Сегодня я первый раз...

Как только открываю дверь в свою комнату, квартиру оглашает емкий матерный вопль, в который я вкладываю все удивление, отчаяние и негодование. — Соул! — тут же раздается полный возмущения окрик с кухни, и пакеты с продуктами на время прекращают шуршать. — Я же просила! Не материться при тебе. Прекрасно помню, Мака, но есть в жизни моменты, когда по-другому просто никак. Сейчас настал именно такой, потому что иначе представшее передо мной зрелище не опишешь. Стою на пороге и смотрю, как с потолка капает вода: бодренько так, капля за каплей. Видимо, уже давно, потому что мокрое пятно на потолке огромное, а вся кровать мокрая… а льется это все именно на нее — на любимую мою, единственную, обожаемую постель. — Ох! — ты появляешься рядом и тут же исчезаешь, чтоб вернуться уже с тазиком. Капли начинают задорно отстукивать ритм по дну таза, но кровать-то это уже не спасет. Придавливаю покрывало рукой, и из него начинает сочиться вода — предчувствую, что даже матрас из обычного превратился в водяной, только радости от такой метаморфозы у меня нет. — Чего стоишь, Соул! Побежали к соседке! — хватаешь за локоть и чуть ли не силой тащишь в коридор. Конечно, этой старой карги нет дома — и ежу понятно. Иначе давно бы уже заметила, что ее спальня стараниями батареи превращается в бассейн с кроватью-островом посередине. Матерюсь много и со злостью, но уже про себя — только ради тебя, Мака, чтоб не портить перед соседями твою репутацию хорошей девочки; на то, что они думают про меня, мне в общем-то плевать. Кажется, в итоге поднимаем на уши весь подъезд. В глазах рябит от цветастых безразмерных халатов, спортивных штанов, небритых лиц и любопытных глаз: о, какой веселый вечер — будет, что обсудить сегодня за ужином вместо надоевших новостей по телеку. Противно, аж тошнит. Перевожу усталый взгляд на более приятное зрелище — на тебя, отрада глаз моих. Порхаешь среди помятых лиц вверх-вниз по лестнице в своей короткой юбке на радость мне… и еще трем мужикам-соседям. Того и гляди новый потоп начнется — из их слюней. — Мака, — перехватываю тебя и тяну к себе, пресекая порыв снова бежать наверх, за что получаю хмурый взгляд трех пар глаз. Ну все, теперь за солью к соседям я точно не ходок. — Хватит бегать. Угомонись. Наконец стояк перекрыт, соседи возвращены в свои квартиры, а объявившаяся соседка отпаивается валерьянкой, дымит дешевой сигаретой в промежутках между осушением нежданного бассейна и громко матерится, когда подсчитывает, в какую сумму ей обойдется замена вздыбленного ламината. Спасибо за подробности частной жизни тонким перегородкам и ужасной вентиляции. Солидарно матерюсь вместе с ней, стоя в проеме двери в свою комнату и раздумывая, на чем придется экономить, чтобы разжиться новой кроватью, если эта не пожелает принимать первоначальный облик. У родителей брать денег не хочется, значит — прощай нездоровое питание, здравствуй брокколи и картошка на ближайший месяц. — Не повезло… — выглядываешь из-за моего плеча. — Придется тебе сегодня на диване спать, Соул. Но ведь тебе все равно не привыкать. И никакого сочувствия в голосе. Ох, Мака! Ничего ты не понимаешь в разнице между добровольным выбором дивана с телеком в выходные и вынужденной ссылкой. Сама-то хоть раз спала на нем? — А могла бы хоть из вежливости предложить свою кровать… — Ага, — слышу недовольное сопение за спиной. — А мне на диване спать, значит? — Я бы по-джентльменски подвинулся и уступил половину даме. — По-джентльменски поспишь на диване. Не впервой, — и гордо выпрямив спину, удаляешься в ванную. Вот же равнодушная зараза. Смотрю на старый верный диван, еще раз проклинаю соседку и грустно улыбаюсь Блэр — кошечка сочувственно мурлыкает в ответ и ободряюще подмигивает глазом. Вот, даже в ведьме больше сочувствия, чем в тебе, моя бессердечная повелительница. Твой отчаянный вопль застает меня за вечерним стаканом сока на кухне. Выглядываю в гостиную и встречаю полный вселенской безнадеги взгляд и мокрую подушку в руках. — И моя тоже! — Чего твоя? — Кровать, Соул! — грозно потрясаешь подушкой. — Моя кровать тоже мокрая! Так не бывает! Согласен. — Наверное, карма… — украдкой кидаю взгляд на Блэр. Кошечка сидит на спинке кресла и сочувственно качает головой, но тут же подмигивает мне, как только ты закатываешь глаза к потолку или небу и бормочешь то ли проклятия, то ли молитвы. Ах ты ж, моя ведьмочка. С меня рыба, когда разживусь новой кроватью. — Я сплю на диване, — напоминаю на всякий случай про забронированное ранее спальное место. — А мне тогда где? На полу? — глаза бегают по гостиной, но мы не во дворце. И, увы, моя повелительница, кроме дивана у нас есть только два нераскладывающихся кресла. Впрочем, Блэр на них нравится спать. Рискнешь? — Почему бы вам не разложить диван, — предлагает кошечка-ведьма. — Поместитесь вдвоем, а Блэр сегодня на кресле поспит. — Ну уж нет, — смотрю, как ты рьяно мотаешь головой из стороны в сторону, а щеки начинает заливать румянец. Интересно, что ты там себе уже напридумывала, фантазерка? — Ну как хочешь, — пожимаю плечами, — но диван я забил. *** Гостиная после всех вечерних дел в ванной встречает меня картиной маслом «Тридцать лет совместной жизни». Так и застываю на месте, чтобы постичь всю прелесть представшего передо мной зрелища. Когда еще такое увидишь? На расправленном диване, который теперь занимает чуть ли не половину маленькой гостиной, две подушки, два одеяла и одна недовольная повелительница. Взгляд хмурый, пижама в полоску «привет от старой девы» (специально такую выбрала, да?) и книга в руках, видимо, в качестве средства обороны или попытки вытеснить непристойные мысли относительно ночевки вдвоем. Точнее втроем, потому что Блэр тоже имеется — на кресле. Кошка лениво вылизывает лапу и лукаво косит взглядом в мою сторону. — Хоть одна шутка, Итер, и ты спишь на полу, — цедишь сквозь зубы, пока я пытаюсь сдержать рвущийся наружу хохот. — Но… — сглатываю первую остроту с предложением отдать супружеский долг, если потребуется. — Просто выключи свет и ложись, — закрываешь книгу и пихаешь ее под подушку, все что угодно — лишь бы в глаза не смотреть. И тут же приказным тоном добавляешь: — Молча. — Да, дорогая, — бормочу себе под нос, чтобы ты ненароком не услышала, а то спать на полу не очень хочется. Щелкаю выключателем и пробираюсь к дивану почти наощупь. Залезаю под одеяло в сопровождении противного скрипа и неразборчивого ворчания. Скрипит безусловно диван, а ворчишь, конечно, ты. Ну, а кто же знал, что наша развалюха способна издавать настолько противные звуки, мы же совместный сон в гостиной и не практиковали никогда. Замираю на спине в ужасно неудобной позе, лишь бы больше не слышать вашего с диваном недовольства. Хотя он и тебя предает громким кряхтением, когда пытаешься устроиться поудобней как можно дальше от меня. Смотри, стенку не проломи своими стараниями. Темнота постепенно отступает, и адаптировавшиеся глаза скачут по угольно-серым силуэтам гостиной. Среди этих пятидесяти оттенков черно-серого взгляд то и дело возвращается к белому пятну на стене — свет уличного фонаря пробивается сквозь неплотно закрытые шторы, — а потом опускается ниже к твоему лицу. Сна, как назло, ни в одном глазу. Пытаюсь услышать твое дыхание, просто так, без какого-либо умысла. Напрасно. Слишком далеко друг от друга. Проходит, кажется, полчаса, не меньше, когда все-таки не выдерживаю. Понимаю каким-то шестым чувством, что ты тоже до сих пор не уснула. — Чего не спишь? — спрашиваю шепотом и осторожно поворачиваю голову на подушке в твою сторону. Осторожно, потому что не хочу снова слышать скрип дивана. — А сам чего не спишь? — так же шепотом и тоже с поворотом головы. — Хочу узнать, храпишь ты во сне или нет. Презрительное фырканье в ответ дает понять, что шутку ты не оценила. Ну и ладно. За пару минут тишины я успеваю поразмыслить относительно того, как смешно все это смотрится со стороны. Прямо венец целомудрия двух подростков, еще бы меч между собой положили как в Средневековье. Хотя надо бы пощупать, а вдруг… Тишину ты прерываешь как-то внезапно: — Давно… — делаешь небольшую паузу, словно раздумывая рассказывать или нет, но все-таки продолжаешь тихим спокойным голосом: — Когда я была маленькой и не могла заснуть, то папа ложился со мной или садился рядом с кроваткой и мы с ним играли в игру. Мы называли ее «Первый раз». Нужно было по-очереди говорить, что с нами сегодня произошло в первый раз. Мне кажется, что я слышу улыбку в голосе. Печальную и добрую, как это всегда бывает, когда ты вспоминаешь о чем-то из детства. Того далекого, когда у тебя еще была нормальная семья. У тебя она хотя бы была. И я невольно завидую подобным воспоминаниям, связанным с родителями, потому что у меня все было по-другому. И счастливые моменты моего детства точно не связаны с засыпанием, ведь в кровать меня укладывали гувернантки, а не мама с папой. — Сегодня я первый раз видел, как наша соседка умеет прыгать по воде, — бормочу почти неосознанно и слышу смешок с твоей стороны. Веселый и беззаботный. Тоже вспомнила этот зрелищный балет? — Сегодня я первый раз видела у тебя в руках разводной ключ. — О… — ну спасибо, что напомнила. — Сегодня я первый раз получил струей в лицо из батареи, знаешь ли. Мой нарочито ворчливый тон веселит тебя еще больше. Кажется, сами не замечаем, как дуэль воспоминаний о прожитом дне увлекает сильнее, чем следовало. На самом деле игра детская и дурацкая, но, черт, проигрывать-то не хочется, поэтому оба по очереди вспоминаем дела прошедшего дня. Спасибо потопу — событий, которые были сегодня впервые, оказывается не так уж и мало. Ну как событий… Мелочей. Мелочей, которые со временем становится все сложней и сложней вспоминать, потому что их все-таки не настолько много, да и спать, мля, хочется. И не только нам. — Эй, а потише нельзя? — раздается сонное мурлыканье откуда-то со стороны кресла. — Блэр завтра на работу в первую смену. Слышу еле различимый шепот сквозь попытку заглушить хихиканье в подушку: — Сегодня я первый раз услышала, как Блэр делает нам замечание, — тут же пользуешься так кстати подвернувшимся моментом. Вот же кошечка! Она там на чьей стороне? Не могла высказаться перед моим ходом! — Блэр может с помощью магии заклеить вам обоим рот. И это не шутка, — теперь мурлыканье совсем не сонное, а предупреждающе грозное. Видимо, оба верим нашей домашней ведьмочке безоговорочно, поэтому почти синхронно под ужасающие скрип и кряхтение дивана делаем единственное, что приходит на ум, — двигаемся поближе друг к другу. Теперь можно говорить почти неслышным шепотом и не бояться страшной кошачьей кары. — Сегодня я первый раз пожалел, что наша кошка умеет разговаривать. Игра продолжается, а сон одолевает обоих, но сдаваться никто по-прежнему не хочет. Промежутки между репликами становятся все длиннее и длиннее. Вслушиваюсь в твое ровное дыхание перед собой, когда слишком долго молчишь. Наконец не выдерживаю: — Мака? Ты спишь? — Нет, — и снова замолкаешь на несколько секунд. — Первый раз сегодня заметила, что твой шепот приятно слушать… Вот так поворот! Даже глаза открываю от неожиданности и пытаюсь сообразить, что это сейчас было? Признание? — Тебе нравится мой голос? — пытаюсь скрыть свою растерянность за усмешкой. — Нет, — на этот раз отвечаешь поспешно. — Я… Ты не так понял… Просто вдруг пришло на ум… Твоя очередь, Соул. Легко сказать. Сонный мозг лениво блуждает в поисках хоть одной мысли, но в голове, кроме приятной дремотной пустоты, ничего нет. А потом из темных глубин бессознательного всплывает она — идея. Мысль, которая кажется мне на тот момент восхитительно великолепной. Подаюсь вперед. Пальцы тонут в мягком шелке волос, и я без сопротивления притягиваю тебя к себе. Близко. Очень близко. Неровный выдох обдает щеку теплотой прежде, чем успеваю коснуться губ в невинном поцелуе. Всего лишь легкое соприкосновение. Пытаюсь убедить себя, что это ничего не значащие дурость и баловство. Просто детский поцелуй, не больше. Только вот… Приятно почему-то совсем не по-детски. Отчего-то губы кажутся такими мягкими, аромат кожи — сладким, а ты притягательно доступной. И длится это дольше, чем нужно… Чем можно себе позволить в качестве забавы, не требующей почти никаких объяснений. Твои покорность и смирение тоже удивляют, а еще рождают мимолетное желание узнать, как далеко ты позволишь зайти… Сам пугаюсь своих мыслей и тут же отстраняюсь, чтобы не сотворить еще большую дурость. Не оставляю обоим времени на раздумья: — Сегодня я первый раз поцеловал свою повелительницу, — невольно расплываюсь в улыбке и запоздало убираю ладонь из плена волос. Какие же они все-таки приятно мягкие на ощупь… — Это… — не сразу находишь слова, а голос кажется растерянным, — это не по правилам. Ты проиграл, Соул. И отворачиваешься под аккомпанемент кряхтящего дивана, оставляя меня в каком-то полусонном смятении. Так и лежу, не шелохнувшись, и смотрю на еле различимый острый угол твоего плеча. Мозг упрямо отказывается воспринимать все только что произошедшее идиотской шуткой, а сердце никак не хочет угомониться. Еще пытаюсь себя убедить, что конец света не наступил. Ну поцеловал, ну что в этом такого-то? Это же всего лишь ты, моя повелительница. Не облапал же, не языком в рот залез… Ох, мля… Я это сейчас про тебя думаю? Сдаюсь окончательно и просто чуть подвигаюсь вперед, чтобы было удобней обнять. Через одеяло нет ощущения живого теплого тела рядом с собой, но так даже лучше. Безопасней. Просто утыкаюсь носом в затылок и перекидываю руку, прижимая тебя покрепче к себе. — Соул! Совсем, что ли? — тут же раздается возмущенно-смущенный шепот. — Спи уже, — сонно ворчу в ответ с закрытыми глазами и приятным дремотным расслаблением. — Просто на твоей половине диван меньше скрипит…