Всё на своих местах

Лю Цингэ вовсе не больно, но он от чего-то не смеет подойти ближе. Лишь смотрит издалека совсем немного разбитым взглядом — так, чтобы не потревожить ненароком чужое эфемерное счастье, наблюдает молчаливо, непроизвольно затаив дыхание, в тщетной попытке унять нечто застарелое и давно мёртвое в груди. Нет, ему вовсе не больно, а Шэнь Цинцю продолжает улыбаться краешками до дрожи красивых губ так тепло и открыто, счастливо, так правильно, смотрит на Бинхэ с насмешкой и едва заметной, никому непонятной нежностью в глазах. Нет. Конечно, нет. Лю Цингэ вовсе не больно, а недостойное бога войны отчаянное желание оказаться на чужом месте совершенно точно не проявляет себя. Шэнь Цинцю не стряхивает со своего запястья обхватившие в наивном и немного детском жесте чужие пальцы, не хмурится и не поджимает губы в тонкую линию, а лишь тихо смеётся, покачивая головой, и едва прижимается плечом, неспешно что-то рассказывая внимательно слушающему его Бинхэ. И это правильно. Это правильно — видеть его улыбающимся и беззаботным. Это правильно — слышать его смех и наполненный спокойствием голос. Это правильно — убить в себе всё живое, отойти в сторону, переступить через себя. Это правильно — желать лучшего человеку, которого любишь. Шэнь Цинцю в привычном жесте прикрывает лицо веером, а в груди у Лю Цингэ поверх ноющей боли расплывается тепло. Он соврёт, если скажет, что никогда не задумывался о том, чтобы сохранить себе хоть что-то от него, но будет искренен в каждом своём слове, когда скажет, что счастлив видеть веер в его руках. Цинцю тянется, легонько стукая Бинхэ по макушке, говорит что-то наставническим тоном, но по-прежнему улыбается. Так часто в последнее время. Лю Цингэ задерживает дыхание, отводит взгляд, чтобы не испытывать этого жгучего чувства, давит злость, печаль и дикую тоску глубоко внутри, не совсем понимая причины. Всё правильно. Всё так, как должно было быть. Всё на своих местах. Куда лучше, чем видеть Цинцю разбитым и сломленным, преклонившим колени у осколков чужого меча, зовущего имя человека, которого давно нет. Лю Цингэ никому не скажет, но это больно — до боли, до дрожи в руках желать помочь, быть готовым вывернуться наизнанку, бросить сердце ненужным кровавым ошмётком к ногам, сделать всё, что в его силах и даже чуточку больше, но по-прежнему не иметь возможности унять чужую боль. Это больно — любить так сильно, так преданно, неистово, верно. Безответно. Два силуэта скрываются среди многочисленных деревьев, всё чаще теряясь взором, словно нарочно укрываясь от чужого взгляда. Ло Бинхэ целует внутреннюю сторону ладони Шэнь Цинцю так трепетно, нежно, смотрит на него так, словно он — ожившее божество. И это правильно, так ведь? Лю Цингэ от чего-то улыбается, сжимая ладони в кулак и разворачиваясь, совершенно не замечая недостойных бога войны влажных дорожек на щеках.