Хладнокровие

       Очередная бессонная июльская ночь. Эти мучения продолжались с февраля месяца, окончательно забирая с собой хоть какую-то долю рассудка, бодрости и здравого смысла. Казалось, что сегодня удача на стороне Натальи и выспаться всё-таки получится. И повезло девушке, что уже давно забыла о здоровом полноценном сне, и, как казалось, уже и не вспомнит о том, каково это – проспать больше трёх часов.        Арловская лежит в кровати, укутавшись белыми свежими одеялами: наконец-то можно поспать. Девушка закрывает глаза, спокойно выдыхает и ложится поудобней. Белоруска моментально засыпает: пока рядом нет нелюбимого мужа, она может занять всю кровать совершенно одна. Проваливаясь в сладкий, столь желанный и долгожданный сон, Наталье не хотелось даже предполагать, что ей снова могут помешать.

Но Ядвига просыпается.

       Детский плач раздаётся по всему дому, отчего Арловская моментально просыпается. Ей не хочется верить своим ушам, уже просто нет сил вставать и идти к нежеланной дочери от нелюбимого мужа. Но придётся: иначе что подумают люди о ней? Белоруска лениво поднимается, шатается, пытаясь твёрдо встать на ноги, что получается не сразу из-за чрезмерного желания спать. Пульс бешено стучал, разум не соображал элементарных вещей, а тело желало только одного.        Спать.

Спать.

Спать.

       Наталья уже просто не может делать вид, что любит этого ребёнка. Сил девушки уже не хватало буквально ни на что, в точности как и терпения. Сначала её выдают замуж за литовца, что откровенно неприятен ей, а потом ещё и заставляют создавать ни что иное как жизнь, новую страну, что будет самостоятельна и сильна. Беларусь даже не хочет вспоминать тот вечер, когда ей очень хотелось сказать Торису «нет». Да и было ли это в её праве? Безнадежно влюблённый в неё Лоринайтис слишком сильно симпатизировал России, который и стал инициатором из брака. В тот момент Наталья разочаровалась в людях окончательно, возненавидев практически всех, кого знала. Обреченная, она должна была быть верной супругой, податливой и мягкой к мужу. И у неё не получалось изобразить ровно ничего из этого. Слова любви застревали комом в горле: ложные признания дрянью лезли наружу, лаская уши Лоринайтиса и губя Арловскую всё больше и больше. А Литва вёл себя так, будто не видит страданий жены.        Но окончательно девушку убило утро двадцать пятого февраля. С горькими слезами на глазах, Арловская впервые держала свою дочь. Стоит сказать, что девочка была красивой: ведь и Торис, и Наталья не были обделены приятными чертами лица. Но это было единственным достоинством этого ребёнка.        Невесть чем она была больна: слезы лились с ребёнка круглосуточно, засыпала она часто, но не более чем на час, практически ничего не ела и что самое главное – из-за Ядвиги Наталья стала вести подобный образ жизни. Без того худая Арловская стала ещё худощавей, глаза стали безжизненными, а бледная кожа стала казаться не аристократичной, а мертвенно белой.

Наталья задается вопросом: точно ли она жива?

       Подойдя к детской кроватке, Арловская берёт ребёнка на руки. Покачивая, она напевает ей песню уже на уровне рефлекса.

Купалiнка-купалiнка, цёмная ночка, Цёмная ночка, а дзе ж твая дочка, Цёмная ночка, а дзе ж твая дочка.

       Ядвига перестаёт кричать на какое-то время, смотря на мать. Она тянет свои ручки к Наталье, трогает за волосы и лезет в лицо. Арловскую никогда не умиляли эти жесты. Это крикливое отродье противного литовца давно не вызывало и доли радости. Она была в точности как и её отец – полна привязанности к Арловской, что самой Беларуси приносило исключительно несчастья.        Снова слезы. Ведь мама затихла, её голос не раздаётся в спальне.

Мая дочка у садочку ружу, ружу полiць, Ружу, ружу полiць, белы ручкi колiць, Ружу, ружу полiць, белы ручкi колiць.

       Девушка тяжело вздыхает. Петь уже попусту нет сил. Кажется, что скоро Наталья забудет всё, даже своё имя. По крайней мере о спокойной жизни она уже никогда не вспомнит. Напевая заевшиеся донельзя слова, Беларусь ходила с дочерью на руках по комнате. Та на удивление притихла. Сонными глазами мать глядела на ребёнка: волосы были светлые, как у неё, лицом она никого из родителей не напоминала, а глаза были отцовские – зелёные, красивые, но приносящие за своим очарованием сплошные несчастья.        Ядвига закрыла глаза, но ещё точно не спала. Покачивая девочку, белоруска продолжала напевать народную песню вместо колыбельной. Только эти строчки и её собственное пение сейчас могли помочь Арловской.

Кветачкi рвець, кветачкi рвець, Вяночкi звiвае, Вяночкi звiвае, слёзкi пралiвае, Вяночкi звiвае, слёзкi пралiвае.

       Не решаясь отпустить дочь, Беларусь ходит с ней на руках по кругу. Сейчас она окончательно проклинала всё: свою жизнь, своего брата и больше всего – Ториса. Не полюбился он ей изначально, но если раньше он казался ей просто неудачником, влюблённым в неё, то сейчас выглядел в глазах жены полным подонком. А кем иначе его считать, если он воспользовался чужой властью ради своей выгоды?        Всё в доме напоминало ей о Лоринайтисе, даже когда его не было рядом. Что тут говорить, если они даже жили в Вильнюсе? Все книги в доме, все вывески, все песни с улиц, все разговоры и даже их свидетельство о браке было на литовском языке. На центральных улицах висел красный флаг ЛитБела, что лишний раз напоминал девушке о своём падении. Даже в названии новой страны она не была первой. Ох, как бы Наталье сейчас хотелось оказаться дома, в родном Минске или хотя бы подальше отсюда, от Ядвиги, от Ториса.        Дочь засыпает: сладко посапывая, она лежала на руках матери так, будто спала изначально. Арловская решает положить её обратно. Укрывает Ядвигу одеялом, слегка покачивает кроватку, чтобы укрепить её сон и напевает всю ту же песню, которую уже просто ненавидит.

Свершилось чудо. Тишина.

       Наталья тут же возвращается в спальную комнату и вновь ложится в кровать. С облегчением она понимает, что сейчас одна и может отдаться сну. Обычно ей помогает нерадивый муж, из-за которого она и высыпает те ничтожные три часа в сутки, но сейчас и его рядом не было. Да и к счастью. Ядвига не признавала отца и не могла долго находиться с ним.

Что б её, эту привязанность.

       Арловская заснула. Она не видит сны, не чувствует абсолютно ничего, кроме наслаждения. Исполнения ни одной мечты в мире Беларусь не желала так сильно, как отоспаться, да при том в одиночестве. Но жизнь не предоставила ей такой роскоши, так что придётся брать то, что дают.

Счастье длилось недолго.

Ядвига снова плачет.

       Ненависть и усталость переполняют белоруску. Она резко встаёт и буквально бежит к кроватке. Эта спальня уже не была для неё детской ребёнка, которого она носила под сердцем. Это было отдельным адским котлом, из которого она не могла выбраться. Но сейчас у неё получится.        Наталья берет Ядвигу на руки и поднимает вверх. Тяжело дыша, она смотрит в глаза дочери. Девушка уже не чувствовала себя человеком. Подобно последнему подонку она была готова пойти на всё ради того, чтобы её муки прекратились. Терпеть это уже просто не хватало сил.        Девушка кидает дочь обратно в кровать. Озверевши окончательно, тяжело дыша, она смотрит на Ядвигу так, что та плачет ещё больше.

Нет. Не думай об этом. Наталья, ты всё-таки её мать!

       Арловская хриплым голосом напевает последний куплет той самой песни.

Купалiнка-купалiнка, цёмная ночка, Цёмная ночка, а дзе ж твая дочка, Цёмная ночка, а дзе ж твая дочка.

      Но это уже совсем не успокаивает Ядвигу.        Белоруска встаёт над кроватью. Рвано глотая воздух она пытается найти оправдание своим мыслям.

«Меня ничего не держит. Меня никто не держит. Меня не держут...»

       Дочь вновь кричит, ещё сильнее. Наталья не выдерживает. Руками крепко сжимая шею ребёнка, она сама начинает кричать. Сил уже больше не было. Арловская уже просто не соображала, что делала.        — Заткнись! Заткнись! Заткнись!        Ранним утром двадцатого июля Торис Лоринайтис возвращался домой. Скучал он по своей семье так, будто не видел всё то несчастье, что сидело в ней дрянной невзгодой. Идя вдоль улицы литовец заметил, что теперь везде висел его флаг, но никак не красный. Что случилось?        Однако, это волновало его не так сильно как то, что он соскучился по Наталье. Чего у Ториса не отнять – так это любви к ней. Юноша быстро подходит ближе к дому, стучит в дверь, но ему никто не отворяет. Тогда, случайно потянув за ручку, его окутало волнение.

Открыто.

       Литва заходит домой: в спальне он никого не застаёт и обойдя весь дом тоже. Его посетили мысли о том, что раз флаги не те, а дома никого нет, то жена его просто сбежала. Но заметив, что дверь в детскую приоткрыта, он понимает, что забыл зайти туда. Осторожно, будто опасаясь кого-то увидеть, литовец подходит к проходу. Возле детской кровати, опустившись на пол, спала Наталья. Сладко сопела с улыбкой на лице, да с такой довольной, с которой он её после свадьбы ни разу не видел.

Торис сам невольно улыбается.

       Подойдя к жене и присев рядом, он целует её в лоб, отчего та тут же просыпается. Настолько Арловская была счастлива так долго поспать, что даже злиться на литовца не могла.        — Наталья, а ты почему на полу? — Задаёт вопрос Лоринайтис на русском языке со своим противным для Натальи литовским говором.        — Уснула. — Строго говорит девушка.        — А Ядвига спит? — Сияя в улыбке спрашивает супруг счастливицы.        — Она теперь не просыпается.