Драконье тепло

Всякий раз, когда Андуина сковывала боль, он морщился во сне, попутно издавая тихие приглушенные звуки. Гневион знал их — болезненные и мучительные стоны человека, измученного постоянными болями во всем теле. Сон не шел к нему, стоило скрипнуть двери, когда в их тихий и мирный сон вторгся король Штормграда. Дракон приподнялся и повернул голову, глядя на Андуина. Тот все так же крепко спал, ни о чем не подозревая. Не подозревая, что его отец захотел убрать его дракона подальше. А то и казнить. Гневион коротко усмехнулся. Невозможные действия, словно бы он спокойно склонится, учитывая, кем был… его собственный отец. Черный принц слегка склонил голову. Его рука легла на плечо младшего Ринна, оглаживая бархатную кожу, повторяя изящный изгиб его утонченной талии. Внешне Андуин был так хрупок, его хотелось сберечь от всех жизненных невзгод. Сложно было поверить, что именно этому мальчику предстояло в дальнейшем занять место своего агрессивного и яростного отца, взять меч, и пойти… на войну. Воевать, убивать, защищать, поднимать. Он не предназначался для войны. Не этот семнадцатилетний мальчик, уже переживший так много. Искалеченный, восстановленный. Не сломленный. И влюбленный. В него. Так по-детски, так по-глупому. Рука наткнулась на мягкую темно-желтую шкуру на середине бедра и медленно потянула ее, укрывая Ринна по талию. Тот пошевелился во сне — болезненная гримаса отразилась на его лице, и Гневион прижался грудью к его спине. — Тише… — прошептал он неслышно, медленно разогревая собственное тело. — Тише… Его способность помогала Андуину. Драконье тепло успокаивало тело и суставы, согревало и лишало боли. Гневион этого не знал изначально, но и неделю назад у него не было мысли совратить этого мальчика. Андуин был невинным и сильным. Он поцеловал его сам. Неуверенно и опасливо. Но так искренне, что дракон готов был растаять. Когда дыхание Андуина стало мерным, Гневион отстранился, проводя ладонью по изгибу спины, вдоль позвоночника, до поясницы, повторяя вновь изящную линию. Ему было семнадцать. Уже не ребенок, но еще и не мужчина. А ему, Гневиону, было всего лишь два. Но в ту ночь, когда их губы сошлись в поцелуе, а руки медленно потянулись к собственным застежкам на мундире, такая колоссальная разница между ними растворилась. Гневиону предстояло расти и расти, он был еще молод. Даже мал. Но это лишь для драконов, внешне же, он выглядел едва ли старше самого Андуина — обостренные скулы и тонкие губы, алые глаза, едва прикрываемые черной курчавой челкой… Тогда они не отрывали взгляда друг от друга, слушая чужое дыхание, и это не казалось мальчишкам чем-то запретным и порочным. Андуин сбросил мундир первым. Для своей невинности он был достаточно в себе уверенным. Гневиону было плевать, с кем спать — как дракон, в постели он не делил людей на мужчин и женщин, а потому он и не думал об этом. А вот Андуин оступился на полпути. Когда он увидел его обнаженным по пояс, его веки слегка дрогнули. Он испугался. Но не дракона, а своих собственных желаний. Засомневался в себе, отвел взгляд, разглядывая узоры на двери, делая вид, что о чем-то задумался, пока Гневион властно не повернул его подбородок к себе и не приковал взглядом. Да, дракон слукавил тогда. Применил чары, чтобы его отвлечь. Надавил, чтобы руки Андуина сами потянулись к пуговицам на собственной рубашке. Но лишь слегка — все остальное штормградский принц делал сам, без гневионовых чар. Первые поцелуи — аккуратные, опасливые и неуверенные. В постель легли, по сути два… мальчика. Но Андуин доверял ему, зная так мало. Именно его он выбрал из всех существ, с которыми был знаком за всю свою жизнь. И именно перед ним обнажился телом и душой. Он смотрел на него — искренне и с доверием, и этот взгляд Гневион уже никогда не забудет. И пусть если в будущем Андуин уподобится отцу, ожесточится от непрекращающейся войны, горе и боль потерь оставит шрамы в его душе, — Гневион не забудет этот взгляд, полный искренности и настоящего доверия. Он почувствовал его сердце, как свое, когда прижался к его груди, — то готово было выпрыгнуть из груди, бившееся о тесные стенки ребер. Дракон мягко моргнул, разрывая воспоминание, возвращаясь в настоящее. Во сне Андуин повернулся на спину, положив левую руку под подушку. Его губы все так же были соблазнительно приоткрытыми, еще не грубые, как у его отца. Не этим губам выносить кому-то приговор. Не этим. Гневион положил ладонь на грудь юноши, прослушивая мерный и замедлившийся стук сердца, грудь вздымалась тихо и медленно. Он вновь провел рукой по его телу, задевая подушечкой пальца розовый мягкий сосок. Андуин был тонок, словно тростиночка, странно, что не ломался при каждом порыве сильного ветра, что несла с собой Орда. Ринн стойко терпел и боль, и лишения, и невзгоды, закаливаясь, впрочем, не снаружи, а изнутри. Что было отнюдь не менее важно. Наклонив голову, Гневион обхватил ртом его нижнюю губу, коротко целуя, оставляя на ней поблескивающий след своей слюны. Андуин улыбнулся сквозь сон. В ту ночь Гневион впервые овладел им — на ложе самого принца. Держа его за руки, он чувствовал дрожь Андуина как свою собственную. При всей своей неопытности, они действовали вдвоем размеренно и интуитивно — Гневион чувствовал, как надо двигаться, а Андуин — как надо поддаваться навстречу. Его округлое, лишенное резких взрослых черт, лицо, искажала гримаса удовольствия и легкого смущения, он не смыкал губ, шумно дыша через рот, и лишь изредка одаривая слух Гневиона своими короткими грудными стонами, дразня воспаленный разум. Тогда время смазалось и растворилось, а они — во времени. Гневион помнил шорох андуиновой постели, как тот изогнулся под ним лебедем, сжимая в одной руке край подушки, а другой — стягивая с кровати простыню. Он метался словно в бреду — отводя одурманенный взгляд, но не закрывая прикрытых глаз. Гневион слушал его шумное тяжелое дыхание и вдыхал его запах. Как и взгляд — этот запах он никогда не забудет: мягкий, отчетливый и молочный шлейф, исходящий от тела принца, действовал, подобно магическому средству, разогревая и без того кипящую кровь. Брови Андуина изогнулись, когда он шире раскрыл рот, выдыхая протяжный стон, лишь сильнее стягивая ткань собственных горячих простыней, а после запустил руку в собственные светлые волосы, сжимая их в руке, и жмурясь. Ему было слишком хорошо с драконом. До безумия. Гневион обхватил Андуина за талию, прижимаясь губами к его плечу, оставляя влажный след поцелуя и на нем. Андуин замычал, поворачивая голову. Дракон, сузив алые глаза, в который раз поймал себя на мысли, что жалеет о том, что природа не наделила мужчин способностью выносить дитя. Ему было рано думать о подобном, но, если бы он и хотел себе сына или дочь, то непременно от штормградского принца — с его голубыми глазами, светлой кожей, мягким голосом. А когда он, Андуин, возмужает, лет через восемь, каково будет лечь с ним в постель? Будет ли он так же невинен, как в их первую ночь? Изменится ли его голос и его способность быть таким искренним? Раскроет ли он ему свое тело и душу, потом, через годы разлуки? Гневион не знал, когда нужно останавливаться, но почувствовал интуитивно, когда по телу пронеслась волна небывалого до того удовольствия, оканчивающаяся тягучим узлом где-то внизу живота, и когда Андуин, в последний раз изогнувшись под ним, вскрикнул громче обычного. Его руки снова сжали край подушки, а после расслабились, и после этого дракон понял, что пора остановиться. Он прижимался носом к корням его влажных светлых волос, где запах был более отчетливым, наслаждаясь каждым вздохом, желая полностью раствориться в этом запахе. Тяжелое дыхание постепенно сходило на нет. Андуин медленно свел колени, прижимая их к своей груди, и лег к нему спиной. Он незаметно улыбался. Дракон разогрел его кровь, но что главнее, он был горячим и его тепло успокаивало. Не обжигало, а по-своему грело, действуя на определенные части тела, перекрывая боль приятными ощущениями. Теперь это была их тайна, которую они пообещали никому не говорить. А в середине ночи, поднявшийся черный принц, скрывший под собственным белым мундиром свою наготу, подошел к балкону, вдыхая теплый аромат весенней ночи, понял, что больше никогда и никого так не захочет, как штормградского принца. Возненавидит самого себя, если ему придется лечь в постель с кем-то еще. И возненавидит Андуина, если тот сделает то же самое. Черный принц прикрыл глаза, прикусив кончик собственного языка. Они встали в тупик в ту ночь. Они оба наследные принцы. Андуин — великого королевства, Гневион — последний из рода Черных Драконов. Если не оставит потомство — мир останется без аспектов этого рода. Если не оставит наследников Андуин — Штормград останется без короля, и род Риннов прервется. Дракон презрительно фыркнул. Чувство было отвратительным, перспектива дальнейшего вынужденного принятия и смирения — еще хуже. Сердце его сковало бы не болью, а яростью, если бы он увидел рядом с Андуином еще кого-то. Яростью, в огне которой он бы утопил города, уподобившись своему отцу. По сравнению с этим ярость Вариана, увидевшего своего единственного сына в постели с драконом, была смешной. Дракон осклабился. Боль расставания будет хуже, чем он предполагал, но изначально знал, что уйдет. Ему придется уйти, разорвать связь с этим юношей, с которой он провел в постели так много ночей, оставить его — с его воспоминаниями, с ощущением, что он предан, с болью в теле… Оставить одиноко заворачиваться в одеяла и шкуры каждую ночь. Переживет ли он этот разрыв? Сможет ли он простить его, когда Гневион вернется, спустя годы. — уже другим. Взрослым драконом, мудрым, мудрее, чем Смертокрыл. Сможет ли он сам посмотреть в осуждающий взгляд голубых глаз? Сможет ли он пережить женитьбу Андуина, если таковая произойдет? А она произойдет. Сможет ли он спокойно терпеть рядом его детей и жену? Не разорвется ли от болезненной ярости его сердце? И сможет ли он сам, переборов себя, взять драконицу после самого Андуина? Не сейчас, потом, когда разлука накроет жесткой ладонью его сердце и наложит тень на воспоминания. Черный принц, скривив рот от собственных мыслей, которые были ему сейчас отвратны, наклонил голову, вновь целуя Андуина в приоткрытые губы. Не сможет. Ни сейчас. Ни потом. Никогда.