глаза напротив Чуя задумался всего на секунду, а потом поцеловал Дазая, смешивая собственную кровь с кровью напарника. Они целовались как обезумевшие, вгрызались в губы, царапались сквозь одежду и терлись друг о друга через джинсы. Дазай помнил, как повторял всего одно слово — Чуя, Чуя, Чуя… Чуя! — громко и отчаянно, срывая голос до хрипов, смешанных со стонами. Он бы позволил Чуе все, чтобы тот не захотел, но они пришли к финишу слишком быстро, даже не притрагиваясь друг к другу руками. Они тогда лежали в объятиях молча, дыша тяжело и надрывно, белье было влажным и отвратительным, но ни один из них этого не замечал. Этот взрыв Дазай запомнил надолго. Запомнил, потому что больше подобного не повторялось. Чуя сказал, что то, что случилось, ошибка. Они не должны были заходить так далеко, поэтому им нужно забыть и не вспоминать. Но Дазай забывать не собирался. Он все еще наделся, что сможет сломать стены, что возвел вокруг себя Чуя, и проникнуть ему под кожу так, как сам Чуя уже давно пробрался под его, опутав лианами каждую его кость и орган… Надежды всегда рушатся больнее всего. Те четыре месяца слились словно бы в один. Темный и мрачный, долгий мерзкий месяц — четыре, Дазай, четыре — без Чуи, который по собственному желанию умотал на другой конец света в командировку, подальше от назойливого напарника. Тот сказал, что так будет лучше и пока им следует побыть подальше друг от друга. Дазай это проглотил. На руках порезов с каждой неделей становилось все больше. А потом весь его мир окончательно перевернулся. После смерти Одасаку Дазай покинул мафию. Для Чуи в его квартире он оставил лишь короткую записку из двух слов. «Не скучай» На большее Дазай был не способен, хотя, взаправду, он просто сломался. Интересно, встретятся ли они с Чуей вновь? Дазай не хотел знать ответ. А еще он больше не хотел — ты врешь себе, врешь-врешь-врешь — смотреть на Чую. Дазай пообещал себе закрыть глаза и не видеть. Не смотреть.