Когда ты была здесь

*** Баки — хороший человек. Сломленный, жизнью побитый, но хороший. Наташа так всегда говорила, когда была здесь. А сейчас ее нет. И Баки очень тяжело ежедневно справляться с грузом ответственности, легшим на его плечи. Дело не в щите Капитана, закрепленном на предплечье, не в еженощном искуплении грехов цветными кошмарами. Дело в том, что без нее он чувствует себя трусом. Наташа — смелая и храбрая, она — душа Мстителей, тогда как Тони — механическое сердце. Сам Баки — пятая нога у собаки, а по-русски — пиздец. Ненужная деталь, атавизм, что-то лишнее и чужеродное. Мстителям вырвали сердце, вынули душу, и осталось только опираться на культю, пусть и со щитом Капитана Америки на предплечье. Все, за что бралась Наташа, выходило отменно. В семнадцать она была балериной, в двадцать пять — агентом КГБ, а чуть позже и ЩИТа. Она шла кривой дорогой, но всегда прямо. И если бы Баки не знал ее, он бы подумал, что она была рождена, чтобы стать героем. Кому расскажешь — не поверят. Слишком много самоиронии, чувства справедливости врожденного, самобичевания скрывается за этим словом «герой». Поэтому ему так трудно вписаться в команду, так непривычно, будто розгами по спине, когда ему кричат в наушнике: «Эй, кэп!». Но он все равно методом проб и ошибок идет вперед. Потому что так завещала Нат. Он с ней не поговорил перед смертью, но уверен, что она бы хотела ему такой судьбы. Среди друзей. Без оправданий и сожалений. Для других, не для себя. И Баки пробует себя в новой роли. Как и Сэм, костюм не надевает. Это реликвия, некая память о Стиве, музейный экспонат, который трогать не нужно, а то рассыпется. Барнс предпочитает обычный черный камуфляж, маску. Его помнят как террориста, наемного убийцу, а потому он должен скрываться. Его личность должна оставаться в тайне. Единственное, что он оставляет от Стива, конечно же, щит. И звезду. Не на руке, на груди. Это правильное сочетание, позволяющее сохранить хрупкое равновесие. Баки спасает людей. Это очень странно после стольких лет убийств и издевательств. Руки не привыкли. Баки сам решает, как ему действовать, что делать, раздает приказы другим. И это тоже очень непривычно, потому что обычно приказы отдавали ему. Быть хозяином самому себе — непростая работа, ответственность чуть ли не большая, чем за жизни других людей. Но Баки и с этим справляется. У него теперь есть команда. Как в старые времена, только не ревущая, мстящая. Эти Мстители совсем другие, юные, может, или просто непривыкшие. Но они есть, и одного этого достаточно, чтобы продолжать быть хорошим человеком. Сэм, конечно, присоединяется, все в том же костюме Сокола, Питер Паркер, маленькая копия Железного Человека, только более дружелюбный, от того что более юный, постаревший Роуди, только что женившийся Скотт, иногда даже вышедший на пенсию Клинт Бартон. Эта команда не слаженная, какими были Мстители первого призыва, но все-таки востребованная и нужная. Баки чувствует себя неумело и робко. Его словно поставили за главного, пока босс отошел, он все еще по ощущениям помощник, Робин при Бэтмене, не более. Но от него ждут иного. И, конечно, глаза боятся, а руки делают, чего уж там. Если бы Наташа была жива, она бы оценила его смелость, оценила бы их слабый командный дух, попытку подняться с колен. Потому что миру, как ни крути, нужна защита. А значит они будут защищать. Ванда остается в стороне, не присоединяется и не отказывается участвовать. Существует будто в другом измерении. Совсем рядом с Баки, но все же очень далеко от него. Барнс, наверное, что-то бы сделал с этим, если бы чуть меньше был поглощен мыслями о Наташе. *** Клинт Бартон перестал отращивать волосы на висках. Оставил бритыми. У него лицо все из жестких линий, а взгляд очень старый. Баки понимает, что это потому, что Клинт убивал много, жил долго не так, как хотел. Устал сильно. Давно ушел бы из Мстителей, если бы мог, но чувство долга не позволяет. Бартон из тех, кто вечно отмаливает грехи, хоть и не отмолить. Барнсу рядом с ним спокойно. Они очень похожи, будто сделаны из одного листка вибраниума — жесткие, несломленные, редкие, одним словом. - Эй, кэп, плесни мне, - сухо сообщает Клинт, когда Баки откупоривает бутылку виски. Принадлежала еще Тони, теперь и всем Мстителям — не пропадать же добру. Баки дергается от прозвища, но вида не подает. Пора давно уже привыкнуть. Надел щит, - неси достойно. От Клинта можно было бы ждать издевки, но не в этот раз. Лучник серьезен, а значит, Баки все же достоин имени. Ладно же. Барнс наливает в стакан виски на два пальца, передает Клинту. Тот принимает, в абсолютной тишине делает большой глоток. Кряхтит и кашляет, словно старик. Затем делает короткий выдох, откидывается на спинку дивана. Джеймс тоже пьет. И тоже молчит. Никто из них не говорит «За Нат», хотя и следовало бы. Но они слишком похожи, чтобы перейти эту грань, чтобы заговорить о ней. Это табу, это некий рубеж, который не стоит переступать. Потому что, наверное, будет только хуже. Ничего изменить нельзя, так зачем же трепаться об этом? Только рану травить. - Как ты выжил в «Гидре»? - внезапно спрашивает Клинт. Смотрит очень прямо, глаза в глаза. Такие, как он, тоже солдаты, не привыкли отворачиваться. И это предельная искренность, настоящее, то, чего не хватает Барнсу в мирном небе. Он не успевает ответить. На кухню входит Ванда. Как и обычно, она в толстой спортивной флиске и тренировочных леггинсах. Из ушей торчат наушники. Она собирается бегать. Баки по привычке поднимается, подходит к ней, обнимает крепко. Она улыбается призрачно, хрупко. «Привет», - говорит, а потом ускользает, уносится прочь, сжимая до побелевших костяшек бутылку с ледяной водой. Клинт только пожимает плечами. Он не знает, на что это похоже, наверное, на посттравматический синдром. А Баки смотрит задумчиво на товарища. Клинт ему не друг, не брат, а так. В русском языке слово «товарищ» подходит к их отношениям больше всего. И в то же время Клинт был самым близким человеком для Наташи, когда его, Зимнего Солдата, рядом не было. Очень долго. - Ты спрашиваешь, как я выжил в «Гидре»? Благодаря Наталье Алиановне, - Баки улыбается, это может быть сколь угодно неловкое признание, но Клинт его заслуживает. Он все мысли передумал уже сто раз, все воспоминания перебрал, как нитки жемчуга. Баки просто обязан с ним поделиться. Это будет честно. - Меня обнуляли очень много раз, так глубоко копали, что даже Стива не помнил, а мы ведь знакомы с детства, ближе никого не было. А потом я с Нат познакомился. В пятьдесят первом. Её готовили к роли Черной Вдовы, а я обучал. И после этой встречи нельзя было обнулить мою память до конца. Если бы не Нат, я бы настоящий умер, исчез насовсем. Её я так или иначе помнил всегда. - Особенно, когда пытался ее убить там, на мосту, ты же ее дважды подстрелил, - Клинт усмехается. Не верит ни на секунду. Просто не может позволить Баки думать, что Нат принадлежала ему. Это сейчас он Капитан, а тогда был Зимним. Разные вещи. - Да, пытался, тут нечем гордиться, я надеюсь только на то, что она простила меня. Не успел попрощаться, - Баки хочет выглядеть безразличным, но знает, что получается плохо. Наташа застряла в его сердце отравленной иглой. - Простила, кэп, она всех простила и за все, она нашла свой путь, знаешь, трудно объяснить, - говорит внезапно Клинт. Но Барнс кивает головой, ему все понятно. Он так и думал в общем-то, но совесть, сука такая, не дает ему отпустить. - Я плохой советчик, Барнс, но знаешь, о живых надо беспокоиться, не о мертвых. У них просить прощения и им говорить все, что не успел сказать другим. Потому что только для живых твои слова пока что имеют значение, - Клинт допивает виски, набрасывает на плечо колчан со стрелами и уходит. Уходит к жене и детям, к тем, кого вытащил из ада, за кого продал душу, говорить им все эти слова. Пока не поздно. А Баки остается стоять посреди кухни. Когда Наташа была здесь, ему не приходилось выбирать. Он просто ждал, когда же они встретятся. Так и не дождался. А надо ли было, в самом деле? *** Иногда они бывали в Петербурге, и тогда гуляли по Неве. Эта прогулка всегда была сопряжена с заданием. Им нельзя было держаться за руки, нельзя было даже близко показывать интерес. Но когда он был рядом с ней, серых дней не было. Баки часто снится золотящаяся под осенним солнцем набережная реки Мойки, зажигающиеся фонари и Наташа в легком приталенном платье. Они идут, на улице безлюдно, она пританцовывает, делает носками па, вышагивает павой. И внезапно он начинает улыбаться, наблюдая за ней, молчит словно в ее честь. Баки никогда не говорил, что любил ее. Нужно было. Потому что тогда она была здесь, а сейчас ее нет и никогда уже не будет. После таких снов Баки всегда просыпается в дурном настроении. Просыпается не кэпом, но Зимним. Это пугает. Нужно было согласиться на предложение Ванды и просто забыть обо всем. Ванда лежит рядом. Просто лежит с открытыми глазами, считает минуты и часы до рассвета. Баки чувствует, что она не спит, не может заснуть, когда рядом он со своими хрупкими, душераздирающими снами. - Ванда, - шепчет он, гладит по острому белому плечу живой рукой, - ты не спишь? Она поворачивается к нему, смотрит. Ничего не говорит. И так все понятно. - Расскажешь? - спрашивает. Хотя и так все знает. Но она заботливая, она нежная. Раз уж она в его постели, ей хочется быть для него кем-то важным, кем-то полезным. Ванда всегда была такой. Не растеряла большой души. Барнс секунду обнимает ее, раздумывает. Ему не хочется мучить Ванду своими откровениями, не хочется погружать ее в этот кошмар, но в то же время он обязан быть с ней честным. Как же еще? Она заслуживает всего, но дать он может ей только честность. И потому он садится в постели, привлекает ее к себе и говорит: - Мне снилось, что мы гуляли с Нат по набережным Петербурга. Вечер уже был, холодало. Она кружилась, кружилась, смеялась, словно мы обычная парочка, а не агенты «Гидры», вела себя нормально. А я просто смотрел на нее и все. Нельзя было взять за руку, прикоснуться губами, мы должны были играть в любовь, но воспользоваться случаем не могли. А через три дня, уже в Москве, меня обнулили, положили на полку в морозильник. А она прошла инициацию, ее тоже обнулили, стерилизовали. Я не знаю, как, но они все поняли и проблему устранили. Барнс говорит, словно докладывает ситуацию на фронте. Ровно, чеканит, без чувств и эмоций. И не то что он не хочет рассказать Ванде, как было по-настоящему, хочет, но не может, не имеет права. Потому что между ним и Вандой творится что-то очень странное, но не менее важное. Как там Клинт сказал? Живых нужно жалеть, не мертвых. И он жалеет. Не говорит Ванде всего — о том, как вырезал «Гидру», чтобы добраться до Наташи, как вырезали из Наташи вместе с детородными органами сгусток клеток, новую жизнь. Ванда слишком тактична, чтобы лезть к нему в голову. А он слишком заботится о ней, чтобы рассказать самому. И так они просто сидят вдвоем. Барнс обнимает Ванду нормальной рукой, она дышит часто, сбито ему прямо в грудь. Он ощущает ее словно через стекло, рядом, близко, но все же не вместе. И это ужасно тяжело, тяжелее даже, чем знать, что Нат уже никогда больше не будет рядом с ним. *** Они как два капитана. Марвел и Америка. Кэрол Денверс и Джеймс Барнс. Она салютует ему двумя пальцами, поправляет птичий хохолок-прическу на макушке и улыбается. На Земле все нормально, но она все же здесь. Яркая и живая, настоящая защитница, та, кто им нужна, всегда была нужна, на самом деле. Баки чувствует рядом с ней себя жалким. Они только что закончили вычищать скруллов в ЩИТе, Кэрол решила задержаться — выпить газировки. Это так по-человечески, что даже не верится, что эта женщина- главный воин во вселенной. Кэрол забирается с ногами на каменный парапет, садится по-турецки. Они где-то в трех километрах от квинджета, но Кэрол не нужна помощь с передвижением, она просто ждет, когда Баки остынет после драки, вернется от Зимнего к Кэпу. Она тянет холодную колу — он ей купил в ближайшем супермаркете. Это было смешно. Они походили на героев косплея, стоя перед прилавком в своих сверкающих, хоть и потертых костюмах. С ними даже сделали несколько фоток. Слава, чего уж там. Баки садится рядом, свешивает ноги. Он любит Доктор Пеппер, но довольствуется ягодной Фантой. Сладкий напиток щиплет язык, Баки кривится, но глотает газировку. - Эй, кэп, а ты не промах, - говорит Кэрол, и от нее слышать приятно, потому что кто-кто, а Денверс просто так похвалами не разбрасывается. - Ты тоже, кэп, - усмехается в ответ Баки. Маска болтается на шее. Он свободно пьет газировку, не боится быть замеченным и узнанным. Как-то свыкся с мыслью, что это может рано или поздно произойти. - Ты говорила, что скруллы на нашей стороне, - продолжает Баки, - но, как вижу, они скорее на своей стороне. - Ошиблась, бывает, - хмурится Кэрол, губы складываются в тонкую линию, - ты знаешь что, я думаю у Земли вообще нет союзников. Все от нас чего-то хотят: энергии, ресурсов, помощи, чего угодно, и, наверное, так и должно быть, но я как-то не привыкла что ли. - Как Стив говоришь, - хохочет Баки, но по-доброму, без издевки. - Это комплимент или осуждение? - Кэрол вскидывает брови. - Конечно, комплимент. Стив всегда был наивен, как ребенок, и также честен, самоотвержен и добр. Ты совсем, как он. - Зато ты отличаешься, - говорит Кэрол удовлетворенно. - Все так плохо? - переспрашивает Баки. Ему жаль, что он все еще не может вписаться на роль Капитана Америки. Может, что и никогда не получится. - Ты - не он, это очевидно, - улыбается Кэрол, но тоже по-доброму, без издевки, - но тебе и не нужно быть им. Миру в его теперешнем состоянии Стив Роджерс не нужен, он устарел, ему требуется Зимний Солдат, без страха, упрека, ему нужна уверенность и твердая рука. И ты идеально выполняешь роль Капитана Америки, не парься. Баки допивает газировку, мнет жестянку в руках. Он никогда не станет тем самым кэпом. Но, может, и не нужно? Может быть, нужно просто оставаться собой? Это ведь тяжелее в десятки раз, вот о чем говорила Кэрол. А самая сильная женщина в Галактике легко соскакивает с каменного парапета, чуть не подворачивает ногу, чертыхается, смеется, обливается газировкой. - Мне пора, Баки, бывай! И передавай привет Ванде, надеюсь, что скоро свидимся. Барнс лишь салютует двумя пальцами, а Кэрол уже стартует с места, сверхновой, богиней новорожденной возносится в небеса, улыбается, кулак вперед, глаза горят, уносится прочь стремительной ракетой. *** Когда он возвращается в башню, Ванды нет. Он звонит ей, но абонент недоступен. Липкий отвратительный страх подкрадывается незаметно, окутывает его, словно паутина Питера Паркера. И Баки старается держаться, взять себя в руки, но что-то очень плохое, мерзкое прямо-таки не дает ему дышать. Это словно повторение его истории. Вот Ванда была, и вот ее уже нет. Баки выходит на улицу, идет совершенно бесцельно, все еще в костюме, хоть и без щита, закрепленного на предплечье. Его узнают люди. Ахают и вздыхают. С ним хотят сфотографироваться, у него просят автографы. Его хлопают по плечу и называют кэпом. Баки чувствует себя неуютно. Он срывает маску и двигается вперед, глядя прямо перед собой. Зимний, вовсе не Капитан. Но ничего не меняется. Внезапно Баки понимает, что все это время дело было только в нем, не в людях. И может, ему было бы это даже важно. Но только не сейчас. Без Ванды. Если бы она была рядом, он бы ей рассказал, как это круто все же быть кэпом, не Зимним. Когда их разлучили, Баки не видел Наташу много лет, впервые встретил только на задании. Она сопровождала ученого, которого нужно было убить. И он убил. Стрелял прямо через нее. В душе тогда ничего не дрогнуло, рука ровно лежала на прикладе. Он действовал слаженно и правильно, как по учебнику. И только сидя на холодном металлическом поддоне, снова в лаборатории, он вдруг вспомнил Петербург, ее легкое платье, ее вытянутые в балетных па ноги, ее рыжие волосы и ее тихий смех. Он вспомнил не Наташу, но женщину, которую любил. Которой никогда не говорил об этом. Ванда никогда не выключает телефон, и потому Баки уверен, произошло что-то экстраординарное. Не по ее воле, раз уж не предупредила. И Баки не очень хорошо понимает, как будет жить без нее, если вдруг все правда. Как вообще пережить такую потерю. Постойте-ка, он же уже пережил. Нет, не так. Он пытается пережить. Но это невозможно. И вот поэтому Ванда не с ним. В прямом и переносном смысле. Баки идет вперед дальше. Люди продолжают чествовать его, хлопать по плечу, говорить, как много он для них значит, называть его кэпом, национальным героем, фотографировать его и с ним, делать все то, чего Баки не хотел, чего сторонился, ради чего надевал маску. Он чувствует себя совершенно незащищенным, как в тот раз, когда Старк отрубил ему руку, словно он оголенный нерв. Они с Вандой любили гулять в Центральном Парке. Еще до того, как стали спать в одной комнате. Однажды он подарил ей цветы — маленький букетик, который купил у пожилой леди на углу. Он так радовался этой находке — Баки не дарил никому цветов долгие годы, наверное, с сороковых годов. А потом он увидел Ванду. На ней было серое платье в крупный цветок и обычная красная куртка. Она была так хороша, что просто дух захватывало. Пока Баки шел к ней, ему казалось, что все вокруг любуются только ею. И когда Баки вручил ей букетик, он получил взамен улыбку, очень яркую, настоящую, Ванда так давно не улыбалась. Пока они шли по парку, ему казалось, что трава изумрудно-зеленая, никогда не видел такой яркой, а солнце высокое и горячее, а ее маленькая ладонь в его металлической руке — самое хрупкое и трепетное, что есть в этом мире. Наверное, именно в этот момент Баки понял, что серых дней с Вандой не было и не будет. В его сердце играла музыка в ее честь. Баки идет прямиком в Центральный парк, ноги сами приводят. Это как будто бы место силы, их место. Впервые за долгое время он не думает о Наташе. Не потому что она исчезла из его сердца, нет, это невозможно, а потому что ему удалось попрощаться с ней. Здесь и сейчас. Она когда-то была здесь. Но мертвым — смерть, а живым — жизнь. Наташи никогда больше не будет рядом с ним, он будет всегда по ней скучать. Но все еще не поздно исправить для Ванды. Нужно просто сказать, что он ее любит. Всего-то. Самое сложное задание в его жизни. *** Баки возвращается в башню. Ванда, конечно же, дома, - ее кроссовки для бега стоят у двери. Его паранойя, его ни с чем не связанный страх - всего лишь отражение его внутреннего состояния. Он трус, вечно боится сделать шаг вперед, вечно боится оступиться, не пройти прямой тропой, сделать что-то не так. Раньше Стив его прикрывал, всегда. Но теперь он на месте Стива, он должен прикрывать всех остальных. Как вообще это можно делать в маске? И зачем? Быть Капитаном Америкой — это не роль сыграть во второсортной пьесе, это прожить целую настоящую жизнь, пронести сквозь года свое предназначение. Это любить людей так сильно, чтобы можно было отдать за них жизнь, не ждать ответной любви, но быть за нее благодарным. Стив был не так уж и наивен, если подумать. Конечно, Баки с его разочарованиями и цинизмом, не дотянуться до первого кэпа, ладно, будет вторым. Это тоже хорошая работа. Баки идет прямо к Ванде, не делая остановок и не отвечая на приветствия. Где-то по пути за бионическую руку его ловит Питер Паркер. Он учится в технологическом, на первом курсе, но выглядит все еще мальчишкой. - Мистер Барнс, можно минутку, пожалуйста, - просит Питер, повисая на его руке. - Нельзя, - грубо отвечает Баки, а улыбка на лице пацана тут же увядает. - Ладно, ну что ты хочешь? - раздраженно добавляет он, чувствуя себя неуютно под буравящим взглядом мальчишки. - Я хочу сделать что-то типа памятной доски, ну, для всех наших, скоро годовщина битвы с Таносом, и я подумал что... ну в общем что Вы можете мне дать немного информации об агенте Романофф, - Питер тараторит с удвоенной силой. - Почему я? - Баки неуютно ежится. Мало кто из Мстителей знает о его связи с Нат. - Мистер Бартон сказал, что Вы знали её давно, еще в Советском Союзе, - замечает Питер. Баки ухмыляется. Клинт, значит, сказал. Баки думает. С одной стороны, помнить нужно, кому как не ему знать об этом. С другой стороны, память — это так больно, словно железным кулаком под дых, словно сердце вырвали с корнем, оставили гнить и умирать в этом мире... Баки оборачивается будто на голос. На кухне стоит Ванда. В теплой флиске и тренировочных леггинсах. Она собирается бегать, как и всегда. Не смотрит на него, это необычно. Но впервые за очень долгое время он не без нее. Он с ней. - Её звали Наталья Алиановна Романова, когда я ее знал, - говорит Баки, но на спешно записывающего Пита не смотрит, он глядит только на Ванду, - она была хороша во всем — в балете, стрельбе, в любви и войне тоже. Я обучил ее всему, что умел. Но она была слишком наивна для этой работы. - Баки отлепляется от стены и идет прямиком к Ванде, останавливается рядом с ней, берет ее крохотное бледное лицо в свои пальцы, - Её обнулили, меня обнулили, а когда-то она была здесь, - прикладывает ладонь Ванды к своему сердцу. - А сейчас? - спрашивает она, боится поднять взгляд, Баки снова неумело поднимает металлическими пальцами ее лицо, заставляет посмотреть в глаза. - А сейчас ты здесь, - говорит он тихо, - ты - со мной. Ванда смотрит на него смущенно, непонимающе, печально, все вместе. А потом она улыбается. Так, словно ее душа танцует, трепетно, нежно, только для него одного. Он улыбается, молчит в ее честь. Потому что она так хороша, что словами это описать невозможно. Они еще не успевают поцеловаться, а Питер натурально хлопает в ладоши. Баки и забыл о его паучьем чутье. Вот же шельма. Но это все неважно. Потому что хлопают Пеппер, Роуди и даже Клинт. - Нам нужна отдельная квартира, - смеется Ванда и утыкается пунцовым лицом ему в грудь. - Есть одна на примете, - улыбается Баки, ероша ее волосы, - В Бруклине, - добавляет он, смеется, качает головой, наконец-то целует Ванду в губы.