Дело не в эльфах.

Удивительно, но даже звук скрежета убаюкивал. Альфред сонно моргнул и из последних сил зажмурился, растирая ладонями лицо. В последнее время ему постоянно хотелось спать. Хотя, весной все вокруг ходили вялые и заморенные. Да и Жан, с которым они делили комнату в бараке, ночами сильно кашлял, хрипло дыша и постанывая во сне. Альфреду только и оставалось, что смотреть в потолок и притворяться спящим. Помочь брату он всё равно ничем не мог. — Во! Так куда лучше! — Иван зачем-то плюнул на лопату, которую кое-как заточил. Он толкнул напарника локтём и широко ухмыльнулся. Вот уж у кого энергии всегда через край — весной, зимой — без разницы. — Надеюсь. К вечеру нужно управиться, — с трудом поднимаясь, пробурчал Альфред. — Мы уже отстаём от графика. Русский беззаботно отмахнулся и взвалил на плечо инструменты. Он никогда не доверял таскать тяжести своему напарнику, отшучиваясь. Альфреда это ужасно злило все полгода, что они работали вместе на этом поле. Но Жан только качал головой, выслушивая саркастичные жалобы брата. А однажды обронил, что нужно ценить чужую бескорыстную помощь, а ещё лучше научиться отличать заботу от насмешки. — Графики, блин. Расписания! Всё бы вам цифры, да. Удивляюсь я с вас, — хмыкнул Иван, бесшумно шагая впереди. — Ну да, вам, русским, не понять! — гордо вздёрнул нос Альфред, нарочно обгоняя мужчину. А иначе, какой в этом смысл, если тебя не видно? — Русским? Ну, ты сказанул! — Иван расхохотался и похлопал парня по макушке, вызвав очередную волну раздражения. — Мы тут все уже давно просто люди. Ты ж тоже никогда эту свою Германию не видел. Какой из тебя немец? — Мои родители жили в Берлине! — упрямо буркнул Альфред, понимая, что отчасти действительно сморозил глупость. — Значит, я тоже немец. — И, по твоей логике, я, скорее, украинец, — миролюбиво заметил Иван. Он наклонился, чтобы уложить лопаты и мотыги на потрескавшуюся серую землю, но вдруг поспешно выпрямился и принялся что-то рассматривать у себя под ногами. Альфред закрыл рот, так ничего и не ответив. Вообще, он не любил бессмысленные споры, но с Иваном иначе не мог. Они постоянно ругались. У этого странного русского на всё была своя, какая-то дурацкая точка зрения, которую он никогда не отстаивал и пожимал плечами на все возражения. И этим ещё больше злил Альфреда. Ведь всем людям присуще желание доказать свою правоту! В споре рождается истина, как любил говаривать отец. — Время! Мы ни за что не закончим, если ты и дальше будешь задерживать трудовой процесс! — Альфред сделал шаг вперёд, близоруко прищуриваясь. И тут же уткнулся в вытянутую руку. — Настоящее чудо. Правда? — Иван продолжал смотреть на землю, странно улыбаясь. Альфред проследил за взглядом и удивлённо нахмурился. В крошечной трещинке копошился толстый, весьма отвратительный червяк, судорожно пытаясь пробиться сквозь толщу земли и скрыться от палящего солнца. Но каменная почва с трудом поддавалась обработке даже острой лопатой, так что у него не было ни шанса. Природа оказалась сурова не только к людям, которым приходилось с боем вырывать каждый кусок хлеба. Через пару часов и червяк окончательно высох бы, превращаясь в очередное органическое удобрение. — И чему вас только в школе учат? — вздохнул Иван, ловя на себе взгляд, полный раздражения и непонимания. — Черви рыхлят почву, обогащая её кислородом. Если появился один, значит, скоро приползут и другие. Пшенице только на пользу. Иван присел на корточки и, наконец-то, отложил инструмент в сторону. Пальцем он осторожно расшатал особенно глубокую трещину, затем полил её водой из фляжки и невозмутимо переложил червяка на новое место. Немного понаблюдав, как тот зарывается в землю, Иван поднялся и потянулся до хруста. Поводив плечами, мужчина подмигнул своему напарнику, который стоял рядом, сложив руки на груди и поджав губы. — Так чему в школе учат-то? — снова переспросил Иван, явно закрывая тему червяка. Он всегда так делал, когда чувствовал приближение очередного спора. — Я уже и забыл, что такое школьные будни. — Нас учили, что чистую воду необходимо ценить! — сухо отозвался Альфред, подбирая с земли свою лопату. — И не намного ты меня старше! Нечего изображать старшего товарища. — Хорошо-хорошо! Я смиренно склоняю голову! — дурашливо сообщил Иван и неожиданно поклонился. Изящно и грациозно, словно привык к таким церемониям с детства. Альфред подавился очередным возмущением, явно проиграв в этой словесной дуэли. Оставалось только проследить, как Иван отошёл в дальний конец участка и принялся споро перекапывать каменную землю. Монотонная работа всегда утомляла Альфреда. Пока ему не исполнилось семнадцать, он присматривал за младшими ребятишками в детском саду. Вот уж где не приходилось скучать ни единой секунды. Ему бы хотелось и дальше возиться с детьми, но на такую должность назначали только тех, кто не мог выполнять серьёзную работу — калек, пожилых или беременных. Ничего не поделаешь. Таковы правила. Каждый, кому исполнялось семнадцать лет, должен вносить посильный вклад в жизнь резервации. Никто не станет терпеть бездельников. Поэтому Альфред спокойно принял назначение в сельскохозяйственный отряд в качестве помощника. Это до войны люди могли выбирать профессию. Некоторые даже занимались творчеством — писали книги, снимали кино или лепили скульптуры. Альфред часто задумывался, каково жить, зная, что ты не сотворил ничего полезного. И почему остальные терпели тех, кто питался за чужой счёт? Разве есть какой-то прок в книгах или музыке? Наверное, люди прошлого были очень добрыми, а может, глупыми. — У тебя такое выражение, как будто ты вот-вот улыбнёшься, Аль. — Иван заглядывал в лицо парню с нескрываемым интересом. — Тебе заняться нечем? — мгновенно завёлся Альфред, вздрагивая. Он настолько задумался, что и не заметил подошедшего напарника. — Так я всё уже. Помочь пришёл, — спокойно сказал Иван, мощным замахом вгоняя лопату в почву. — Не нужна мне твоя помощь! — рявкнул Альфред, судорожно вцепляясь в деревянную ручку. Сейчас больше всего на свете ему хотелось провалиться сквозь землю. Он никогда не мог угнаться за русским, который всегда работал удивительно неспешно, отвлекаясь на кучу посторонних дел, но в итоге заканчивал всё в кратчайшие сроки. — Будешь выпендриваться — отправлю в город. Не забывай, что я всё ещё мастер, а ты пока ученик, — не отвлекаясь от работы, заметил мужчина. Всего на мгновение на его лице мелькнула усталость, но этого хватило, чтобы Альфред стыдливо опустил голову и принялся яростно долбить землю. Всего за час они закончили поле, не перемолвившись больше ни единым словом. Альфред откровенно запыхался, пытаясь подстроиться под скорость работы Ивана. Но только стёр пальцы в кровь и пару раз чуть не воткнул лопату в ногу. Русский не обращал внимания на старания своего ученика, избавив того от ещё большего унижения. Почти под вечер Иван неожиданно запел. Такое случалось очень редко, когда мужчина сильно погружался в раздумья, забывая обо всём вокруг. Альфред всегда надеялся узнать хоть какую-то из песен, но чаще всего не понимал ни слова. Возможно, русский пел на каком-то из мёртвых языков — итальянском или японском. Сейчас-то все общались на английском. Сам Альфред знал ещё и несколько фраз по-немецки, чем втайне очень гордился. Спросить парень почему-то не решался, всерьёз опасаясь, что после этого Иван перестанет петь. — Руки покажи, — потребовал русский, когда они сидели в сарайчике, ожидая служебную повозку. — Зачем? — немного удивился Альфред. Он слишком устал, чтобы препираться сейчас. — Ну что ты за человек такой? Зачем-зачем! Колдовать буду, — проговорил Иван. И тут же рассмеялся, искренне радуясь удачной, на его взгляд, шутке. Он всегда умудрялся хохмить над такими вещами, что волосы на голове шевелились. Альфред безропотно протянул руки ладонями вверх и мысленно порадовался, что их не слышал кто-то посторонний. За такие слова можно было спокойно получить взыскание или даже выговор. А это повлечёт уменьшение количества продуктовых карточек, которые выдавали на неделю. — Жить будешь. Дома промой хорошенько. Прям с мылом! Я у Натали узнаю, если вдруг что, — после нескольких секунд, решил Иван. И с самым серьёзным видом вдруг ткнул парня в лоб и поводил по загорелой коже пальцем, изображая какие-то магические пассы. Альфред отшатнулся, хватаясь за голову. Глупо, но на мгновение он испугался, что на лбу могут появиться какие-то следы. С трудом подавив в себе накативший страх, Альфред тряхнул головой и свирепо глянул на мужчину. Но так и не нашёлся, что сказать. Пятнадцать минут он пытался подобрать какие-то слова. Например, напомнить, что колдовать могут только лишь эльфы, а ведь именно из-за них люди оказались в резервациях после войны. Или что магия — это совсем не смешно. Отец рассказывал Альфреду, как из океанов поднимались огромные волны, управляемые волей волшебников, а города один за другим исчезали, пожираемые землетрясениями, которые насылали эльфы. — Завтра работа совсем плёвая — сорняки да камни поубирать, так что, даю тебе выходной. Хоть отдохну от тебя, — мечтательно проговорил Иван. За окном привычно заголосил Павел, заранее предупреждая землепашцев о своём приближении. Альфред вынырнул из сарая, сердито хлопнув дверью. Скупо кивнул Павлу, заранее зная, что теперь эти двое всю дорогу будут трещать не переставая. Он вообще часто замечал, что русские обожают друг друга, но совершенно не цепляются за культуру или собственную историю. Спроси у того же Павла, что он знает про Россию, ответа так и не дождёшься. Водка, медведи, Пушкин — стандартный набор. Такое ощущение, что русские совершенно не хотели помнить, какой была их историческая родина. Их такие мелочи не волновали. А немцы всё записывали, боясь упустить малейшую деталь. Тщательно хранили уцелевшие исторические книги, которые выставляли в музее под стеклом. И обязательно учили детей говорить по-немецки. Им нравилось думать, что так они сохраняют свою культуру. — Не только медведи и водка! Ещё леса, — неожиданно выдал Павел, когда парень всё же вклинился в их беседу, совершенно бесцеремонно прерывая разговор. — Ты бы знал, какие в России были леса. — И в Канаде, кстати, тоже, — ухмыльнулся Райан, продолжая рассматривать облака, пожёвывая какую-то травинку. — И в Бразилии, — вставил Клод, хитро прищуриваясь. На что Павел только рассмеялся, признавая и их правоту тоже. Лесов на Земле было множество. Только вот никто из них такого никогда не видел. Они даже сквозь магический барьер, выставленный эльфами тридцать пять лет назад, старались не смотреть лишний раз, чтобы не вспоминать. Альфред вздохнул и с тоской обернулся туда, где призрачно мерцала невидимая стена, отделявшая резервацию от внешнего мира. Интересно, сколько ещё таких поселений разбросано по всей планете? Какие в них живут люди? На каком говорят языке? — Увижу завтра — прибью! — пригрозил на прощание Иван. Его глаза смотрели с такой серьёзностью, словно речь шла о жизни и смерти. Альфред так и не смог понять, почему Иван шутит над тем, что совсем не смешно, и относится серьёзно к полной ерунде. Жан говорил, что это русский менталитет. И что ирландцы ведут себя точно так же. Но Альфред всё же сомневался. Какой такой менталитет, если они оба выросли здесь, в резервации? Они ходили в один и тот же детский сад. Потом семь классов средней школы — чтение, грамота, математика. В двенадцать учеников разделяли на группы. Тех, кто поспособнее, отправляли учиться у мастеров. Остальных выполнять работу, не требующую особых знаний. Альфред попал во вторую категорию. У него не было склонности к математике, он не очень-то любил читать. А писать умел только печатными буквами. Жан даже пытался заниматься с ним дома, но успехов так и не добился. Альфред не хотел тратить время на бесполезные вещи. Достаточно уметь расписываться в расходной ведомости при получении продуктовых карточек. Неуклюже соскочив с телеги, Альфред зашагал к дому под дружный хохот мужчин, которые вовсю травили анекдоты и мало обращали внимание на то, что парень не пожелал ни с кем попрощаться. Он был самым младшим в их отряде, и ему очень многое прощалось. Иногда Альфред думал, что дело именно в Иване. Русский пользовался непререкаемым авторитетом среди остальных. Иван уже пять лет работал в поле и ещё ни разу не брал учеников, хотя звание мастера получил уже давно. Поэтому Альфреда выделяли среди остальных, искренне думая, что в нём есть способности. Ведь Иван слыл настоящим профи в своём деле — если бы он воткнул в землю палку, то даже в этом случае получил бы неплохой урожай. И раз уж взял паренька к себе, то разглядел и в нём талант. — Я дома, — бодро проговорил Альфред, входя в комнату. И тут же поморщился от резкого запаха. — Ты сегодня рано. Как прошёл день на работе? — Жан с трудом приподнялся и сел. Приветливая улыбка на черепе, обтянутом кожей, в котором уже с трудом угадывались знакомые черты лица, смотрелась жутко. — Ты не проветривал комнату? — пробурчал Альфред, распахивая ставни. В открытое окно сразу же хлынул свежий воздух вместе с шумом оживающего города. Люди возвращались с работы, устало мечтая о еде и сне. Редко у кого-то оставались силы на что-то ещё. — Я же говорил, что Натали не против забегать к тебе. Постучался бы в стенку. Жан снова улыбнулся, как бы извиняясь, но отпираться не стал. Ему и правда было очень неловко обременять кого-то своей болезнью. — У меня завтра выходной. Может, сходим к оранжереям, пока клевер не срезали? Там сейчас, наверное, такая красота, — предложил Альфред, сгребая в тумбочки медикаменты. Пять разных банок, ставших уже привычными за долгие годы борьбы с болезнью. В детстве ему казалось, что таблетки должны быть очень вкусными. Они ведь такие красивые — синие, зелёные, розовые. Даже немного завидовал старшему брату, который ел их каждый день. А потом от лучевой болезни умер отец. Перед этим он долго болел и часто плакал, когда думал, что никто не видит. Иногда просил прощения у Жана за что-то, хотя его никто ни в чём не обвинял. Альфреду казалось это очень странным и каким-то неправильным. Он злился на отца и брата, как будто у них есть какая-то общая тайна. Альфред чувствовал себя виноватым в том, что родился здоровым и без каких-то отклонений. Жан пытался объяснить, что в смерти нет ничего страшного и не нужно бояться. И никто не виноват в этом. Альфред слушал вполуха, рассматривая деревянный гроб, на который сыпалась серая, сухая земля. Это случалось сплошь и рядом. Молодые ещё мужчины и женщины гасли один за другим. За первые десять лет жизни в резервации умерло больше половины выживших в войне. Так им рассказывали на уроках в школе. После чего учитель обязательно вздыхал и глубокомысленно добавлял: «Что поделать? Лучевая болезнь — чума двадцать первого века. Да ещё экология подливает масла в огонь». А Альфред думал, что их просто прокляли эльфы. Ведь как только остроухие ушли, больше никто не заболел. Но своими соображениями ни с кем не делился. Никому ведь легче от этого не станет. — Иван опять тебя балует, — заулыбался Жан, возвращая стакан. — Хорошо, что вы с ним подружились. Будет, кому о тебе позаботиться. — Да уж, счастье просто… — привычно съязвил Альфред, но резко замолчал, когда внезапный порыв ветра толкнул его в спину, заставляя пошатнуться. Ставни жалобно задребезжали, ощутимо ударяясь о стены. Альфред ахнул, выглядывая на улицу — к городу медленно ползла огромная чёрная туча. Люди бежали к своим домам, чтобы успеть спрятаться до начал дождя. — Опять? — быстро спросил Жан, вытягиваясь к окну. — Что-то в последнее время часто. — Угу. Хорошо, что мы немного задержались с пересадкой саженцев, — протянул Альфред. И тут же некстати вспомнил кривую ухмылку Ивана, который на все вопросы только качал головой и велел «не совать свой нос в чужой вопрос». Все остальные уже давно пересадили молодые саженцы в открытую почву. И теперь почти наверняка потеряют урожай. Когда грянул гром, Альфред вздрогнул, но от окна не отошёл. Жан уснул, утомившись недолгим разговором, невольно оставляя брата наедине с мрачной неизвестностью. Тучи накрыли город. Иногда Альфреду казалось, что они живые. Дышат, пульсируют в такт биению своих сердец. Выжидают случайную жертву, решившуюся выглянуть наружу. По улицам прокатился угрожающий клокочущий рык, слегка приглушённый тонкими ставнями, которые поспешно захлопывались во всём доме. В голове звенело, от этой какофонии. Но Альфред знал, что через несколько минут всё затихнет, будто по невидимой команде кого-то сверху. Когда проходит первый страх перед безумством природы, человек начинает искать пути спасения, чтобы выжить. Замечает мельчайшие детали, придающие происходящему хоть какой-то смысл. Белая вспышка на мгновение ослепила Альфреда, заставляя закрыть глаза. Молнии били в землю уже в полной тишине. Одна за другой. Словно часть непонятного наказания. Удары вспарывали землю, оставляя после себя уродливые ямы-оспины. Альфред прижался лбом к стеклу, с непонятным упорством не отрываясь от пугающего зрелища. И всё ждал, что вот-вот с неба польётся обжигающий красный дождь, оставлявший на коже зудящие пятна. Или по крышам домов застучат крупные градины, которые, растаяв, оставят после себя какую-то вязкую слизь и тошнотворный запах. — Ложись спать, Аль, — тихо попросил Жан. Его мертвецки бледная кожа слегка светилась в темноте, делая его похожим на ангелов, в которых верил их отец. Альфред послушно задёрнул шторы, кожей чувствуя, как земля дрожит от каждого удара. Наверное, если бы она могла, то разрыдалась от боли, несправедливости, бессилия, усталости. Иван говорил, что раньше дожди были другими. Кристально чистыми и освежающими, несущими обновление природе и радость людям. Альфред пожимал плечами: зачем оборачиваться назад и вспоминать, если сейчас даже едва различимое облако вызывало ужас. С мыслями о русском пришло и запоздалое понимание того, что ладони он так и не промыл, как ему велели. И дело было вовсе не в словах Ивана, которые скорее служили показателем его дурного чувства юмора, а не настоящей угрозой. Шанс подхватить какую-то заразу всегда очень высок. С такими вещами шутить нельзя. Ночью Альфред видел странные сны. Зелёно-жёлтые, сочные и яркие, словно картинки в школьном учебнике. Сумбурные и радостные, суматошные и немного сумасшедшие. И уже под самое утро, к нему в сон нагло пробился Иван с Павлом и предложил ему стать русским. Ну, или на худой конец ирландцем. Потому что у них есть медведи в валенках, которые знают секрет всеобщего счастья. — Тьфу. Идиоты, — сонно пробормотал Альфред, поворачиваясь на бок. Но заснуть уже не смог. Всё представлял себе, что стал таким же как Иван. Высоким, мускулистым. И без этих мерзких шрамов от красного дождя по всему телу. Или хотя бы как Павел — широкоплечим и шустрым. — Жан, ты спишь? — спросил Альфред. Его вдруг разобрало любопытство. А какими эти двое русских были в школе? Брат не отозвался. Альфред осторожно поднялся с кровати и поправил сбившееся одеяло. Наверное, Жану стало немного лучше, раз его не мучил кашель, как это бывало всегда. — И сегодня мы пойдём в оранжерею, — прошептал Альфред, выскальзывая на улицу. У Натали одолжить кресло-каталку, которая осталась от её мужа. Сейчас она вынашивала ребёнка, так что сидела дома. В такое время все уже давно расходились на работу. Так что в столовой можно спокойно позавтракать без очередей и толкотни. Пожилая повариха посмотрела на него с подозрением, но выдала два подноса, заставленные тарелками. Из-за вчерашнего дождя они не поужинали, так что нужно наверстать упущенное. — Жан, хватит дрыхнуть! Уже почти одиннадцать! У меня целая уйма планов, — звонко провозгласил Альфред, водружая подносы на стол. Со стороны кровати не раздалось ни звука. — Жан? — Альфред обернулся, выискивая глазами лицо брата. Бледное, худое, чужое. Осторожно притронувшись к острому плечу, Альфред немного потряс спящего. Ведь нельзя же так крепко спать! Тем более что они собирались пойти в оранжерею вместе. Как раньше, когда гуляли по городу с отцом. Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем Альфред решился притронуться к голубой жилке на шее, чтобы прощупать пульс. И ещё почти столько же, чтобы перевести дыхание. Под пальцами ровно билось сердце. — Натали! — Альфред влетел в комнату по соседству без стука. — Что-то с Жаном! — Пойдём, — женщина грузно поднялась с кресла, поправляя халат на своём огромном животе, и отложила вязание. Из ящика она выудила стетоскоп и сунула ноги в старенькие тапочки. Альфред вошёл за ней следом, как будто в чужой дом. Он наблюдал за её руками, прижимающими блестящий круглый диск к груди Жана. С трудом заглянул в мутные глаза, когда Натали приподняла закрытое веко. И чуть не застонал от ужаса, когда она расстроено, прикусила нижнюю губу, явно пытаясь подобрать слова. — Аль, он и так боролся очень долго. Ты же знаешь, какой у него букет наследственных болезней. Чудо, что он продержался так долго. Всё-таки двадцать пять в наше время — это приличный возраст. При такой экологии… — сказала Натали, складывая руки на животе. Наверное, подумала о том, что у её ребёнка может быть нечто похожее. Они все от такого не застрахованы. — Что с ним? — Альфред уставился в пол, чувствуя, как губы кривятся в холодной усмешке. — Он впал в кому. И уже вряд ли выйдет из неё. Ему недолго осталось, — сочувственно проговорила Натали. — Если хочешь, я могу договориться об эвтаназии. Нужно будет просто подписать кое-какие бумаги. — Обойдусь! — Альфред холодно посмотрел в ответ, заставляя женщину виновато покраснеть. Хотя та сказала всего лишь то, что должна была. Повозка из больницы пришла через два часа. Всё это время Альфред сидел на своей кровати, обхватив колени руками, и рассматривал подносы с давно остывшей едой. Только зря потратил продуктовые карточки. Когда Жана вынесли на носилках и погрузили в телегу, к нему снова подошла Натали и принялась уговаривать его подумать. Давно было известно, что этим всё кончится. Неужели стоит заставлять брата страдать ещё дольше? Последующее Альфред помнил плохо. Кажется, он оттолкнул её от себя и предложил заниматься своими делами. Ему казалось, что его голос спокоен, но санитары попросили вести себя тише и не кричать. Всё равно этим никому не поможешь.