Спящая красавица

      «Я снова, неловко облокотившись о дверной косяк, пытаюсь с тобой поговорить. О боги, знал бы ты, насколько сильно смущаешь меня своей невинной улыбкой. Настолько, что мне начинает казаться, будто я — озабоченный мудак. Ты слишком чист для меня. От тебя всегда так прекрасно пахнет, что я не могу перестать думать о твоем запахе…»       Я снова все перечеркиваю и вырываю лист из некогда толстенной тетради. Раньше мне казалось, что гораздо проще сказать о своих чувствах, написав стихотворение или хотя бы красивую прозу, но — увы — я все больше и больше убеждаюсь, что это не так. Не хочется казаться плаксивым подростком, который делает из мухи слона, но ведь так оно и есть. Я чертовски одинок. У меня, кажется, даже друзей нет. Хотя, возможно, компанию, в которой я «тусуюсь», можно отдаленно назвать моими друзьями.       Да, действительно. Синеволосая девочка с вечно хорошим настроением и настолько большим желанием жить, что, кажется, оно нас всех скоро к земле-матушке придавит, — мой друг. Парень в костюме крокодила, приторговывающий наркотиками и на каждом углу обсасывающий ту, о которой я сказал ранее, — тоже мой друг. Валера… А Валера не мой друг. Он мой одноклассник, знакомый, приятель, предмет воздыхания — кто угодно, только не друг. Дело даже не в том, что для того, чтобы так его назвать, мы слишком мало общаемся. Нет. Скорее в том, что я сам не хочу, чтобы он был моим другом. Я сам возвожу между нами стену. Собственными израненными руками в напульсниках по кирпичику отстраиваю ее, завешивая со своей стороны его фотографиями. Как, черт возьми, иронично.       И даже сейчас, когда ко мне со спины тихо подкрадывается кто-то, я всеми силами пытаюсь представить себе, что это Валера, но вместе с тем надеюсь, что это не он: не смогу вести с ним нормальный диалог. На мои плечи ложатся чужие во всех смыслах этого слова руки, и по аккуратному маникюру на них становится понятно, что за моей спиной сейчас — я абсолютно уверен — улыбается Мэйби. — Эй, Мэйки, ты так и просидишь до утра над своей писаниной или пойдешь пообщаешься со всеми? Я, конечно, понимаю, что тебе гораздо комфортнее в обществе бумаги и карандаша, но я не для этого пахала весь год, уговаривая родителей уступить мне дом хотя бы на пару дней, — под конец голос Мэйби стал тише. Она всегда так делает, когда обижается. Вернее, нет, не так. Она всегда так делает, когда строит из себя обиженную. Не хочу говорить, что она — плохой человек, но есть в ней что-то такое… стервозное. Да, именно стервозное. Маленькая стерва. Но ведь она может себе позволить. У нее приятная внешность: аккуратные черты лица, красивые глаза с длинными ресницами, необычные волосы… Иногда я начинаю завидовать Кроки. В основном потому, что даже у парня в костюме крокодила есть отношения. А у меня нет. На этом моменте я должен истерично улыбнуться и вспомнить, что говорил про стену между мной и Валерой, да? Так вот я улыбаюсь и вспоминаю. — Прости, но я что-то не горю желанием общаться, — бормочу я в ответ. Как мямля, ей-богу. — Ты никогда не горишь желанием общаться. Это не нормально. Мы же твои друзья, поговори с нами или хотя бы выпей. Уже веселее будет. Валера тоже отказывается пить. Повлияй на него что ли, — продолжает возмущаться и гнуть свою линию Мэйбс. Она так настойчива, что я, сам того не замечая, встаю со стула, чувствуя, что скоро у меня начнет болеть копчик от слишком частого пребывания в таком положении. Мы встречаемся взглядами, и она, кажется, ничего не понимает. Не глупая вроде, а надеется, что я смогу хоть слово Валере сказать. Ага, как же.       Я в последний раз умоляюще заглядываю в глаза Мэйби и отмечаю для себя, что они с Валерой почти одного роста. Наверное. Я никогда не смотрел в глаза Валеры. Даже не из-за того, что он постоянно носит эти чертовы очки, а из-за моего характера. Не могу даже мельком глянуть в его глаза, потому что боюсь, что он своим пристальным и неодобрительным взглядом прожжет во мне дыру. Ничтожно и жалко, но, согласитесь, жизненно. Те несколько секунд, пока мы переходим из одной комнаты в другую, я думаю, что Крокус, наверное, никогда не испытывал таких проблем, как у меня с моими чувствами, когда во всю катил свои шары к жизнерадостной стервочке. И это в Валере мне тоже нравится. Он такой недоступный, не подпускает к себе никого, словно говорит взглядом: «Не для тебя моя роза цвела, холоп». — Кроки, ты проиграл косарь, — задорно посмеиваясь, щебечет Мэйби и виснет на шее своего крокодила. Последний же недовольно оглядывает меня с ног до головы, фыркая. Мне такие взгляды привычны. Он всегда смотрит на меня так, как принято пялиться на ничтожество. Даже не хочу знать, почему на этот раз. Но спросить все же надо, ради приличия. — О чем спорили? — нехотя выдавливаю из себя и делаю шаг в сторону журнального столика с алкоголем. — О том, что я смогу вытащить тебя к нам. Кроки сказал, что мне слабо. Но ты же здесь.       Лицо Мэйбс озарила ярчайшая улыбка, и она, ловким движением подцепив горлышко одной из бутылок, впихнула ее Крокусу, чтобы тот открыл ее.       И вот уже наполнились бумажные стаканчики, засияли счастливые улыбки на лицах и заорала музыка. Все как всегда. Обычная вписка, на которой слишком много людей, лица которых я не вспомню утром. Где-то в толпе этих людей отрывается Валера. Ага, «пить отказывается», конечно. Могу поспорить, что он вылакал алкоголя больше, чем все мы вместе взятые. Но зато ему, кажется, хорошо. Я в который раз осекся, пытаясь не нагружать свой бедный мозг мыслями о том, что Валере живется вполне весело без меня.       В моих руках магическим образом оказывается бутылка дешевого коньяка, которую я резким движением опрокидываю в себя. Мне казалось, что это выглядит эпично и сильно, но на деле же вышло жалко. Горьковатый вкус заставил меня поморщиться и убрать бутылку от своих обветренных губ. Такими темпами всё содержимое я выпью только к рассвету, когда все уже будут пьяные в зюзю. Слишком долго. Достаточно долго, чтобы еще несколько миллионов раз напомнить себе, что Валера никогда не посмотрит в мою сторону. Я одной рукой зажимаю нос, а вторую, с бутылкой, поднимаю на уровень глаз и сразу же припадаю к горлышку губами. Глотку обжигает, но все неприятные чувства затмевает осознание того, что я забуду обо всех проблемах хотя бы до утра. Это делает меня решительнее. Вскоре рассудок куда-то улетучивается, а способность здраво мыслить уходит на его поиски. Я чувствую себя прекрасно, потому что единственное, что мне мешало раньше так себя чувствовать — мысли о Валере. Теперь же их нет. Вообще никаких мыслей нет.

***

      Я просыпаюсь от непонятного гула в ушах. Веки плотно закрыты, но даже так понятно, что в комнате темно. Если я вообще проснулся в комнате. Бывает же, что после вписок приходишь в себя в Махачкале, когда бухал в Питере. Во рту у меня пересохло, но оно и понятно — не часто мне приходится вливать в себя коньяк такими дозами. Гул в ушах не затихает. Кажется, что где-то вдалеке играет музыка, что-то тяжелое и до чертиков громкое. Я наконец открываю глаза, и по ним бьет темнота. Интуитивно пробую проморгаться, но лучше не становится. Радует, что я хотя бы проснулся в помещении. Думаю, не так много времени прошло с момента, как я вырубился.       Я потихоньку привыкаю ко мраку и начинаю шарить рукой по карманам, ища телефон. Чувствую себя потерянным в пространстве, когда не знаю, сколько проспал. Вдруг я сейчас очнулся в логове маньяка и даже не подозреваю об этом.       О черт, как бы я хотел все-таки очнуться в логове маньяка.       Моя рука, беспорядочно мечущаяся по верхней части узких джинсовых штанов, натыкается на что-то теплое и маленькое. С секунду я прихожу в себя и жмурюсь, чтобы потом широко распахнуть глаза и увидеть, к чему прикоснулся.       Мои колени, обтянутые черно-белой тканью, почти сливаются с темнотой комнаты и ворсом, кажется, темно-серого покрывала на кровати подо мной. На них лежит чья-то рука, так сильно выбивающаяся из мрачной картины. Кожа бледная и, судя по внешнему виду, нежная. По этой причине первое, что проносится у меня в голове — я переспал с какой-то в дрова пьяной барышней, которая на мне и отключилась. Мыслей становится больше, а мой воспаленный мозг придумывает вполне правдоподобные, как мне тогда показалось, обвинения в том, что теперь ответственность за эту девушку на мне, если вдруг она скажет, что беременна. А если даже это не так и она все помнит, то что ей мешает сделать вид, что я стану отцом, чтобы вытягивать из меня деньги?       Со лба стекает холодный пот, потому что, как я уже говорил, люблю делать из мухи слона. Сейчас паника целиком и полностью охватывает мое тело и мне ничего не остается, кроме как в страхе обернуться и понять, знакомы ли мы. Я медленно поворачиваю голову вместе со всем торсом так, чтобы не спугнуть незнакомку и иметь возможность ее рассмотреть.       Как бы мне хотелось, чтобы сейчас за моей спиной мирно сопела беременная от меня стерва, которой я буду до конца жизни обязан выплачивать алименты, а не тот, от золотистых растрепанных волос которого меня моментально бросает в жар. Валера, мать его.       В животе начинает неприятно покалывать, а мысли разрывают мою голову изнутри. Готов поспорить, что минуты три безбожно пялился на предмет своего обожания, притом не делая в его сторону ни малейших телодвижений. Мир вокруг будто остановился. Вместе с моим сердцем, которое сначала резко перестало подавать признаки жизни, а после забилось как сумасшедшее, грозясь выпрыгнуть из груди и налететь на несчастного Валеру. Мне было стыдно за такие эмоции, пусть даже тот, кто виноват в их пробуждении, не знает о них.       В комнате по-прежнему темно, но оно и неудивительно, ведь, как я понял, тут больше никого, кроме нас, нет, а свет ни я, ни Валера не включали. Последний вообще сопит в две дырки и даже не подозревает, что его рука до сих пор на моем колене. Да, у меня не вышло сбросить ее или отодвинуть. Просто не вышло, просто не смог. Я жалок, когда дело доходит до чувств и их проявления, потому что, во-первых, у меня не было отношений, во-вторых, я хочу, чтобы они были с Валерой. Ну, а в-третьих, отношений с Валерой у меня, разумеется, тоже не было и нет. О том, будут ли, остается только грезить перед сном. И во время сна. Просто грезить, всегда и везде.       Меня послушать — влюбленная школьница.       Ну, я действительно школьник и я действительно влюблен. Так что, думаю, не так страшно, что все мои мысли относительно Валеры — розовые сопли. Он все равно никогда не узнает, насколько сильно я боготворю его в мечтах. Только если не свихнусь окончательно и не расскажу ему сам. Надеюсь, этого не произойдет. Не в ближайшем будущем хотя бы.       Я еще раз оборачиваюсь и, приспособившись хоть немного ко мраку, разглядываю умиротворённое лицо своего парня. Будущего. В моих мечтах. В общем, ладно, просто парня, который никогда не станет моим.       На его лице обычно радостная или самодовольная улыбка. В особые моменты можно увидеть опущенные уголки губ, грустную полуулыбку. Но никогда его лицо не бывает так спокойно. Я не видел его таким ни разу. Он совершенно другой, когда расслабленный. Даже не хочется будить его, снова заставлять систематически притворно улыбаться. Во сне Валера такой… настоящий. Да, кажется, это именно то слово, которое мне нужно.       Странно, конечно, когда я, парень, который ни разу за всю свою никчемную жизнь не показал подлинных эмоций, говорю о том, что кто-то может притворяться. Но ведь все мы притворяемся. Я не исключение, так почему Валера должен им быть? Хотя, в принципе, он — исключение из всех правил, которые мне всегда так хочется нарушить.       Мое притупленное зрение реагирует на легкие шорохи со стороны Спящей красавицы, и я невольно вздрагиваю, косясь будто нашкодивший котенок на злого хозяина. Ориентируюсь почти мгновенно, потому что — о черт — я не могу допустить, чтобы он понапридумывал себе чего-то и шарахался от меня, как от огня, всю оставшуюся жизнь. Я тихо выдыхаю и трепетно беру его аккуратную ладонь в свои вечно холодные руки, намереваясь осторожно, чтобы ненароком не разбудить Валеру, переложить ее на кровать и уйти, последний раз глянув на эти тонкие губы, поцеловать которые — моя мечта.       Хрен мне, как говорится. Как только миссия, казалось бы, успешно завершается, а мой клетчатый зад отрывается от мягкой кровати, дабы я мог спешно ретироваться, Валера хватает меня за запястье и крепко-крепко держит. Скажем так, если бы остались синяки, я был бы не против, потому что — да, я чертов псих — их бы оставил именно он, своими нежными ручками. Опережая фантазию, скажу, что отметин на коже не осталось. — Мэйк…       Я вздрагиваю и замираю на месте. Мозг кричит о перегрузке на пару с сердцем, что вопит о критическом состоянии всего моего аппарата жизнеобеспечения, а в ушах эхом отдается мое имя, произнесенное невнятно и лениво, на грани шепота, сухо, но не безжизненно. — Мэйк… — Валера приподнимается на локтях и сонно моргает, рассеянным взглядом смотря на мою спину, по которой толпами, снизу-вверх, бегают мурашки. На мгновенье мир вокруг нас — вокруг него никогда не существовало мира — перестает существовать, а мне остается только жалобно-вопросительно свести брови к переносице, намекая, что можно продолжить, а не зацикливаться на моем имени. Хотя было бы не так плохо. — Я так…       «Тебя люблю» — хочу закончить недосказанную фразу я, но Валера делает это правдоподобнее, резко просыпаясь и откидывая всякую сонливость в сторону. Он уже шире распахивает глаза и, относительно моего имени, громко выдает: — Я так пить хочу — пиздец.       На моем лице в момент рисуется легкая истеричная улыбка. Сам не знаю, что на меня нашло. Я вырываю свое запястье из цепкой хватки блондина и, с секунду мешкая, неуверенно кладу руку на его щеку. Не встретив сопротивления, считаю, что это — знак. Большим пальцем легонько поглаживаю и думается мне, что не бывать никогда такому в реальности — это сон. Мои веки сами закрываются, и я умиротворенно киваю самому себе, пока Валера в недоумении пялится на меня, желая, наверное, как можно скорее покинуть общество шизанутого маньяка. — Я не гей, — с нотками фальши произносит уже-давно-не-спящая красавица, поджимая нижнюю губу. Милый жест в его исполнении.       Валера опускает глаза и мнется. Мне кажется, что вот он — момент, которого я ждал всю свою сознательную жизнь. Но вдруг все же… Я упираюсь ладонью в мягкое покрывало, отторгая все сомнения, и придвигаюсь ближе к нему. Мои веки дрожат, как и все тело, когда медленно, с волнением тянусь губами к его губам. Остаются считанные миллиметры, и мне становится еще страшнее. Вокруг та же темнота, которая сводит меня с ума, заставляя творить подобное. Ловлю себя на мысли, что домогаюсь до человека, который еще даже не отошел от безбожной пьянки, но сразу же откидываю ее в сторону, молясь, чтобы все получилось…

…У твоих губ самый клевый вкус — Словно баблган и вишневый пунш; Набираю воздуха еще чуть-чуть, И я с головой в тебя окунусь…