you're my amphetamine

      На улице прохладно, можно даже сказать, что холодно. Над городом стянулись тучи: первые покрыли небо тонкой плёнкой светло-серых облаков, а уже за ними потянулись грозовые. Они стали практически чёрными из-за воды внутри, а временами в них можно было заметить белые вспышки, говорящие, нет, кричащие о надвигающейся буре.       Окраина города. Именно здесь множество микрорайонов с самыми нелепыми названиями. Все они новые, только построенные, но уже обжитые. Детская площадка около одной из новостроек опустела. Дети с мамочками разбежались по домам, боясь то ли капающей ледяной воды, то ли грозных вспышек молнии. Один за другим в окнах стал включаться свет. Молчаливые, стремительно растущие тени побежали по улицам. Все счастливы, все довольны. Только два парня остались на качелях, всматриваясь вперёд, где рабочие разбегались в укрытия, оставляя скелет очередного дома. Он стоял стеной, серой, пугающей. Ещё совсем неприспособленный к жизни в нём — пустые места под окна, пустые арки под двери, пугающие бетонные блоки цвета мокрого асфальта, а сзади тучи, ещё темнее, ещё страшнее.       Парни всё сидели, уже часа два, только отстранённо наблюдая за окружающей суетой. У одного волосы светились нежно-розовым, маня всех, без исключения, потрогать. Особенно они нравились милой девочке лет шести, которая не переставая крутилась вокруг качелей с восторгом, но не решалась подойти. Тогда парень первый, без слов, наклонился чуть ближе к ребёнку, подставляя голову. Девочка с искренней радостью подошла ещё ближе и опустила свои маленькие ручки на голову, зарываясь пальцами в мягкие волосы. Она крутила их, перебирала, а когда уже собиралась уходить, то наклонилась совсем близко и вдохнула запах мяты и вишни, исходящий от них.       — Спасибо, — прошептала она и, весело смеясь, побежала к одному из подъездов, скрываясь за тяжёлой железной дверью, на что парень улыбается нежно, с искренней добротой, и выпрямляется, опять задумчиво смотря на дом.        — Пора завязывать, Марк, — тихо, почти не шевеля губами, спустя полчаса сказал розововолосый. Он перевёл взгляд себе на колени, сцепляя руки в замок, и сгорбился ещё больше.        — Нет, Тэён. Мы, кажется, уже говорили на эту тему. Ты знаешь все мои мысли по этому поводу.       Парень на соседней качели начинал откровенно злиться. Его лицо исказилось оскалом. Синяки под глазами стали видны ещё отчётливее, как и болезненно впалые щеки. Он выглядел не лучшим образом: маленькая на вид одежда висела на нём мешком, чёрные крашеные волосы потеряли первоначальный цвет, и теперь отросшие корни виднелись очень хорошо. Парень всегда носил одежду только с длинным рукавом, который, порой, закрывал даже пальцы рук. Зачем, Тэён даже знать боялся.       — Если я дам тебе деньги на наркотики, то это будет означать, что я своими руками убиваю тебя.       Шатен не выдержал. Вскочив с места, парень пулей метнулся к соседнему месту и грубо схватил друга за грудки. В глазах одного читался гнев и безысходность, в глазах другого же жалость и что-то неуловимое, напоминающее желание помочь. Марк, ударяя по самому больному, буквально выплюнул:       — Ты уже убил меня, Тэён. Ты убил меня, убил Чону, убил Джисона, а ведь он был ещё совсем ребёнком. Просто любопытным, ничего не понимающим ребёнком, мать твою! — парень сорвался на крик, выплескивая всю боль на того, кого долгие годы считал виновником своих и чужих бед. Он, переполненный обидой, уже тряс за плечи тряпичное, несопротивляющееся тело в своих руках, по щеке которого катилась слеза, обжигая кожу.       — Ложь.       Марк не обратил на эту фразу никакого внимания, и только желание ударить перерастало в желание задушить.       — Но самое главное: ты убил того, кто был мне дороже моей жалкой жизни, кого я любил сильно и искренне, за кого я готов был получить пулю в череп и терпеть чёртову рутину повседневности. Ты прекрасно знал это, но ты не остановился и втянул его в это! Ты безвозвратно стёр его из этой жизни, сука!       Удар пришёлся в скулу, от чего Тэён упал, смягчая удар руками, которые удерживали его уже из последних сил. Марк чертыхнулся, и нервно начал расхаживать от плачущего Тэёна до начала качелей. Он решил заставить его пережить всё то, что терпел сам, всё, что копилось и пылилось в чёрной истерзанной душе.       — Ты же помнишь, как сам всовывал в руку Джисона шприц, сам показывал место, куда нужно колоть, и сам говорил: «У тебя очень красивые вены, малыш». А помнишь, как в тот летний вечер решил увеличить дозу ради «ощущения полета»? А после пытался откачать хрупкое тело, покрытое точками, с небес? Это всё слишком хорошо отпечаталось в моём сознании, не сотрёшь уже. А ещё…       — Прекрати! Прекрати, пожалуйста!       Громкий крик пронзил пустошь, отражаясь от стен и разносясь ещё дальше. Руки ослабли совсем, поэтому Тэён упал, закрывая уши руками и зажмуривая глаза, источавшие воду. Его одежда стала грязной от соприкосновения с щебёнкой, волосы, некогда чистые и шелковистые, спутались. Парень выглядел как никогда растоптанным в прах, вдавленным в землю, что очень нравилось Марку. Об этом говорили его расширенные зрачки.       — Я ненавижу тебя, Ли Тэён. Гори в аду.       Марк развернулся и направился в сторону остановки. Первый удар грома. Полил дождь. Тяжелые капли колотили землю, разбиваясь сами и разбивая двоих парней на тысячи мелких частиц нескончаемого сожаления, но Марк не развернулся посмотреть на знакомого, только накинул капюшон толстовки на голову, часто спотыкаясь на неровной поверхности. Он давно привык переживать боль один.       «Доён, нужен Доён», — пронеслось в мыслях.       

***

      Мужчина в костюме бросил на него пренебрежительный взгляд, осматривая с ног до головы. Мокрый от проливного дождя на улице, исхудавший от героина — таков Марк есть сейчас. Зацепившись взглядом за кулак, в котором явно что-то было, он опустил уже ничего не выражающий взгляд в газету и жестом подозвал к себе потенциального покупателя. Переступая с ноги на ногу, немного волнуясь, парень все же подошёл, разжимая ладонь, в которой находилась пара смятых тысячных купюр. Он положил их на стол и опустил голову, чтобы не смотреть в глаза Доёну. Только не ему.       Этот солидный, явно не простой мужчина, раньше был хорошим другом Тэёна. Марк отчётливо помнит, как он часто зависал с ним, принося с собой траву, которую продавал тем, кто хотел, а Тэёну отдавал просто так. Тогда Марк, отходя от компании вместе с поставщиком, обвинил его в незаконной деятельности, плюнув на ботинок. Доён, выслушав все спокойно, также спокойно подошёл и ударил под дых, шепча на ухо: «Не лезь в то, чего не понимаешь», оставляя парня валяться на земле.       Сейчас же один приходит за дозой, а второй владеет крупнейшей линией поставки различных наркотических средств, решая судьбу жалкого наркомана.       Доён взял в руки купюры, разворачивая их с отвращением, но деньги есть деньги. Мужчина отодвигается в кресле, наклоняясь к нижнему ящику стола, и достаёт из внутреннего кармана пиджака маленький серебряный ключ, отпирая замок. Через минуту на стол падает пара пакетиков героина, в каждом не более половины. Марк поднимает глаза, желая забрать предназначенное ему, но только рука тянется, как товар перехватывает Доён. Парень сетует. Ледяной взгляд знакомого заставляет проснуться в нем совесть, что обычно оборачивается неприятными последствиями по типу срыва.       Мужчина крутит в руке пакетик, наблюдая за тем, как прозрачные кристаллики перемещаются то в одну, то в другую сторону. Создаётся стойкое ощущение того, что Марка для него просто не существует, от чего парню становится немного спокойнее. Он обводит взглядом Доёна, останавливаясь на мелких деталях костюма и внешности. Он почти не изменился, вот только черты лица стали строже и улыбки больше не существует. У Марка задрожали руки. Если не от воспоминаний, то от ломки, постепенно появляющейся неприятной дрожью в теле. Мужчина заметил это краем глаза и не смел более задерживать гостя, откидывая от себя препарат и расслабляясь в кресле, закрывая глаза, чтобы не видеть образ стоящего перед ним парня, чтобы совесть не покалывала сердце.       Марк, шустро забирая товар, разворачивается на пятках, попутно замечая на стене фотографию. Она довольно старая, о чём свидетельствует надорванная сторона, которую явно хотели уничтожить. Мельком Марк заметил только белокурую голову и счастливую улыбку. Он бы с радостью остановился и рассмотрел её как следует, но его ждёт важная встреча, которую он просто не посмеет пропустить.       — Зачем тебе это?       Грубоватый голос заставил замереть на месте и сжать кулаки до белых костяшек. Глаза пропитались влагой, но слез не было. Их попросту не осталось.       Марк повернул голову в сторону фотографии, чтобы Доён смог увидеть часть исхудалого лица.       — Это единственный способ увидеть его снова.       Выдавив из себя слова оправдания, Марк впился взглядом в рамку на стене. Сейчас он видел перед собой счастливо улыбающегося Чону, обнимающего со спины за талию Доёна, такого же счастливого и радостного. Вся его радость умерла вместе с Чону, оставляя после себя лишь шрамы на сердце, и забирая часть души своего партнёра.       В голове вспыхивает первое воспоминание об этом человеке с безумно лучезарной улыбкой. Он тогда пришел вместе с Доёном, весь светился от счастья. Местом, где зависала их компания — был заброшенный жилой дом, который правительство порывалось снести, но никак не могло выделить средства, от чего здание стоит и по сегодняшний день на своём месте. Хрупкий, с женственными чертами лица, но очень остроумный и веселый парень. Марк сразу сдружился с ним, мысленно обещая познакомить с тем, кто ждёт его дома. Это всё было еще далеко до того, как они все ввязались в такую опасную дрянь, как наркотики, а после последовал черёд страшных смертей. Потеря близкого друга оказалась для Марка фатальной.       — Я знаю, что ты понимаешь меня, просто не говоришь это вслух. Ты сам виноват, — парень не отводил взгляд от фотографии, — Он перед смертью попросил меня передать тебе это, — Марк вытащил из кармана небольшой, сложенный втрое, лист бумаги. Развернувшись, он подошёл обратно к столу и положил его, накрывая рукой, — Извини, что так поздно.        Первая слезинка упала на рукав толстовки, оставляя развод, вторая пришлась на обратную сторону ладони. Марк убрал руку, поспешно вытирая глаза и покидая кабинет, закрывая дверь за собой.       Ноги отказывались слушаться, а голова гудела от воспоминаний о смерти стольких близких людей. Марк скатился по стене возле двери, больно ударяясь головой, чтобы избавиться от роя мыслей. Он помнил каждое слово, написанное трясущимися руками, и с угасающей улыбкой на лице друга.       «Доён, прости меня за то, что я заставил тебя плакать и страдать. Извини, что покидаю тебя так рано. Я уверен, что мы ещё встретимся, и не важно через сколько: десять, сто, тысяча лет пройдет, но это обязательно произойдет, ведь ты — мой человек. Я прошу, не плачь более и корми Лакки по расписанию, он обожает тебя.       

Вечно любящий Ённи, Чону.»

      За дверью послышался звук бьющегося стекла и короткий вскрик отчаяния. У Марка душа ныла и извивалась змеей. Он на ватных ногах встал и поплёлся к выходу, желая как можно быстрее покинуть это место, не слышать чужой всепоглощающей боли, не быть свидетелем очередной душевной смерти человека.       

***

      Квартира встречает его мраком и запахом кондиционера для белья. На счёт последнего Марк точно ничего сказать не может, ведь сам ничего по дому не делает. Промокшие кеды вместе с толстовкой летят в угол, где пребывает большая часть одежды. Свет с улицы проникает через маленькую щёлку в шторе, тонкой полоской падая на внутренние изгибы рук, обнажая кровавые точки, фиолетовые и черные синяки от игл. Марку хочется выброситься в окно, когда он через свою синеющую кожу видит уже чернеющую вену, которая, возможно, скоро откажет. Но ничего, Марк что-нибудь обязательно придумает, но это потом, а сейчас он идёт к тумбочке за новой пачкой шприцов. Достав один и разведя нужный концентрат, оставалось только набрать раствор и найти живое место на руке.       Марка что-то остановило. Дождь, не переставая, барабанил по карнизу, по толстому стеклу окна, будто пытаясь достучаться до парня, отговорить. Общая обстановка однокомнатной квартиры в восторг не приводила: повсюду использованные шприцы, как в старых подъездах, горы грязного белья и отсутствие хоть какой-то еды. В спальне и кухне всегда царила темнота. Яркий свет слепил хозяину квартиры слабые глаза и действовал на нервы, раздражая. Марк и сам чувствовал себя порой пташкой в клетке, накрытой сверху плотной тряпкой. Постоянное одиночество, боль и беспокойство сказались сильно.       Парень тряхнул чугунной головой. Больше терпеть было нельзя, ломка смешалась с предвкушением, разрывая физическую оболочку. Набрав воздуха побольше, Марк повёл руку на свет, надеясь увидеть нетронутый участок кожи. Найдя такой, игла под определённым углом загоняется под кожу, оставляя после себя не самые приятные ощущения. Но это пока. Стоит немного подождать, как лёгкость окутает тело на время, и он придёт. Он наконец-то придёт…       Марк лёг на кровать, прикрывая тяжелеющие веки. Один день слишком сильно вымотал его, где-то даже морально растоптал. На самом деле он не желал Тэёну смерти, это вырвалось само, на эмоциях. Да, он был причастен к смерти троих людей и буквально своей рукой посадил свою компанию на эту дрянь, но вспоминая тёплые и весёлые моменты, злость куда-то отступала, давая вздохнуть спокойно.       Парень вздрогнул всем телом, открывая красные глаза. Кажется, он задремал. Часы показывали 23:06, отсвечивая красным. Переведя взгляд на арку, разделяющую коридор и комнату, он увидел его. Силуэт такой реалистичный, что каждый изъян кожи, каждая волосинка были видны с невероятной чёткостью, с точностью до двухсот процентов. Это Марк знал. Каждый вечер, приходя с учёбы, а позже работы, он изучал чужое тело, запоминая каждый изгиб, пересчитывая родинки на теле, рисуя узоры на коже. Сейчас он видит человека, которого похоронил год назад.       Парень подходит всё ближе, всё ярче улыбаясь и разводя руки в стороны. Он ни капли не поменялся. Такой же, каким его запомнил Марк: рыжие непослушные волосы, никак не желающие ложиться ровно, растянутый голубой свитер с маленькой дырочкой возле ключицы, которую поставил сам Марк и, облегающие тонкие бёдра, джинсы, протёртые на коленях. Таков он был год назад пред отъездом, но сейчас покоится глубоко в земле с уродливыми отметинами на сгибах рук.       Марк, словно умалишённый, вскакивает и прижимается всем телом к стоящему напротив парню. Настолько настоящая иллюзия вызывает бурю эмоций и заставляет поверить в то, что некоторым людям всё же суждено воскреснуть.       — Я так скучал, — Марк обнимает крепко, утыкаясь в ключицу, вдыхая аромат родного человека. Слёзы сами собой текут по щекам, стекая вниз, падая на чужую кожу. Марк по-настоящему счастлив сейчас.       — Я не уйду.       Ощущение касания на собственной коже такие правдивые и тёплые, дающие иллюзию человеческого, такого родного тепла. Поглаживания по спине приятные и успокаивающие.       «Врёшь. Ты каждый раз так говоришь и исчезаешь ночью, когда я засыпаю», — думает про себя парень, но в действительности лишь головой качает, полностью доверяя и отдаваясь ему, часто и тихо всхлипывая.       Даже если это только до утра, оно того стоит.              

***

      Марк лежит на кровати, подложив под голову пёструю подушку и, как заворожённый, смотрит в выбеленный потолок. Рядом с ним, прижавшись под боком, подрагивает худенькое тельце, только сильнее стискивая чужую футболку в кулаке. Марк ощущает позабытое тепло и мягкость чужой кожи. Умиротворение разливается по венам вместе с наркотиками, давая двойной эффект пассивной эйфории, от которой клонит в сон, но парень отгоняет его. Только одна мысль о том, что Донхёк уйдёт, приводит в дикий ужас. Хоть это и происходит каждый раз, Марк не привык и привыкать не хочет.       Раздался томный вздох, и тепло, греющее бок, резко ушло. Марк сначала напрягся всем телом и повернул голову в сторону, чтобы посмотреть, в чём дело. Он не успел ничего спросить, как его лицо попало в плен цепких мягких рук. Подушечки больших пальцев оглаживали впалые скулы, задевали сухие губы и водили по чёрным местам под глазами, пытаясь восстановить кожу, излечить. Марк смотрел в глубокие тёмные зрачки, сливающиеся с радужкой глаза. Там играло космическое небо с миллионом созвездий, а по планетам скакали маленькие рогатые чёртики. Марк мог поспорить, что рассмотрел созвездие Кассиопеи, он и не представлял, как целая вселенная могла уместиться в одном лишь взгляде.       Парень, не думая, зачарованный внеземным зрительным контактом подался вперёд, оставляя на чужих губах легкий поцелуй. Улыбка напротив озарила тёмную комнату, наполняя душу детским восторгом. Часы показывали 02:34.       Марк отлично помнил их первую встречу с Донхёком.Парень тогда банально опаздывал на пару, пробегая множество опустевших коридоров, всё ближе подбираясь к нужной двери. Он задумался о чём-то отвлечённом и не заметил, как впереди открывается дверь библиотеки, врезаясь лбом в деревянную преграду. Выходящий человек, которого чуть не прижало (не хватило пары сантиметров), от испуга выронил пачку листов, спотыкаясь о невысокий порожек, разделяющий два помещения, и приземлился рядом. Опомнившись, Марк поспешно встал, рассыпаясь извинениями и поклонами. Мальчишка тогда был слишком смущён, вспыхивая красным, и извинялся в ответ, вот только непонятно — за что. Марк быстро помог собрать листы, последний раз извинился и убежал, потирая ушибленное место. Из-за своей рассеянности, парень забыл спросить имя милого незнакомца, обещая себе когда-нибудь встретиться с ним ещё.       Так, в бешеном ритме, прошёл целый семестр. Марк уже успел позабыть парня из библиотеки, как одним выходным днём Тэён берет его за руку и тащит к своему другу на вечеринку, обещая познакомить с кем-то крутым. Марк поначалу протестует, упираясь ногами, оправдываясь отсутствием нужного настроения, но его друг слушать не желает. Остаётся только выдохнуть и подчиниться.       Закрывая за гостями дверь квартиры, встречать их вышел высокий молодой человек. Каштановая чёлка спадала на глаза, от чего парень вечно убирал её назад, а длину его плеч можно было сравнить с протяжённостью Анд. В ходе разговора Марк узнаёт, что незнакомца зовут Ёнхо, но все называют его Джонни. Он не так давно переехал из Америки, но успел неплохо освоиться и обзавестись друзьями, весело отрываясь по выходным. Марк, дальше потеряв интерес слушать разговор, прошёл вглубь квартиры, всё больше ощущая удары басов под ногами. Людей было достаточно много, знакомые лица разглядеть трудно, поэтому парень без капли смущения открыл ближайшую комнату. Зайдя спиной, и закрыв дверь, Марк оборачивается, и видит рыжую макушку, с неким удивлением смотрящую на него. Становится жутко неудобно, но его дружелюбно приглашают присесть рядом, заводя непринуждённый разговор. В комнате становится легко и весело.       Скоро Марк узнаёт, что его собеседника зовут Ли Донхёк, который учится на экономиста и любит котов. Ещё пара вопросов про самочувствие после падения, хоть оно было и давно, и из комнаты слышится смех. Обмен контактами и парни расходятся, обусловливаясь на том, что встретятся как-нибудь на выходных.       Эти воспоминания до сих пор согревают Марка, одновременно принося волну боли, разбивающую такое слабое обнажённое сердце.       — Помнишь фразу, которую я сказал тебе, разбирая вещи в нашей совместной квартире?       Такой вопрос вывел Марка из затяжных раздумий и заставил улыбнуться уголком губ. Он переводит глаза и встречается с восторженным взглядом Донхёка.       — «Я должен признаться, что совершенно не владею искусством вилки и ножа. Что делать будем?»       Парни тихо смеются, будто боясь, что кто-то посторонний сможет их услышать. Опаляюще ровное дыхание на шее, тонкие пальцы, сплетённые воедино с пальцами Марка и тихое, нежное пожелание:       — Спокойной ночи, Минхён.       Как бы Марк не пытался себя перебороть, исход один: он погружается в объятия Морфея, а Донхёк растворяется, словно дым сигарет, так ни разу не дождавшись рассвета.       

***

      Утро начинается с того, что Марка будит леденящая пустота и холод в квартире. От последнего губы посинели, как и ноги, а зубы бились друг об друга. Пустота же переползала в душу, зарождая отчаянные слезы. Марку было до тошноты обидно и грустно, а чувство вины проедало огромную дыру в грудной клетке, мешая дышать. Казалось, что через эту пространственную пустоту тела дул холодный северный ветер, который каждый раз проносился со свистом, оставляя после себя жуткий холод и одиночество, убивая все эмоции и органы внутри. Но точно так же Марк прекрасно понимал, что не воображаемая дыра убивает его изнутри, а постоянные дозы в медицинских шприцах.       Парень еле поднялся, отыскивая ногами под кроватью старые тапочки. Дойдя до кухни, он набрал в чайник воды и поставил греться. Голова гудела, а руки больно было сгибать, как и разгибать. Совершенно точно — он скоро откинется. Если не в ближайшие дни, то месяцы.       Разведя себе противный растворимый кофе, парень невольно посмотрел в зеркало возле мойки. Насторожило его то, что все предметы с отражающей поверхностью были занавешены, но надёжно закрепленная ткань валялась на полу, показывая в отражении ужасного человека — Марка. Его руки и ноги было не отличить: конечности одинаково худые, одинаково покрыты сеткой вен. Спина сгорблена, а из-под облегающей майки отчётливо видны позвонки, их можно пересчитать.       Слезы выступили на глазах, а воспоминания из прошлого подкрадывались незаметно, душили со спины. Марк уже видел не себя, а солнечного Донхёка, крутящегося возле зеркала, вечно поправляющего непослушные пряди и что-то бубнившего под нос, но живого. Сзади к нему подходит Минхён и руки на голову кладёт, специально портя только что старательно сделанную причёску. Младший дуется и пытается вырваться из крепких объятий, но Марк не дает, только сильнее стискивая хрупкого парня, от чего слышится громкое: «Дурак!» и весёлый смех.       Кружка с громким коротким звуком разбивается о кафель, разливая горячую жидкость, растекающуюся во все стороны. Рядом, напарываясь на осколки, падает на колени Минхён, пронзительно крича, но не от ощущения стекла в теле, а от боли потери слишком важного аспекта жизни, смысла его существования.       

***

       Донхёк появляется снова. Снова в том самом проходе, в той же одежде, и с той же мягкой улыбкой, от которой в горле ком встаёт. Марк не заслужил её.       Парень, стоявший рядом, падает на искалеченные колени, громко скулит от боли, но подползает к ногам младшего Ли, цепляясь за них тонкими пальцами, и плачет, не сдерживаясь, впадая в истерику.       — Прости меня. Прошу, прости! — Марк вымаливает прощения, но понимает, что не сделал ничего, чтобы быть его достойным. Донхёк же стоит, пошатываясь от небрежных слабых толчков снизу, не меняясь в лице, перебирая грязные пряди Марка. И только одна мокрая дорожка по щеке бежит, капая в конце на пол, чего Минхён не замечает, повторяя неизменное: «Прости».       Иллюзии тоже умеют плакать, отражая полностью моральное состояние создателя.       

***

      Успокоившись и перебравшись на кровать, парни легли как обычно, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не терять любимое тепло, и через касания успокаивать сердце, латать дыру в груди. Марк, на удивление, заговорил первым, чем привлёк внимание своей пары.       — Помнишь же, как хотел покрасить волосы в тёмный? А когда поделился со мной задуманным, долго выслушивал, что делать этого не нужно, на протяжении ещё целой недели? Помню, как я был счастлив, когда ты не выдержал, и сказал прямо посередине нотации: «Я не буду этого делать хотя бы потому, что не выдержу вечно выслушивать от тебя нудные лекции! Доволен?». Даже сейчас ты не сможешь представить то, насколько я был доволен. Тогда хотелось прыгать от радости. И знаешь что? Я ни разу не пожалел о том, что настоял на своём.       Парень внимательно слушал, улыбаясь местами, но даже слова не вставил, прижимаясь к груди. Настоящий Донхёк бы начал спорить, развязывая словесную войну. Тело дрогнуло. Почувствовав это, парень приподнял голову, вопросительно заглядывая в глаза.       — Всё хорошо?       Минхён неуверенно кивнул головой, прикрыв глаза. Он слишком устал так жить.       Донхёк, дотянувшись до впалой щеки, бережно поцеловал, оставляя горячий отпечаток губ.       — Спокойной ночи, Минхён.       Завтра всё повторится вновь, дни-словно кассета, поставленная на вечный рестарт.       

***

      Вечереет. Наручные часы показывают 16:05, а стрелки летят всё дальше, не останавливаясь, подходя к 6 минутам. Марк резво поднимается по подъездной лестнице до пятого этажа, в квартиру 107 и открывает дверь звенящим ключом. В нос ударяет запах чего-то вкусного, аж слюнки бегут. Всего за несколько месяцев Хёк научился великолепно готовить. Шёл третий год их совместной жизни.       Парень быстро разувается, кидает портфель в комнату, через которую проходил, и слышит знакомую мелодию, и такой же знакомый голос, активно подпевающий. У Донхёка был сладкий медовый голос, а особенно Марку нравилось, когда с губ любимого срывались стоны, вызывая табун мурашек и быструю разрядку.       — Бу! — подкравшись незаметно сзади, Минхён резко схватил парня за плечи. Тело в руках передёрнуло, а голос оборвался.       — Ты придурок, понятно?       Донхёк поворачивается лицом и бьет своим крошечным кулачком в грудь парня. Не успевает количество ударов перевалить за три, руку перехватывают, но не грубо, а поглаживая запястье, и прижимают к себе. Младший поначалу брыкается, одной рукой легонько стуча по пояснице, а вторую, грязную, не применяя вовсе, чтобы чистую рубашку не испачкать. Минхёну всё равно, он глаза в наслаждении прикрывает, утыкаясь носом в рыжую макушку, и цветочный запах шампуня вдыхает. Парень, спустя некоторое время, понимает, что все бесполезно, поэтому успокаивается, уже поглаживая спину. Так они и стоят, пока Донхёк не визжит, что рис пригорит и ещё что-то. Марк отпускает, оставив поцелуй, и уходит переодеваться.       Уже сидя за столом, с вкусным ужином в желудке, Минхён решается сказать радостную новость. Только прочищая горло, уже замечает — Донхёк направляет взгляд от еды в тарелке на парня, давая знак, что готов внимательно слушать. Марк набирает побольше воздуха в лёгкие.       — Меня повысили!       Донхёк небрежно палочки откидывает на стол, в ладоши хлопая, и визжа с едой во рту. Проглотив пищу, с места срывается, подбегая к парню и обнимая крепко, щебеча поздравления и похвалу. Он был рад не из-за того, что семейный бюджет пополнится на несколько тысяч вон, хотя это тоже, а потому что всё время поддерживал Марка, который долго добивался места выше, почетнее. Сейчас в душе играло чувство гордости не только за любимого, но и за себя. Он знал, что так получится!       Отлепив от себя Донхёка и усадив обратно за стол, Марк, уже не так радостно, продолжил:       — Но мне придётся уехать ненадолго, — глаза виновато поднимает, — Я не хочу бросать тебя одного, честно.       Глаза напротив сначала потупились, но потом зажглись огоньком радости и предвкушения. Рука потянулась к Марку, ожидая ответной реакции, а когда рука парня оказывается в чужой, ощущает нежные поглаживания по большому пальцу и тепло ладони.       — Минхён, я давно не маленький. Я и готовить, и стирать и убирать умею, так что выживу, обещаю. Вот только уснуть без тебя будет немного проблематично, но у меня есть Лулу, он защитит, пока тебя нет, — на губах Марка появилась улыбка при упоминании игрушки, подаренной им, — Не переживай за меня, уезжай спокойно, а когда приедешь, приготовлю твой любимый десерт.       И Марк поверил, поддался яркой улыбке, о чём пожалел не раз. Парень тогда уже игрался с лёгкими наркотиками, куря траву с друзьями на вечеринках, о чем Донхёку не говорил, чтобы не волновать. Но Тэён пошёл дальше, употребляя более весомые препараты, тая на глазах, но никто не сдавал его и не помогал слезть с иглы, наоборот, составляя компанию. Марк немного отдалился от них, пытаясь выдернуть оттуда Чону, за что получал грозные взгляды от Доёна, на тот момент уже влезшего в столь опасный бизнес и имея свои планы на парня.       С тяжёлой душой уезжая, он в последний раз поцеловал любимую рыжую макушку, а после и в мягкие губы. В последний раз увидел вживую лучезарную улыбку, сравнимую со светом, и своё личное солнце.       Две недели прошли довольно незаметно. Ежедневные видеозвонки с Донхёком немного успокаивали, но каждый день Марк замечал изменения в состоянии и поведении парня. Когда до конца командировки оставалось меньше недели, звонки становились всё короче, голос всё более уставший, а круги под глаза увеличивались в геометрической прогрессии, но самое главное — парень сильно похудел. На месте пухлых щёчек появлялись острые скулы. Сколько бы Марк не спрашивал о состоянии Донхёка, в ответ слышал лишь сухое: «Всё в порядке». Не верил, но сделать ничего не мог.       Когда до конца оставалось два дня, Донхёк не захотел разговаривать по видеосвязи, ссылаясь на ужасный внешний вид, потому что заболел. Минхён не стал настаивать. К завершению разговора, собираясь лечь спать, а на следующее утро поехать домой, парень услышал до боли знакомый голос в динамике. Спросив, не один ли Донхёк, услышал, торопливое: «Нет, я совершенно одинок, приезжай быстрее», но опять же не поверил. Сбросив вызов, Марк начал вспоминать, где же слышал загадочный голос. С этими мыслями и уснул.       Утром парень подскочил как ошпаренный, с именем «Тэён» на губах. Снимая телефон с блокировки, парень несколько раз набирал выученный наизусть номер, но никто не брал. Телефон полетел в стену, а вещи в чемодан. Сев в машину, Минхён продолжал звонить, но безрезультатно. Как же ему хотелось, чтобы Донхёк просто спал, а телефон стоял на беззвучном режиме, а когда парень приехал бы, то Солнце открыл бы свои заспанные глаза и сказал: «Я скучал». Как же невыносимо хотелось…       Спустя три часа Марк уже бежал, спотыкаясь, на ватных ногах, по до боли знакомой лестнице. Нога соскочила со ступеньки, и усталое тело полетело вниз. Благо, было невысоко, и Минхён отделался, по ощущениям, небольшим вывихом лодыжки. Поднимаясь, чуть не плача, парень, как можно быстрее, прыгая на одной ноге, добрался на нужный этаж.       Пуская руки в карманы, Марк пытался нащупать связку ключей. Перебирая дрожащими пальцами кучу разных отмычек, парень неосознанно, не понимая, что делает, дёргает ручку двери на себя. Та, на удивление, поддаётся, пуская внутрь. В горле встает ком. Донхёк всегда закрывает дверь.       Сделав шаг, Минхён видит в комнатном дверном проёме голые ступни, обвитые голубыми венами, просвечивающими через посиневшую кожу. Липкий ужас сковал, заставил стоять как вкопанного на пороге, роняя ключи. Марк молился всем богам, чтобы это оказался не он, кто угодно, только не Донхёк.       Сделав ещё шаг, парень видит тонкий шприц, валяющийся возле руки, которую Марк целовал перед отъездом. Она лежала неестественно, будто в судороге, искривлённая, с длинными ногтями и кровью под ними. Дальше шёл сгиб руки, оказавшийся весь в уродливых кровавых точках, и припухшие вены, вопящие о том, что в них не раз вводили разрушающее вещество, убивая. Передозировка.       Лицо искривилось в гримасе боли, а в потухших любимых глазах навсегда отпечаталась вспышка страха и звериного ужаса, непролитые слёзы. Кожа холодная, белоснежная, как первый подснежник, подсвечивается на свету. На губах, мягких по памяти, остром подбородке и шее — пена, напоминающая морскую. Донхёк не умер, нет — из него сочится океан, переполняющий тело, бурлящий в легких.       Падение. Крах целого мира. Всё, некогда живое на этой планете потеряло солнце, скоро погибнет. Марк потерял Донхека.       Громкий вопль и разбитая ваза, случайно попавшаяся под руку. Сейчас Минхёна переполняет солёное море, просачивающееся через глаза, падая на холодный пол, в попытке полностью заполнить собой помещение.       Он никогда не узнает, что произошло в квартире. Никогда.       

***

      Они сидят друг напротив друга, очень близко, почти вплотную. 03:01 на часах, бесконечность в сердце. Донхёк с детским восторгом рассматривает точки на руках Марка, где-то поглаживая, где-то надавливая посильней, царапая ногтями до звёзд и темноты перед глазами. Да, неприятно, да, больно, но Донхёку можно. Пусть искалечит его.       Минхён же, положив руку младшего себе на колено, свободной рукой гладит вены на сгибе. Они были как в тот день: опухшие, синие и много, но уже без синяков, доходящих до запястья. Если всматриваться, то может показаться, что в них бегут потоки синей крови. Без остановки, без смысла. Марку нравится.       От эстетики чужих рук его отвлёк поцелуй в запястье. Аккуратный, бережный. Вскоре пошла россыпь невесомых прикосновений. Поцелуи покрывали чёрные синяки и новые точки, где-то принося удовольствие, а где-то невыносимую боль, от чего Марк до крови закусывает губу, но покорно молчит, чужое запястье невольно сжимает. Донхёк перешёл на шею, долго задерживаясь на ней, осторожно заваливая окаменевшего Марка на кровать, нависая сверху. Мокрая дорожка переходит на скулы, перерастая в глубокий поцелуй. Минхёна не слушается собственное тело, а ощущение чужого языка, делающего безумно приятно, так правдиво, что непрошенные слёзы сами собой наворачиваются.       Марк отвечает, шире открывая губы, впуская в себя чужой язык. Давно позабытое ощущение будит сильные эмоции, парень солёные слёзы глотает, непонятно от чего появившиеся. Мучительно осознавать, что это первый и, возможно, последний раз для них таких, какими они стали в этой реальности смешанной с фантазиями.       Отстраняясь, вдыхая и выдыхая в Марка кислород, Донхёк ложится рядом, обвивая талию руками. В комнате вмиг стало очень жарко, а сердце стучит так, будто сейчас откажет. У Марка жуткая отдышка с непривычки, у Донхёка счастливые глаза.       — Я устал так жить.       Парень рядом поднимает взгляд, как обычно готовый выслушать и поддержать, помочь по возможности. У Минхёна сердце щемит.       — Каждый день проходит одинаково. Серое утро, серый день, тёмный вечер. Каждый день ты обещаешь, что не уйдёшь, но на рассвете растворяешься в воздухе, не попрощавшись, оставив только поцелуй, который мёртвым грузом оседает на коже, принося боль потери, заставляя брать в руки шприц и вводить под кожу прозрачную дрянь.       Родные тёмные глаза наполняются слезами, которые вмиг скатываются на Марка, оставляя следы на светлой майке.       — Я не хотел делать тебе больно.       — Ты ни в чём не виноват.       Одно движение, и мокрые дорожки слёз оказываются на ладони Марка, которые он и не ощущает на руке вовсе.       Парень подрывается с места и подходит в тумбе. Из первого ящика доставая маленький пакетик, такого полюбившегося наркотика, Марк принимается колдовать над ним, делая раствор. Он понимает, на что идёт, но вечное чувство вины и усталость в теле приелись настолько, что уже не выведешь, сколько не пытайся, смысла нет, да и желания уже тоже. Набрав полный шприц жидкости, в котором больше трёх доз, парень подходит обратно к кровати, оставляя иглу на прикроватной тумбочке, забираясь с ногами на ложе, завлекая Донхёка в еще один мокрый поцелуй. Последний поцелуй.       Ледяные руки уже блуждают по чужому тёплому телу, оставляя красные отметины на боках. Парень стонет в губы, вызывая мурашки по спине. Слишком давно это было. Между ними что-то большее, чем просто телесные ласки. Донхёк с поцелуями забирает часть боли Марка, давая взамен чувство лёгкости, давно утраченное.       Отрываясь от чужих губ, парень тянется рукой к шприцу, удобно усаживаясь между ног младшего. Он наблюдает с интересом, корябая кожу возле ногтя, где в дальнейшем обязательно образуется ранка, сильно кровоточащая.       Взгляды пересекаются. Между ними необъяснимая космическая связь — это Марк понял давно, но до конца убедился в этом только что. Губы предательски дрожат, выдавая волнение, но рука Донхёка ложится на его, а на лице парня появляется добрая улыбка, выражающая всё самое светлое, что есть на свете.       — Позволишь? — дрогнувший голос.       — Позволю, Минхён.       Иголка входит болезненно, разрывая тонкую плёнку кожи и сосуд. Последнее движение и настанет конец страданиям, боли, ненужным эмоциям, уставшему телу. Марк искренне рад такому исходу. Он обязательно встретится с Донхёком, которого тут же крепко обнимет и никогда более не отпустит. С Чону, чтобы сказать, как скучал всё это время по бессмысленным разговорам и, конечно, Джисоном, просто, чтобы увидеть этого простого, приятного малого, ставшего всем словно младшим братом. Веки закрываются, а перед глазами образ любимого, зовущего за собой, звонко смеющегося, будто растворяющегося в ярком, всепоглощающем, абсолютно чистом свете.        Кажется, пора.       Дверной замок щёлкает несколько раз. Дверь медленно, со скрипом открывается. Слышатся мужские голоса, но будто через толщу воды. Он не хотел открывать глаза, что-то говорить, он хочет только быструю смерть.       Из вены одним резким движением выдёргивают иглу, откуда струей выливается густая алая кровь, капая на простыни. Барьер вокруг рушится оглушительно, со свистом, возвращая в ненавистную реальность. Два крупных мужчины берут лёгкое тельце под руки, встряхивая, ставят на пол. Марк в шоке по сторонам оглядывается, но видит всё размыто, через белую пелену.       — Кажется, я вовремя.       Марк глаза округляет. Перед ним, с ссадиной на скуле, стоит Тэён, в руках которого заветный шприц. Он с отвращением на него смотрит, крутя между пальцами, далее его глаза поднимаются выше, смотря уже на Минхёна. Во взгляде читается уже такая доставшая, давно знакомая жалость.       — Не смотри на меня так.       — Как?       — Будто я жалкий.       Тэён отворачивается, кладя шприц обратно, и поворачивается опять к Марку, но в глаза больше не смотрит. Сразу заметно, что его задели слова друга.       — Знаешь, ты был прав тогда, на площадке. Мне место в аду, — подходит ближе, заглядывает в глаза, — Но я скажу только одно: я каждый день, каждую секунду своего пребывания в этом мире раскаиваюсь и вымаливаю прощения у силуэтов людей, погибших от моей руки, преследующих меня. Мне тошно от себя, но я не пытаюсь покончить жизнь самоубийством, — парень кивает в сторону шприца.       — Ты пришёл сюда, чтобы сказать мне это? Раз так, то я услышал тебя, можешь проваливать.       У Марка в душе поднимались злоба и обида. Его прервали на самом важном моменте в жизни, а сейчас отчитывают, как маленького ребёнка. Но, кажется, Тэёну всё равно на его колкие фразы и обидные слова, ведь он так же спокоен, только переступает с ноги на ногу.       — Я хочу тебе помочь, Минхён, как когда-то помог мне Джэхён.       — Мне не нужна твоя помощь! Пустите!       Парень активно начал вырываться, но краем глаза заметил Донхёка, все так же неподвижно сидящего на кровати, в глазах которого читался страх. Марка как током дёрнуло. Он замер и смотрел в одну точку — на младшего, чем испугал присутствующих.       — Д-донхёк…       Ли повернулся в сторону кровати, но никого не обнаружил. Обшарив глазами помещение, он не нашёл ничего, ни одного напоминания об усопшем друге. Коротко выдохнув и опустив голову, Тэён обратился к мужчинам:       — Ведите.       Парня поволокли к выходу. Марк, ничего не чувствовавший, резко дрогнул, и с новой силой стал брыкаться, царапая руки ведущих его людей, тормозя их.       Там, на кровати, Донхёк ронял слезы, одну за другой, беззвучно крича. Мокрые дорожки бежали по щекам, скатываясь к подбородку, шли вниз, заканчиваясь где-то под голубым свитером. Марк видел непослушные локоны в движении, пока не заметил, как Донхёк рассыпается в мелкую пыль, развеваясь в воздухе. Слёзы потемнели, как и белок глаз, стали словно… Чернила.       — Нет, нет, нет, нет, нет…       По частицам, по песчинкам, иллюзия исчезала за открытым окном, устремившись в небо, на прощание лишь кротко, смиренно кивнув.       — Донхёк!       Дверь закрылась. Закрылись глаза.       Марк впервые увидел то, как красиво ушёл Донхёк, забирая с собой сердце парня, полностью принадлежащее только ему.