Примирение.

Визит в орден Гу Су Лань был по случаю торжественного бракосочетания Второго Нефрита и Вэй Усяня. По большому счёту они уже давно поженились, но официальной церемонии не проводили, сейчас же, видимо, решили наверстать упущенное. Цзян Чэн имел веские подозрения, что эта идея принадлежала его шисюну, поскольку такую значимую гулянку, ещё и не в самом ордене, а в заведении посёлка Гу Су, чтоб иметь возможность есть и пить, что вздумается, мог потребовать только он. Свадебная церемония уже благополучно миновала официальную часть, и сейчас в зале, подсвеченном сотнями ламп, с накрытыми всякой снедью столами шумно общались приглашённые. Вечерние сумерки плавно переплывали в чернильно-синее ночное небо, и многие уже едва говорили от выпитой «Улыбки Императора». Изначально Цзян Чэн не собирался присутствовать здесь, но потом, обдумав всё тщательно, принял решение ехать, и Цзин Лина взял с собой, чтоб было на что отвлечься. Истинной причиной его визита была, конечно, не церемония, а потребность поговорить с Вэй Ином. Поговорить спокойно, насколько это возможно, и наедине. После событий в храме Гуань Инь прошло уже полгода, и ситуация среди орденов худо-бедно пришла в хрупкое равновесие. Ваньинь приложил немало усилий, чтоб утвердить во власти главы Лань Лин Цзинь своего непутёвого племянника и заткнуть рот всем, кто считал его недостойным этого титула, поэтому сейчас с особым рвением наставлял его в делах политических и дипломатических. Кроме того, орден Юнмен Цзян тоже требовал внимания, поэтому, добившись хотя бы временной стабильности, Цзян Чэн уделил время себе. Своим проблемам и своим болезненным воспоминаниям. После всего сказанного и сделанного на душе зияла огромная рана. Все брошенные шисюну упрёки и обвинения не облегчили душевной тяжести, а лишь усугубили её. Столько ошибок и злости было между ними, что Цзян Чэну казалось невозможным примирение или взаимопрощение, но, наверное, впервые в жизни он решил последовать девизу своего ордена, о котором так часто напоминал ему отец: «Стремись достичь невозможного». И поэтому, душа в себе гордыню и гнев, он, удивляя всех, приказывает готовиться к отъезду в Гу Су. Всю дорогу до места назначения Цзян Чэн погружён в себя, он вспоминает события своего детства и юности, вспоминает их обучение у Лань Ци Жэня, вылазки в посёлок и дурацкие шутки. В сердце сворачивается сладкая боль и давно позабытая тоска по другу детства, по человеку, рядом с которым Ваньинь чувствовал себя способным на всё… Столько лет взрослый и рассудительный глава ордена пытался ненавистью и обидой выжечь из сердца эти чувства, но вот стоило только закрыть глаза, и он снова почувствовал на губах скрипучую пыль с поля для тренировок, в ушах зазвенел голос матушки, резко бросающей приказы, а рядом, под руками, обжигая жаром и силой, ощутилось тело его партнёра по спаррингу, его шисюна, которого ему всегда было так сложно победить. По телу прокатилась волна томной неги и азарта сражения. Словно наяву он услышал тяжёлое дыхание над ухом и шутливый шёпот Вэй Ина: «Шиди так старается выиграть. Наверное, стоит ему это позволить». И в следующий момент тело под руками Цзян Чэна внезапно расслабляется, и не рассчитавший силу шиди опрокидывает противника на землю. Мадам Юй что-то сдержанно говорит ему, возможно, даже что-то одобрительное, но глаза Ваньиня застилают злые слёзы. Он разворачивается и стремительно уходит. На душе ощущается обида и боль. Обида и боль. Эти два чувства были его постоянными спутниками рядом с шисюном. Иногда ещё к ним примешивался жгучий стыд и отчаяние. И несмотря на всё это Цзян Чэн желал бы вернуть хоть малую толику тех отношений, что были у них когда-то. Знать, что есть в этом мире ещё кто-то родной и близкий. Кто-то из его семьи, членом которой он всегда считал Вэй Ина. Как никогда ему было это нужно, после стольких лет холода и одиночества. Возможно, надежды больше нет и ему ничего не удастся исправить, но он попытается, непременно попытается. Улучив удобный момент, когда все на празднике уже достаточно выпили, чтоб не обращать внимание на серьёзные разговоры, он встаёт и направляется к Вэй Ину. Сегодня его шисюн особенно хорош собой, даже в этом новом теле. Яркий, звонкий, молодой, Вэй Усянь лип к своему супругу и пытался уговорить выпить вина, вокруг него дрожала аура веселья, непринуждённости и радости. Алые одеяния пары были роскошными, Лань Чжань не поскупился на золотую нить и самый качественный шёлк. Они были ничем не хуже королевской четы. Делая последние шаги по направлению к этой паре, Цзян Чэн ощущал, что ему тут не место. Что он лишний на этом празднике, и, возможно, то, что он хочет сказать, уже давно никому не нужно. Вэй Ин нашёл своё счастье, ему дали шанс на новую жизнь, и старые привязанности, вполне возможно, умерли вместе с прошлым. Но, будь что будет — думается главе ордена Цзян, и он делает последний шаг на встречу своей судьбе. — Могу ли я поговорить с тобой наедине? Если твой супруг не против. Это не займёт много времени. Слова даются на диво легко. Вэй Усянь поднимает на него взгляд из-под красной вуали, сдвинутой назад, и оборачивается к супругу. Лицо Лань Чжаня не меняется ни на йоту, он лишь слегка кивает головой в сторону приоткрытой в сад двери, и Вэй Ин, чмокнув его в щёку, вскакивает на ноги. Это молчаливое понимание между ними, такое, которого никогда не было между шиди и его шисюном даже в юные годы, почему-то больно царапает по душе Цзян Чэна. Он следует за выскользнувшим в сад Вэй Усянем и старается подобрать слова для начала разговора. В саду тихо, и едва доносится шум из пиршественной залы, прохладный воздух остужает горячие щёки и сушит губы, а аромат распустившихся цветов пьянит не хуже «Улыбки Императора». Вэй Усянь неспешно идёт впереди, он сворачивает к небольшой спрятанной в зарослях жасмина беседке и останавливается, рассматривая цветы. Сейчас он совсем не такой, каким был в зале подле мужа. Словно в мгновение выветрился весь хмель и вся весёлость из его тела. — Надеюсь, Лань Ван Цзи не счёл оскорблением то, что я попросил о разговоре сейчас? Почему-то говорит совсем не то что хотел Ваньинь. Но его вопрос вызывает на губах шисюна мечтательную улыбку и, неспешно срывая с ветки цветок жасмина, он умиротворённо отвечает: — Лань Чжань только рад, он считает, что нам давно следовало поговорить. Он слишком хорошо меня знает. Последняя фраза бьёт наотмашь, словно в ней заключается упрёк для Цзян Чэна. Словно ему напоминают о том, что он сам никогда не понимал своего шисюна так хорошо. Привычная злость начинает затапливать душу, но Ваньинь обещал себе, что не позволит эмоциям брать верх и, глубоко вздохнув, он говорит то, что считает правильным: — Что ж, это замечательно. Я тоже считаю, что нам нужно кое-что обсудить и… — на какой-то момент он запинается и не может придумать, что сказать, но потом плюёт на всё и говорит то, что на сердце, — попросить у тебя прощения. Глаза Вэй Усяня расширяются, и он, отрываясь от цветка, который держал в руках, смотрит на своего шиди с неподдельным изумлением. Цзян Чэн же напротив собирается с силами и, радуясь, что тут они одни, решает высказать всё. Всё, что накопилось, всё, что наболело, всё, что он хотел бы изменить и что хотел бы попросить. — Прости меня за всё то, что я наговорил тебе, за то, что сделал тогда на горе Луаньцзань, за всё то, что не понимал. Я ничего не знал, я предпочёл слепо ненавидеть, чем искать причины и оправдания, мне было больно, обидно и… страшно. И мне нужен был кто-то, кого бы я мог во всём этом обвинить. Я знаю, что твоей вины нет ни в смерти родителей, ни в смерти Яньли, ни даже в смерти Цзинь Цзысюаня. Но я тогда не хотел этого знать, я поступал жестоко и эгоистично, и я знаю, что уже ничего назад не вернуть, но я… Дыхание срывается в какой-то момент, Цзян Чэн видит, что Вэй Ин удивлён, что он смотрит на него с побелевшим лицом и не может подобрать слов. И это естественно, — думается главе ордена Цзян, ведь, скорее всего, шисюн ожидал обвинений и упрёков, спора о том, кто виноват, или вопросов о том, что тогда случилось. Но точно не извинений и признания всех своих слабостей Ваньинем. — … я скучаю по тебе. Злая усмешка скользит по губам Цзян Чэна, он ненавидит себя за то, что всё ещё чувствует слабость к этому человеку, но раз он решил быть честным, то уж до конца. — Я часто вспоминаю наше детство и все те глупости, что мы творили. Мне отчаянно не хватает твоего оптимизма, юмора, легкости. Я даже с Цзинь Лином не могу пошутить или подбодрить его, чувствую себя словно застывшим, окаменевшим, с тех пор, как ты… как ты умер. Чувства подступают к горлу удушливым комом, и, непроизвольно подняв руку, Ваньинь сжимает ворот своего одеяния. Смотреть в эти красивые серые глаза напротив, что впиваются в него поглощая без остатка, сил никаких нет, и, отводя взгляд, Цзян Чэн прикусывает губы, стараясь заставить себя продолжать. Он должен высказать всё, что хотел, это его единственный шанс, другого не будет. — И ещё мне стыдно за то, что я наговорил тогда в храме предков, в Пристани Лотоса. Это и твой дом, и твоё право, и я хочу, чтоб ты иногда приходил. Пусть не ко мне, но к ним… и чтоб ты не думал, что я не рад тебе. Нервная дрожь проходит по всему телу, сердце колотится, как бешеное, и, чтоб унять эти чувства, Вань Инь запускает руку в волосы, нервно проводя по выпущенным из причёски прядям. — Я хочу, чтоб ты знал, я на самом деле не думаю о вас с Ванцзи плохо. Я рад, что ты нашёл себе того, кого любишь, и… Тут голос всё же изменяет Цзян Чэну, он понимает, что дальше всё сказанное может быть ложью, и поэтому умолкает. Всё, что он хотел сказать, он сказал. Теперь очередь Вэй Ина. Вэй Усянь стоит неподвижно, его глаза всё ещё широко раскрыты, а тонкие пальцы сжимают нежный цветок. Лунный свет холодным бликом ложится на его идеально белую кожу, и в контрасте с алыми одеяниями он кажется сошедшим с небес небожителем. В груди Цзян Чэна что-то надрывно воет, созерцая эту красоту, что-то глубокое и потаённое, что-то, чему он никогда не давал имени и уже никогда не даст, но вряд ли избавится. Его собеседник всё ещё молчит, но его лицо отмирает, утрачивая неподвижность черт, а губы, размыкаясь, выплёскивают неожиданные для Ваньиня слова: — Мне не за что прощать тебя, я виновен не меньше. Во мне в те годы было достаточно и гордыни, и глупости, и эгоизма, чтоб всё произошедшее было моей виной. Я сожалею о многом, и многое уже никогда не смогу исправить, но поверь мне, что попытаюсь. Я благодарен за твоё разрешение посещать храм предков, это важно для меня… но, скорее всего, я вряд ли им воспользуюсь, так же, как и приглашением посещать Пристань Лотоса. В душе Цзян Чэна вскипает протест, он знает, что плох в объяснениях, но ему казалось, что он был предельно искренен в этом приглашении, чтоб шисюн не пренебрёг им, как вынужденным или продиктованным чувством вины.  — Но почему? Я правда не против! И мне самому хотелось бы видеться чаще, если хочешь приезжай с Ван Цзы, я не скажу и слова… Вэй Усянь внезапно горько усмехается. С лица словно осыпается неумело нанесённая пудра, обнажая для зрителей истинные эмоции и чувства. Чёрные брови ломаются болезненной линией, глаза, полуприкрытые густыми ресницами, смотрят ожесточённо и пронзительно. Пальцы внезапно сминают хрупкие лепестки жасмина в ладони, и, делая шаг вперёд, Вэй Ин оказывается непозволительно близко к своему шиди. Он, с какой-то мрачной торжественностью, впивается взглядом в лицо Ваньиня и, откинув назад алую вуаль, тянется к лицу собеседника. Не отпуская зрительный контакт и словно пригвождая к земле Цзян Чэна, он внезапно шепчет: — Мне больно приезжать, тем более с Лань Чжанем. Ты прав — мне хорошо с ним, спокойно, тепло, радостно, я люблю его, скучаю по нему, хочу его и стремлюсь к нему постоянно… Каждая фраза Вэй Ина, словно брошенный камень, больно ранит его шиди и заставляет судорожно вздыхать, когда произносится новое слово, но, когда Вэй Усянь делает паузу и его глаза наливаются отчаянной решимостью, Ваньинь понимает, что то, что произнесёт его шисюн дальше, станет точкой невозврата для них обоих. И он хочет закричать, закрыть его рот ладонью, остановить, но способен лишь, оцепенев, считать удары сердца до роковых слов, молясь о снисхождении и зная, что не будет услышан. Вэй Усянь тем временем разжимает ладонь и, глядя на изуродованный и смятый цветок, глухо произносит: — Лань Чжань не сможет жить без меня, и поэтому я надеюсь, что когда-то, со временем, наступит тот день, когда я смогу полюбить его в ответ столь же смертельно, безумно, отчаянно… — Вэй Ин поднимает глаза на своего шиди и, выпуская из ладоней жасмин, касается самыми кончиками пальцев его губ, очерчивая контур и безжалостно добавляя: — так же, как тебя…