Я пережил и многое, и многих, И многому изведал цену я.
8 июня 2019 г., 00:35
Я пережил и многое, и многих, И многому изведал цену я. Теперь влачусь один в пределах строгих Известного размера бытия.
Стив устало откидывается на спинку кресла второго пилота. Наташа уверенно держит штурвал, направляя их маленькую «крепость» в неизвестность. Под крылом медленно проплывают леса Ваканды. «Я сам себе не хозяин. Пока кто-нибудь не придумает, как вычистить эту дрянь из моей головы, я лучше подзаморожусь. Так будет лучше для всех», — голос Баки спокоен, а дыхание равномерно. Но тот, кто хорошо его знает (Стив болезненно усмехается — выбор не велик), легко заметит чуть приподнятый уголок рта слева — первый признак самокопания, едва заметно напряженные мышцы шеи и отчаяние, прячущееся на дне серо-голубых глаз. Стив знает, сколько бы он не повторял «Ты не виноват», Баки не поверит, не примет, не признает. Он продолжит винить себя в каждой ошибке, в каждой смерти, в каждой разрушенной жизни… Прошло столько лет, а Баки остался всё такой же занозой с комплексом Ионы*. Джеймс Бьюкенен Барнс всегда отлично притворялся беззаботным весельчаком, у которого в голове гуляют ветер и пышногрудые блондинки. Но Стив знал его. Действительно знал. Баки Барнс был первым героем в жизни маленького Стива Роджерса. Джеймс подошёл к нему первым… Солнце почти зашло, и становилось холодно, но Стив боялся зайти домой. Он сидел на площадке под лестницей, в ужасе сжимаясь от каждого крика из-за двери. Он не знал, сколько прошло времени. Мужчина ворвался к ним, и мама быстро выставила Стива за дверь, попросив не бояться и подождать. Но Стив не мог не бояться. Мужчина громко кричал, а мама плакала, что-то постоянно грохотало. Стив не мог отвести взгляда от двери, он боялся даже моргнуть. Казалось, если он на секунду опустит ресницы, произойдет что-то ужасное. Неожиданно справа послышался шум. От неожиданности посмотрев в ту сторону, Стив увидел самые красивые глаза на свете. Два дымчатых серо-голубых камешка, словно блестящих в полумраке лестницы. — С тобой что-то случилось? Почему ты тут сидишь? — голос был детский, но интонация… С такой заботой со Стивом говорила разве что мама. Мальчишка был чуть старше. Тёмные волосы встрепаны, на щеке грязь, одежда тоже в беспорядке, но он смотрел прямо, открыто, с легкой улыбкой и беспокойством в глазах. — Мама. Какой-то мужчина кричит на маму. Я боюсь. Вдруг он… — голос дрожал. От произнесённых вслух страхов захотелось плакать. — Эй, — мальчик присел рядом на корточки. — Бояться — это нормально. Папа говорит, что страх помогает сражаться. Пойдём со мной, — он протянул руку ладонью вверх. — Попросим его помочь твоей маме. Кстати, я Джеймс. — С…Стив. Он никогда не мог объяснить, почему доверился. Почему тогда пошёл за этим мальчиком. Но не жалел об этом ни разу в жизни. Никогда не отчаивающийся, веселый и смекалистый Джеймс казался беззаботным. Они проводили много времени на улице, бегая по бруклинскому кварталу эмигрантов и ища приключения на буйные головы. Но чем больше Стив его узнавал, тем больше понимал, что это лишь образ, тщательно выстроенный с самого раннего детства. И он безумно хотел узнать, что же скрывается под ним. Наверное, ему так и не удалось... Джеймс научил Стива всему. И прежде всего — чувству справедливости, настойчивости и упрямству. Он никогда не сдавался трудностям. Сын военного, Баки мечтал пойти по его стопам и заразил Роджерса той же мечтой. Несмотря на слабое здоровье, Стив упрямо тренировался. Он был не в силах догнать Барнса. Но тот никогда не кичился успехами. Никогда не отворачивался. Получив в детстве руку Стива, он никогда не выпускал её. И лишь когда умерла мама, Стив в полной мере осознал, насколько зависим от Джеймса. Впервые его испугала их близость. Казалось, удали Баки — и Стив не сможет дышать. Впервые он попытался отдалиться, держать дистанцию, с головой ушёл в учёбу и живопись. Но Барнс словно почувствовал, прочитал его насквозь, став только ближе (хотя, казалось бы, куда?), разрушив всякое сопротивление. Он окружил Стива собой, окончательно забрался под кожу, пророс в нём так плотно, что стал неотъемлемой частью его самого. И Стив сдался, принял свою ненормальность, спрятал её максимально далеко от пронзительных серо-голубых глаз, видящих его насквозь. Просто смирился, не пытаясь ничего предпринимать. А потом пришла война. Сначала Германия напала на Польшу, а в сорок первом Япония ударила по Перл-Харбору. США открыто вступили в бой. Отец Баки уехал на фронт, и он тоже готовился к призыву. Роджерс не сомневался, что Джеймс попадет в какой-нибудь элитный отряд. Ведь он был чертовым идеалом — прямо сейчас на постеры. И Стив безумно хотел быть с ним рядом, сражаться плечом к плечу, нести справедливость и спасать невинных... Но категория F4 кричала о слабости и бесполезности. Он не годился, никогда не годился. Несмотря на все попытки Баки сделать его сильнее. Кого волновало желание Стива оберегать мир от мерзавцев, когда руки не бугрились мышцами, а список болезней давно перешёл границу возможного? Но Стив не мог позволить себе сдаться. Особенно, когда увидел Баки в форме. Его лучший друг, последний оставшийся близкий, единственно важный человек уходил на войну. Стив просто не мог остаться и ждать. Не мог. Кто же знал, что именно в ту ночь, наполненную обидой, злостью, ревностью и отчаянием, Стив Роджерс выиграет джек-пот. Авраам Эрскин был интересным человеком. Он многому научил Стива за то недолгое время, что они были знакомы. Но самое главное, он был вторым человеком, который поверил в Стива и принял его таким, какой он есть. Те недолгие разговоры по вечерам после тренировок много значили для Роджерса, они внушили ему уверенность в правильности выбора, дали немного воздуха вдали от Баки. Дали надежду, что в мире есть кто-то ещё, кроме Барнса, способный понять его. И Стив пытался. Честно пытался найти такого человека. Он даже бы уверен, что нашёл. Долгое время был уверен... Пегги Картер была невероятной женщиной. Не только красивой, но и умной, сильной и отважной. Она никогда не отворачивалась от проблем и встречала их уверенным взглядом. Пегги безумно напоминала Джеймса. Ту версию, которую могли бы принять люди. Ту версию, которую Стиву было легко полюбить, ведь настоящего Баки он никогда не смог бы получить так, как хотел. А потом были месяцы, в которых он работал цирковым клоуном. Дни разочарования и тоски. Часы бесконечной тревоги и неизвестности. Ровно до той роковой встречи на шоу для американских солдат в Италии в ноябре 1943 года. Сложно описать тот ужас, который испытал Стив, узнав, что Баки, возможно, мёртв. Никогда до этого он не чувствовал себя настолько разбитым, бесполезным и отчаянно-решительным одновременно. А Пегги в очередной раз доказала, насколько она восхитительна, рискнув всем, чтобы доставить Стива в тыл врага. И Роджерс знал, что будет благодарен ей за это до конца жизни. Он множество раз прокручивал в голове то время: принятые решения, слова, варианты развития событий. Снова и снова терзал себя, пытаясь найти ту реальность, где Баки бы не упал с того чертового поезда, не стал калекой, не попал к Гидре и... не оказался сломлен. Роджерс мог сделать так много... например, оставить Барнса в покое и не тащить на свою самоубийственную вендетту со Шмидтом; вернуться в то ущелье и прочесать его сотни раз; почувствовать, что Баки жив и найти его, вытащить хоть из-под земли, а не совершать этот самоубийственный полет во льды Арктики. Сколько раз Стив анализировал тот поступок? Сколько раз пытался оценить необходимость своей «кончины»? Сколько раз пытался понять истинную причину той решимости? Действительно ли дело было только в необходимости, или же потеря Баки настолько подкосила его, что он просто не хотел жить в мире, в котором его не было? Никто сейчас не сможет ответить на этот вопрос. Даже сам Стив. Проснувшись через семьдесят лет, он оказался в совершенно новом мире, окруженный будущим и людьми, о которых совершенно ничего не знал. Но движимый природным упрямством и воспитанным в нём Барнсом чувством справедливости Стив не смог отказаться от предложения Ника Фьюри. Не смог отказаться от Капитана Америки — того единственного, что ещё объединяло его с погибшим Баки. Сколько часов он провёл в музее, не в силах отвести взгляда от фотографий Барнса, Ревущей команды и самого себя прошлого. Он приходил туда снова и снова, отлично зная, что причиняет себе только боль. Но эта боль помогала ему, она стала связующим элементом, каркасом, на котором он держал свое опустошенное нутро. Вглядываясь в черно-белые фотографии с улыбающимся Джеймсом, но видя серо-голубые, дымчатые глаза, Стив думал об их смерти — почти общей на двоих — и как никогда мечтал о чертовой машине времени Уэллса. Что бы он сделал, если бы она существовала? Наверное, стоило бы освободить Баки от себя, сделать так, чтобы Джеймс никогда не встречал маленького мальчика, прячущегося под лестницей, стереть причину своей неправильности... Но смог бы он вычеркнуть Баки из своей жизни? Все эти дни вместе, его улыбку, звонкий смех, теплые руки, так часто ерошащие его светлые волосы, поддержку и ту всепоглощающую любовь, сжигающую Стива каждый чертов день... Смог бы он стереть это? Встреча с Пэгги тоже не помогла. Смотря в её всё такие же яркие глаза на старом, сморщенном лице, он снова и снова думал, что должен сейчас выглядеть старше, он должен был состариться, как все, и умереть, а не засыпать на семьдесят лет. Гадал, смог бы он состариться с Пэгги? Смог бы он стать с ней хоть немного счастливей и приглушить сосущую тоску по Баки? — Стив, мы почти приземлились. Не передумал? Может, всё же стоит забрать кого-то ещё? — голос Наташи врывается в воспоминания, сметая всё на своём пути. Стив благодарно улыбается. — Всё в порядке. Не стоит вмешивать кого-то ещё. Трёх геройских преступников вполне достаточно для мира. Сэм весело хмыкает позади, но молчит. И Стив ему благодарен за это. Сокол всегда знает, когда стоит промолчать и просто действовать. Как и Баки. Интересно, Стив когда-нибудь перестанет сравнивать всех людей вокруг с Барнсом и доверять им в соответствии с соотношением похожести? Глупо? Несомненно. Но он ещё ни разу не ошибся. Даже с Тони. Какой бы печальной сейчас не была ситуация, Стив не злился на Старка. И не хотел становиться его врагом. Он уважал Тони и его мнение. И когда их точки зрения не сходились, это лишь значило, что путь будет сложнее и займет больше времени. Но ситуация с Баки... его возвращение в виде Зимнего солдата, убившего Говарда и его жену... Стив понимает Тони, понимает очень хорошо. Но это Баки, его Баки, и он не может поступить иначе. Он никогда в жизни не смог бы поступить иначе. Баки — это запретная территория, сумеречная зона, это ахиллесова пята и самая могучая сверхсила. Стив никогда не отвернется от него, поступится всем ради малейшего шанса вернуть Джеймсу его жизнь, нормальную жизнь, которой он достоин. Даже если для этого нужно пойти против всего мира, против ставших дорогими людей, против собственных убеждений. Ибо Барнс для него — важнее всего остального. Даже если Стив никогда не сможет рассказать об этом самому Баки. Даже если Барнс никогда не сможет ответить и на десятую долю тех чувств, что Стив испытывал к нему все эти годы. Пусть. Главное, чтобы Баки был жив, свободен и нашёл свой путь вдали от всех ужасов, что постоянно шли по пятам за Стивом. И Стив сделал для этого всё. Он вернул Барнсу его самого, помог преодолеть влияние Гидры, спас от мирового возмездия и... отпустил. Как бы тяжело, болезненно, выжигающе не было отсутствие оказавшегося живым Барнса, Роджерс отпустил его, снова разорвав на части только начавшие срастаться ошметки сердца. Оставил в Ваканде на попечение Пантеры, так и не сумев убедить его в невиновности. С тех пор как Джеймс Барнс вернулся из мертвых, Стив ни разу не видел, чтобы он улыбнулся. И, боже, как же Роджерс скучал по его улыбкам! Но выбора не было. У Стива не было машины времени, он не мог изменить прошлое, но мог помочь будущему. И он сделает всё, чтобы Баки больше никогда не пришлось страдать по его вине. Даже если для этого придется исчезнуть из жизни Барнса.
