Под крылом Мятежного Ангела

*** Над закопченными сводами трапезной метались зыбкие густые тени, масляные светильники мерцали и нещадно чадили. Было душно, пахло потом и кислой капустой, однако, по сравнению с храмом, в котором дышалось не в пример легче, только от ледяных сквозняков деревенели пальцы, и дрожь пробирала до самых костей, заставляя непочтительно клацать зубами во время вдохновенной проповеди отца Джима, трапезная была островком тепла и уюта. Миша благодарно кивнул, принимая из рук стоящего на раздаче брата Марка исходящую паром оловянную миску. В овощном рагу было, на его вкус, слишком много бобов, и это обещало вечер, наполненный музыкальными трелями, но это обычно не особенно щедрый брат Марк, носивший когда-то в миру фамилию Пеллегрино, неожиданно компенсировал вторым ломтем жареного судака, которого второй Марк, соответственно когда-то Шеппард, готовил просто изумительно. Старший из двух послушников, Брок, с готовностью подвинулся, освобождая Мише место поближе к очагу и всем своим видом изъявляя готовность услужить будущему брату по обители самыми разнообразными способами. Пристроиться на скамью, уже заботливо согретую чьим-то задом, спору нет, было приятно, но в целом поощрять Брока на что-то большее Миша не хотел, да и чисто по-человечески, поделиться лишним куском ему больше хотелось с младшим – бедняга Колин в какой-то момент быстро рванул в рост, и ему все время хотелось есть. – Лопай, коротышка. Дополнительный кусок рыбы был разломлен пополам, и одна половина, провожаемая вожделеющим взглядом Брока и восторженным – Колина, отправилась в миску последнего. Брат Джаред, к слову, тоже падкий на добавку, но абсолютно не завистливый, а уж добрый прямо пропорционально росту, а такого здоровяка надо было еще поискать, радостно хлопнул Колина по спине: – Повезло тебе, мелкий, трескай, пока горячая! Оголодавший Колин поспешил внять совету, остальные тоже уткнулись в свои миски, наслаждаясь благодатным теплом и нехитрым кулинарным искусством двух Марков. Некоторое время тишину нарушало только более или менее сдержанное сопение и стук деревянных ложек, пока сидевший напротив Миши брат Ричард в какой-то момент не поднял глаза от своей миски и не застыл, забыв донести ложку до рта. – Вот же… прости, Господи! Когда он только успел! Брат Джаред испуганно воздел брови и довольно чувствительно толкнул своего товарища под столом. Ричард зыркнул рассерженно, но бросив виновато-сочувственный взгляд на Мишу, проглотил возглас недовольства в адрес чересчур длинных конечностей неуклюжего лося. Остальные неловко заерзали на скамьях, пряча глаза. – Брат Себастьен уже сидит одесную* отца Крипке? – нарочито равнодушно спросил Миша, хотя внутренности, вроде бы отогревшиеся от горячей пищи, снова смерзлись в тяжелый холодный ком. – Видите, его успехи на ниве богословия несомненны благодаря тому, что теперь он находится вдали от моего убогого общества. – Покласть бы на такие успехи большую кучу, – пробурчал, обстоятельно обсасывая рыбий хребет, прямолинейный брат Тай. – Л-лизоблюд! – Вы с Себастьеном что, насовсем рассорились? – охнул Колин. – Я думал, как обычно – поспорили маленько, и отец Джим и отец Джеффри вас… – Все, сидящие за столом, одарили бестолкового мальчишку весьма красноречивыми взглядами, и голос Колина угас: – …помирят. – Брату Себастьену по-прежнему очень дорога дружба со мной, – пояснил Миша, стараясь звучать нейтрально, поскольку и горечь, и язвительность были бы здесь и сейчас, в разговоре с юным послушником, в равной степени неуместны и недостойны. – Но наши с ним устремления столь различны… – Французишко вдруг решил, что хочет служить Богу в теплом и чистом месте, носить шелковые подштанники и спать до обеда, прикрываясь философскими думами, – грохнул Тай. – Посему быстренько рванул нарезать круги вокруг отцов-настоятелей, а дружба… побоку. – Но как же! – въедливый Колин не унимался. – Мы же все думали, что они с Мишей… И ведь это же гордыня – смертный грех, да? – Ешь рыбу, – вспомнил Тай о своих обязанностях наставника. – Болтаешь много… не думая. Не смертный, но тоже грех. Скажу вот отцу Джиму, что ты уста свои не по делу напрягаешь. А брату Себастьену, как бы сильно нам ни хотелось пустить ему кровь, только Бог судья. – Мише придется теперь работать одному, – угрюмо пробормотал Брок, загребая ложкой бобы со дна миски. – Жить в его чертовой башне одному. Все одному! Они не должны были слушать Себастьена и потакать его честолюбию. Нас учат смирению… Брок, также не по делу отверзший свои уста и дерзнувший усомниться в мудрости отцов-настоятелей, рисковал получить не только лишние часы молитв после отбоя от отца Джима, но и хороший удар ложкой по лбу от надзирающего за его послушанием брата Мэттью. Спас его внезапно поднявшийся над столами заинтересованный шепоток. Занятые обсуждением Мишиных горестей, причиной которых стало неожиданное предательство того, с кем Миша почти два года делил крышу, обязанности и все горести предыдущие, братья не заметили, как тяжелая дубовая дверь трапезной приоткрылась, впустив отчего-то припозднившегося кастеляна обители – брата Роберта Бенедикта. За рассеянным и чудаковатым кастеляном шел еще один человек, зябко кутающийся в потрепанный плащ и прячущий лицо под капюшоном. Фигура и походка незнакомца выдавали человека сильного и молодого, однако никаких ассоциаций не вызывали – ни с кем-то из торговцев, обеспечивавших монастырь тем, что братья не могли произвести сами, ни с кем-то из постоянных жертвователей, считавших, что они имеют право ворваться в обитель в любое время и потребовать исповеди и отпущения грехов. Кастелян направился прямиком к «высокому» столу, который на самом деле ничем не отличался от всех остальных. Незнакомец проследовал за ним, скромно держась в двух шагах позади. Подойдя ближе к отцам-настоятелям, незнакомец почтительно поклонился, но в беседу не вступил, ограничившись помимо поклона парой утвердительных кивков в ответ на вопросы отца Джереми. Брат Роберт, как обычно нервно подергиваясь и озираясь по сторонам, словно то, о чем он сообщал отцу Эрику и отцу Джереми, было тайной за семью печатями, докладывал что-то. Мише было неинтересно прислушиваться – его не интересовало, ни сколько дров и свечей монастырская братия перерасходовала в этом месяце, ни сколько комплектов белья пришло в негодность. Он смотрел на слегка ссутуленный высокий и крепко сбитый силуэт незнакомца, спокойно стоящего рядом с вертким и суетливым кастеляном. Лица его по-прежнему не было видно – из тени, отбрасываемой глубоко надвинутым капюшоном, проступали очертания подбородка, вполне красиво высеченного, но все, что было выше, тонуло во мраке. – Жуткий, – зачарованно пробормотал Колин. – Сейчас наколдует какую-нибудь напасть, а потом обернется вороном и улетит… – Не говори ерунду, – осадил мальчишку брат Тай. – Какой-нибудь ссыльный из другого монастыря. Морда, наверное, битая. А то и вообще клейменая. Колин, который был слишком юным, провел в обители недостаточно долго для того, чтобы знать, что находящийся в глуши монастырь Мятежного Ангела славился среди прочих самым строгим уставом, и это послужило причиной того, что к ним порой отправляли братьев, не по-хорошему отличившихся в других местах. Брат Ричард, к примеру, в свою бытность монахом в монастыре Святого Бонифация, помимо грешной привычки в постные дни вкушать скоромную пищу, сыграл с несколькими братьями череду довольно злых шуток, в результате которых пострадало не только самолюбие тех, кто явился объектом этих шуток, но и имущество, а кое-кто даже поплатился здоровьем. Уставшая терпеть злые каверзы бонифацианская братия готова была учинить над Ричардом расправу, и спасло его только вмешательство настоятеля – отца Эдлунда, человека милосердного и мудрого. Брат Ричард был на неделю водворен в карцер, на хлеб и воду, а потом отправлен в ссылку в лесную глушь под строгие очи отца Крипке. Добродушный здоровяк брат Джаред воровал щенков с псарни богатого вельможи, расположенной поблизости от его прежнего места службы, поскольку был убежден, что тамошние псари плохо обращаются с собаками. Увещевания не помогали, а наказать чуть не плачущего над скулящими щенками брата Джареда отсечением конечности, как того требовал разъяренный вельможа, у настоятеля не поднялась рука. Выход был один – удалить собаколюбивого воришку подальше от соблазна. Так брат Джаред тоже оказался среди «мятежников». Кастелян в своей бывшей обители писал срамные памфлеты о высших церковных чинах, был пойман, жестоко порот и сослан. Брат Мэттью соблазнил чье-то великовозрастное дитятко, брат Тай грешил чрезмерной тягой к хмельным напиткам, брат Марк Шеппард выманивал у монастырской братии и живущих поблизости от монастыря Святого Варахасия мирян нехитрые ценности, причем делал это невзирая ни на лица, ни на количество и качество этих порой весьма сомнительных ценностей. Что натворил брат Марк Пеллегрино, никто не знал, но в монастырь Мятежного Ангела его привезли в кандалах и в железной клетке. Таким образом «паршивых овец» в их стаде было немало, однако служили в монастыре и такие братья, которых привели сюда собственная воля или случай. Сам Миша, к примеру, оказался здесь потому, что родился в семье, где детей была чертова прорва, он не был старшим, поэтому наследником стать не мог, а школяром или солдатом – не хотел… Обитель же просто выбрал самую дальнюю от отчего дома, чтобы у его сестер и братьев не было соблазна его вернуть, а у него самого не было соблазна вернуться… Тем временем монастырская братия шепталась и откровенно глазела на незнакомца, и где-то кто-то даже, как краем уха Миша успел уловить, принимал ставки. Отец Крипке, устав слушать бесконечные излияния кастеляна, деликатно, но настойчиво прервал его и, обратившись к незнакомцу, предложил ему согреться у огня и вкусить пищи и указал на ближайший к очагу стол, туда, где было свободное место. Получив от брата Марка миску с рыбой и овощным рагу, незнакомец, сопровождаемый братом Робом, двинулся по направлению к ним. – Спорим, если он останется, его поселят к Мише? – брат Джаред своим громким шепотом мог бы поднять мертвого с того света. Миша беспокойно дернулся. Эта идея ему совсем не понравилась. – Если повезет, он окажется приятным парнем, – брат Ричард поиграл бровями. – И нашей новоиспеченной вдовушке не придется скучать… Брат Джаред сдавленно хихикнул. – А что? – невинно сказал брат Ричард. – Теплая компания, добрые беседы для отдохновения души после трудов праведных… – Это б-брат Дж-женсен, – заикаясь сильнее обычного, сообщил кастелян, предвосхищая вопросы. – Прибыл с-сегодня из обители С-святого М-марка… – У них не принято здороваться? – поинтересовался брат Тай, буравя глазами опущенный капюшон незнакомца. – О-о, – заторопился кастелян. – Б-брат Дж-женсен с-связан обетом молчания с-сроком на год… – Экая жалость… – пробормотал брат Ричард. – Похоже, приятные беседы отменяются… Хотя… Свеженазванный брат Дженсен поставил миску на свободный край стола, сбросил капюшон и принялся распутывать завязки плаща. – Оп-па… – выдохнул кто-то за столом. – Он не клейменый! – радостно возвестил Колин. – И совсем-совсем не страшный. Да, страшным брат Дженсен – откуда только берут такие имена? – определенно, не был. Очень даже не был. Миша поймал себя на том, что крайне невежливо пялится: ни на ком из тех, кого он знал, неуклюжее монастырское облачение не сидело так ладно, как на этом парне. Лицо, показавшееся из-под покрова капюшона, поражало мнимой несочетаемостью отдельных черт – слишком длинные девичьи ресницы и волевой мужественный подбородок, по-детски пухлые губы и нос, явно когда-то сломанный в драке, щетина и солнечные пятнышки на коже… Но, вопреки всякой логике, эти черты настолько удачно сложились в единую картину, что это невольно будило мысль о том, что каким бы жестоким ни был Бог – в тот день, когда родился брат Дженсен, у него было хорошее настроение. Когда брат Дженсен услышал простодушные слова мальчика, его настороженные глаза потеплели, а губы чуть тронула улыбка. Брат Джаред тут же расплылся до ушей в ответ, брат Ричард усмехнулся и толкнул Мишу локтем, брат Тай и тот ухмыльнулся в усы. – И правда, рогов нет. Ну а нет ли копыт и хвоста – наверное, братец Миша наособицу проверит? Им ведь вместе придется жить? Все за столом весело загоготали, новичок, уже присевший за стол, фыркнул, уткнувшись в свою миску, а брат Роберт, недовольно поморщившись, подтвердил, что отец Эрик действительно решил поселить брата Дженсена в северную башню. Брат Коллинз, на данный момент живущий там единолично, должен будет первое время опекать нового брата и помогать ему понять все особенности обители Мятежного Ангела и его историю. Положа руку на сердце, Мише сейчас совершенно не хотелось возиться с новичком. Как раз-таки бурно обсуждаемое и признанное братьями ужасным одиночество Мишу не пугало. Ему, наоборот, хотелось побыть одному, чтобы подумать, и быть может, глупо, по-детски пожалеть себя, попытаться понять, кем все-таки был для него брат Себастьен и чего он лишился с его уходом – в личном отношении и в плане перспектив на будущее в этих стенах или вне их. Однако теперь он вынужден будет отвести немого новичка с непонятным именем в свою башню, чтобы тот занял келью брата Себастьена и постоянно находился рядом – и на работе, и во время отдыха. То, что этот странный тип принял столь непопулярный обет и в ближайшие месяцы собирался только тихо сопеть и кашлять, конечно, слегка утешало, но Мише хотелось бы, чтобы он был еще слепым, глухим и невидимым. Хотя теперь он все же готов был признать, что с невидимостью все же погорячился – смотреть на брата Дженсена в любом случае было приятно. Очевидно, приятно смотреть было не только ему. Брат Мэттью буквально ощупывал споро поглощающего свой ужин новичка масляным взглядом, щурился и облизывался и, наконец, изрек: – Теперь я знаю, с кого нужно писать ангела на новой фреске! Эй, брат, будешь позировать? Брат Дженсен замер, пытаясь осознать услышанное, а потом его лицо словно окаменело. До конца ужина он не поднимал больше глаз и никак не реагировал на неловкие шутки братьев, которые чувствовали, что что-то случилось, но не понимали – что именно. У Миши появилось ощущение, что перед его носом захлопнулась тяжелая железная дверь. Ночью Мише не спалось, и причиной этому был вовсе не завывающий за щелястыми ставнями ветер. Стоило смежить непослушные веки, и перед глазами вставало лицо брата Дженсена – не настороженное, не холодно-замкнутое, а пылающее возбужденным румянцем. Его сбитое дыхание обжигало кожу, горячие ладони шарили по Мишиному телу, стараясь пробраться под тонкое кусачее одеяло. – Мне холодно, брат, – шептал он еле слышно, и голос его был неуловимо похож на голос Себастьена. – Можно к тебе? Можно?.. Миша не мог отвести взгляда от лихорадочно горящих глаз, от губ, которые одни, наверное, могли бы утолить обуявшую его жгучую жажду – впиться, прикусить, облизать… Он чувствовал жар обнаженного тела, понимал, что на нем тоже нет рубашки, слышал сдавленный стон и не понимал – это он сам стонет или нет? Голос Себастьена, вложенный в чужие уста, обволакивал, его хотелось слышать и не хотелось, а потом сильные руки прижали его бедра к постели, а чужие уста взяли на себя еще одну заботу брата Себастьена. Миша вскрикивал и просыпался с бешено колотящимся сердцем среди сбитых и мокрых простыней, еще чувствуя влажное кольцо горячих влажных губ на своей уже опавшей плоти. За тонкой дверью, ведущей в смежную келью, было тихо, и Миша принимался себе внушать, что все это – глупый сон, навеянный тоской по другу и накопившимся в теле дурным семенем: в дни строгого поста они с Себастьеном воздерживались от взаимных ласк. Впрочем, внезапно он осознал, что еще год назад в это же самое время они упоенно грешили и так же упоенно и сладко каялись друг перед другом в телесной невоздержанности. Едва Мише удавалось хотя бы относительно привести себя в порядок физически и духовно и вновь попытаться с молитвой отойти к сну, как все начиналось сначала. Вконец истерзавшись, он поднялся с постели задолго до утренних колоколов, умылся из щербатого кувшина, радуясь, что ночь была достаточно теплой, чтобы вода в нем не покрылась корочкой льда, потом, зябко ежась, оделся и скомкал снятые с лежанки запятнанные простыни. Сегодня они с новичком вместо прачечной, где Миша и Себастьен обычно трудились по вторникам, после заутрени должны были идти работать в монастырскую библиотеку, так что как минимум следующую ночь Мише предстояло провести на голом тюфяке. Жизнь менялась. Миша вздохнул и, обратившись к иконе, попросил Ангела, когда-то спустившегося с небес, чтобы, пожертвовав привычным, полностью изменить уклад всего своего существования, дать ему силы принять перемены и осознать, что все произошедшее – к лучшему. Едва он успел подняться с колен, над монастырем поплыл звон утренних колоколов, и в ту же минуту в дверь, разделяющую кельи, деликатно, но уверенно постучали. – Заходи! – громко позвал Миша. Судя по внешнему виду брата Дженсена, ему тоже не слишком хорошо спалось этой ночью: кожа казалась серой, глаза усталыми, а под глазами залегли глубокие тени. Миша с подозрением вгляделся в него, пытаясь понять, слышал ли тот что-нибудь, но брат Дженсен смотрел равнодушно – то ли не слышал совсем ничего, то ли не услышал ничего, способного его смутить, то ли услышал, но не понял, то ли ему было все равно. – Сегодня мы работаем в библиотеке, – сообщил Миша своему новому напарнику. – Но работа, конечно, не бумажная… у них потекла крыша, нужно разобрать подмоченные стеллажи, рассортировать испорченные книги. Работа несложная и в тепле… Видимо, отец Джеффри решил не нагружать тебя в первые дни… Дженсен взглянул исподлобья и дернул плечом. – Ну, не то чтобы он считал тебя неготовым к более тяжелой работе, – поспешил исправить оплошность Миша. – Просто новичкам положено рассказать об истории нашей обители, а где это лучше сделать, как не в библиотеке? Опять же, там как раз и работа появилась для таких тягловых лошадок, как мы… Помимо этого существовала вероятность, что в библиотеке они встретят брата Себастьена, занятого теперь перепиской старинных свитков, но об этом Миша старался не задумываться. Особенно о том, что брат Себастьен, наверняка, уже знал, что в его бывшей келье живет теперь новый брат. И не какой-нибудь деревенский дурачок, а человек с тайной и пригожий лицом, как сошедший с иконы Архангел Михаил. Миша фыркнул – мысли были достойны глупой деревенской девки, обольщенной и брошенной кузнецом или шорником из той же деревеньки. Однако лгать самому себе было грехом ничуть не меньшим, чем лгать ближнему, и следовало признаться – окажись новичок кривым увальнем со свинячьими глазками, перспектива встречи с братом Себастьеном была бы гораздо мрачнее. Работа и в самом деле оказалась несложной: книги с подмоченных стеллажей были разобраны на несколько куч – по степени разрушительности последствий встречи с водой. Некоторые фолианты были просто разложены для просушки, некоторые отнесены в мастерские для более серьезных восстановительных работ, а те, что по форме уже мало походили на книги, были свалены в корыто в углу, чтобы их дальнейшую судьбу решил отец Джим. Брат Дженсен, против всяких опасений, оказался хорошим напарником – слушал, молча соглашался, делал все, что требовалось, не отлынивая, но без лишних движений, и не доставал болтовней. Когда оба шкафа были разобраны, времени до дневной службы оставалось еще предостаточно, и Миша предложил брату Дженсену скоротать его в библиотечном зале. Переписчики, конечно, сидели там же, занимая самый большой стол возле высоких стрельчатых окон, шуршали перьями, иногда тихо шушукаясь и передавая друг другу баночки с цветной тушью. На Мишу и Дженсена они очень старательно не обратили ни малейшего внимания. Особенно старательно не обращал на них внимания брат Себастьен, зарывшийся в большую кучу бумаг и не поднимавший от нее головы ни на секунду. Миша предложил брату Дженсену присесть и обратил его внимание на старинную фреску на потолке. На полустертом, но все равно необыкновенно красивом изображении ангел извлекал душу грешника из Преисподней. – Многие думают, что Мятежный Ангел – это Люцифер… Только наш монастырь носит имя совсем другого ангела-мятежника, – тихо сказал Миша. – Этого предания нет в старых священных книгах. Да и в постреформационных текстах очень трудно найти упоминание о нем, поэтому многие несправедливо считают его апокрифом, легендой или даже просто детской сказкой… Дженсен, с запрокинутой головой рассматривавший фреску, выпрямился, взглянул ему прямо в глаза и облизнул губы. Сначала по Мишиной коже пробежал холодок, потом откуда-то из живота пошла вверх горячая волна. Он поерзал на стуле, закашлялся, чтобы скрыть совсем не свойственное ему смущение, и продолжил: – Когда-то в незапамятные времена жил на земле Человек, посвятивший всю свою жизнь борьбе со злом. Мать его была убита демоном, брата пытались прибрать к рукам силы зла, а отец, сокрушенный потерей, забыв о родительской любви, растил из сына воина, равного которому не было бы в целом свете. Человек вырос сильным и бесстрашным, неудержимым в стремлении защищать людей от нечисти, но не было у него дома, который он мог бы назвать своим, и сопровождал его в скитаниях по свету лишь тот самый младший брат, которого Человек любил и берег, не давая сойти с пути истинного. Деяния Человека не были святыми и безгрешными, но душа его была светлой и сияла так ярко, что это зрели ангелы на небе, а демоны не знали покоя, желая очернить ее и низвергнуть в адскую пучину. И вот однажды происки детей дьявола увенчались успехом – младший брат Человека был убит, и тот, вне себя от горя, отдал свою душу за возвращение брата в мир живых и был обречен страдать в преисподней вечно. Но у Небес были на Человека свои планы, и они направили к нему Ангела, чтобы тот избавил его душу от столь страшной участи. Проведя сорок лет в отчаянных поисках, Ангел нашел душу Человека больной и сломленной, но, прикоснувшись к ней, был поражен тем, что открылось ему, очарован силой и красотой человеческой сущности и, повинуясь порыву, разделил боль Человека, оказавшись связанным с ним навеки. С тех пор, где бы ни был Ангел, что бы он ни делал в своих горних высях* – всегда приходил он на зов своего Человека. Каким бы ни был Человек суровым и нелюдимым, всегда тосковал он без своего крылатого друга и ждал его явления. Они прошли вместе через ад, рай, чистилище и земную жизнь, которая била их крепче чистилища и ада, а иногда – очень редко – но все же бывала светлее, чем сады Эдема. Их не принимали ангелы и не понимали люди, но они были друг у друга – нерушимая дружба, чистая любовь… Когда они окончили свой земной путь и ушли – никто не знает куда, потому что Отец позволил им самим выбрать свой путь – младший брат Человека, уже убеленный сединами ученый и богослов, поселился здесь и в память о своем старшем брате и его крылатом друге построил небольшую часовню… на месте которой теперь стоит главный Храм нашей обители. Уже не одну сотню лет здесь чтят Человека, Ангела и их союз, и все стремления братьев направлены не только на труды праведные и духовное очищение, но и на поиск родственной души. Пока каждый из нас не нашел родственную душу, того единственного друга, побратима, с которым возжелает разделить и радости, и горести, он носит свое мирское имя. Когда же это, наконец, происходит, совершается особый обряд, и оба брата получают новые имена и уходят из обители – в мир. Жить среди людей и помогать им… Миша замолчал. На самом деле, сколько бы раз он ни повторял эту немудреную историю – для кого-то другого или для себя самого – она всегда вызывала у него какое-то необъяснимое волнение, какую-то томительную тягу, ожидание... И сейчас ему почему-то очень хотелось, чтобы Дженсен тоже ощутил нечто подобное, но лицо его нового товарища поначалу было все так же непроницаемо. Он смотрел куда-то в сторону, и Миша подумал даже, что, погрузившись в себя, Дженсен не услышал ни единого слова, но вдруг линия его губ затвердела, а ноздри начали раздуваться, будто он изо всех сил сдерживал гнев. От резкого движения Дженсена Миша даже отпрянул, недоумевая, что вдруг могло вызвать такую реакцию в таком, казалось бы, спокойном парне? Но Дженсен лишь повернулся, чтобы вытащить лист дешевой серой бумаги из лежащей на столе пачки и довольно бесцеремонно выдернул из-под руки Миши запутавшийся в его рукаве огрызок свинцового карандаша. Грифель зашуршал, заскрипел, глубоко врезаясь в рыхлую бумагу: «Родственная душа? Побратим? Нерушимая дружба и чистая любовь? И ты сразу вообразил, что я всем этим для тебя стану? Вы ВСЕ вообразили?» Дженсен развернул лист и оттолкнул от себя, качнулся вперед, врезаясь в Мишино личное пространство, буравя его глазами, в которых застыло негодование и… боль? Миша молчал – да и что можно было ответить? Он был не силен в вежливых оборотах и не знал никаких дипломатических уловок. Наверное, сказать, что его друзья не рассчитывали на это в итоге, означало бы соврать, а чего ожидал он сам – это был еще тот вопрос. Дженсен выдернул лист из-под его ладони, и карандаш еще яростнее зашуршал снова, чтобы, жалобно взвизгнув, сломать грифель на последнем слове. «Прости, но я вряд ли тот, кто тебе нужен». Подняв глаза от записки, Миша увидел только его удаляющуюся спину. Брат Себастьен, наконец-то поднявший голову от своего свитка, глядя ему вслед, показал Мише большой палец, и от этого на душе стало еще тягостней. *** Конюшни и небольшую псарню внешне бесшабашный брат Джаред содержал в безупречном порядке. Стойла и вольеры были чище, чем кельи у некоторых братьев, и Миша готов был поклясться чем угодно – точно чище, чем у самого смотрителя конюшен. Животные лоснились от сытости, сияли довольством и безграничной любовью к брату Джареду, который был в конюшнях царь и бог. На самом деле, монастырский конюший был единственным, кто мог потребовать у распоряжающегося дневными заданиями отца Джеффри не присылать в псарню или на конюшни тех, кого не любили лошади или боялись собаки. Миша хоть и не пылал столь же безграничной любовью ко всему хвостатому, лохматому, зубастому и копытному, к таким людям все же не относился и во владениях брата Джареда всегда был желанным помощником, а вот про брата Дженсена все предстояло выяснять методом проб и ошибок. – Он так ни слова и не сказал? – удивленно поднял брови брат Джаред, когда они явились к нему по приказу отца Джеффри – получить свою долю дневного послушания. Джаред вышел к ним навстречу в более удобной для работы мирской одежде и потрепанном грязном фартуке, как обычно сопровождаемый почти всей собачьей сворой, гордым широким жестом предложил Дженсену ознакомиться с достоинствами вверенной ему территории, а потом отвел Мишу в сторонку – к сарайчику с инструментами. – Что, за три дня – вообще ни слова? – Ни слова, ни полслова, – подтвердил Миша. – Жаль, – посочувствовал Джаред. – Интересно, кто он, откуда, за что его из Святого Марка выгнали. Я понимаю, обет молчания – это значит, на людях набери в рот воды и бряцай себе четками. Особенно, если кругом те, к кому ты привык и с кем тебе болтать надоело. Но он все-таки в новом месте, люди вокруг новые – и ни спросить тебе ничего, ни рассказать? Я бы не смог! Миша пожал плечами. Что и говорить, узнать, откуда на самом деле взялся загадочный новичок, было любопытно, но никаких возможностей для этого он не видел. Брат Дженсен все так же внимательно выслушивал все, что ему говорили, кивал в ответ – «да» или «нет» или пожимал плечами – «не знаю», с каменно-равнодушным лицом выполнял все, о чем его просили, а едва вернувшись с дневных работ, из трапезной или со службы, уходил к себе и плотно закрывал дверь между кельями. Как Миша ни прислушивался – на той половине царила мертвая тишина, лишь иногда разбиваемая еле слышным звуком шагов или покашливанием. – А написать? – брат Джаред помахал рукой в воздухе, изображая энергичные каракули. – Не пробовал? Рассказывать Джареду про вспышку Дженсена и записку, написанную им в библиотеке, Мише отчего-то не хотелось. – Я знаю ровно то же, что и ты – он симпатичный, неразговорчивый, прибыл из монастыря Святого Марка. И все. – Ла-адно, «симпатичный», – ухмыльнулся брат Джаред. – Ты только посмотри на него! Если бы не Ричард, я бы уже вокруг него бегал с высунутым языком, как моя Сэди. Хочешь, кое-что расскажу? Миша оглянулся. Брат Дженсен в раздумьях стоял у загона, в котором лениво прогуливались лошади и внимательно рассматривал вороную кобылу, привязанную к загородке совсем рядом с ним. – Он увидел собак, – сказал Джаред, доставая из сарайчика вилы для соломы. – И сделал рукой вот так… – он изобразил простое короткое движение. – Это сигнал для охотничьих собак. Но мои не обучены охотничьим сигналам, и они его не поняли. Тогда он начал их сторониться. Он не то чтобы боится, но… – Нервничает, – кивнул Миша. – Ничего странного, я в первый раз от твоих дворовых пустолаек тоже на дерево залез. Джаред коротко хохотнул. – Тогда твой новый друг гораздо храбрее тебя – он все еще на земле. И смотри – он понравился Детке. А она не позволит себя гладить кому попало. Своенравная дамочка. Своенравная дамочка в этот момент с удовольствием подставляла голову под ладонь брата Дженсена, прядала ушами и фыркала от удовольствия. – Эй, брат, – позвал брат Джаред. – Эта красавица – Детка – лошадка отца Моргана… Дженсен отдернул руку и сделал шаг назад, склонив голову в знак того, что сожалеет о своем порыве. – Нет-нет, – расплылся в улыбке Джаред. – Не дергайся, все нормально. Отец Джеффри в последнее время раздобрел и ездит на Джипе – вон на том битюге. Детка скучает по седоку, а ты ей понравился. Может, разомнетесь? Дженсен ничем не выказал радости, но повод, привязанный к ограждению загона, распутывал быстро, почти суетливо. Детка радостно фыркнула, когда брат Дженсен ласково потрепал ее гриву. – Давай, брат, прокатись, – подбодрил Джаред. – Потом почистишь ее. А мы с Мишей пока солому в стойлах поменяем. Закончишь с чисткой – присоединишься к нам. Миша моргнуть не успел – как брат Дженсен уже оказался верхом на Детке. Она кокетливо заплясала, привыкая к его весу, он легонько сжал ее бока коленями и негромко присвистнул. Детка весело вскинула голову и пошла неторопливой рысью, быстро ускоряясь, радуясь ветру и скорости. – У него когда-то была своя лошадь, и он очень не любил, когда к ней прикасался кто-то, кроме него, – сказал брат Джаред. – И обученные охотничьи собаки. Он из хорошей семьи, наш брат Дженсен, не из бедной. И явно не готовился с юных лет в монахи… Смотри, Детка его с лету понимает, но как-то скованно он держится – видно, не привык ездить без седла… – Что он не деревенщина, и так видно, – фыркнул Миша. – Но как он вообще попал в монастырь – сначала Святого Марка, потом наш?.. Что-то натворил и скрывается от расправы? У Святого Марка узнали и отослали от греха подальше? Обет молчания – чтобы не задавали лишних вопросов? – Вот за это ему от всех нас огромное спасибо, – неожиданно серьезно сказал Джаред. – За что? – не понял Миша. Брат Джаред выпрямился, опираясь на вилы, и весело взглянул на Мишу из-под спадающей на глаза челки. – Ты думаешь о нем гораздо больше, чем о том, кто не стоит твоих мыслей. Разве это не здорово? *** Потекли обычные рутинные дни, наполненные работой, молитвами, не убийственным, но тягостным голодом строгого поста, холодом сгущающейся зимы и трудностями, неизбежными, когда привыкаешь постоянно видеть рядом кого-то нового… Вообще, постепенно притираться к парню, который совсем не разговаривал, было странно. С одной стороны, брат Дженсен явно старался держаться на расстоянии, с другой – работа время от времени требовала общения. После того как на исходе первой недели они оба едва не обварились в прачечной, подливая воду из кипящего котла в огромные лохани для стирки, Миша предложил брату Дженсену носить с собой бумагу и карандаш. Тот хмыкнул, потом взял названные предметы и ровными мелкими буквами, совсем не похожими на нервные росчерки записки из библиотеки, написал: «Обет молчания – не есть запрет на использование голоса. Это запрет на общение с ближними. Любое, кроме молитвы. И сейчас я уже его нарушаю». – То есть тебе можно пользоваться голосом не для общения? – несмотря на то, что ошпаренные руки нещадно болели, на Мишу нашло вдруг безудержное веселье. – Скажем, если ты, намыливаясь в бане, начнешь просто так, не для кого-то, подвывать самый любимый нынче в деревенском трактире наигрыш «Вики до ветру ходила, до ушей задрав подол», это не будет нарушением обета? Брат Дженсен скептически вздернул правую бровь. – Да, я захаживаю в трактир… иногда, – не смутился Миша. – Отец Джим даже сам порой посылает – мы должны знать, чем живет паства, а где это лучше узнаешь, чем в трактире? Ты меня не отвлекай. Мне правда интересно. А если ты, скажем, от боли закричишь? …Дженсен не закричал, когда кипяток из котла плеснул ему на руки, только стиснул зубы, а на лбу и шее у него жгутами набухли вены. После потери равновесия котел он держал до последнего – иначе Миша не отделался бы только волдырями на запястьях, а получил бы добрую половину всего кипятка в лицо и на грудь и уже лежал бы в монастырской больничке, и душа его витала бы между небом и землей. А когда перепуганный Брок, увидев, что они оба понесли минимальный урон, обрадовался и от души хлопнул брата Дженсена по спине, тот со свистом вдохнул воздух, и лицо его сравнялось по цвету с простынями и нижними рубахами, киснущими в лоханях. Так что боль терпеть брат Дженсен умел, это следовало признать. Но Мише не хотелось терять с таким трудом сотканную нить этого бледного подобия разговора, и он нес любую чушь, что только приходила в голову. – А если завизжишь от радости?.. Или от страха? Или вообще во сне заговоришь? Я имею в виду, иногда же не получается сдержаться… Брат Дженсен прикусил губу, скорбно воздел глаза к небесам и покачал головой – вот, мол, пустомеля, сам ведь прекрасно знаешь, что к чему. А потом шагнул навстречу и прижал Мишины губы указательным пальцем – все, достаточно. От этой внезапной близости, от прямого внимательного взгляда, от холодноватого мятного запаха масла от ожогов, от жесткого прикосновения пальца с царапающей корочкой мозоли Мишу вдруг повело. Еще мгновение – и он облизал бы этот палец, втянул бы его в рот, а потом сказал бы брату Дженсену, что бы он хотел сделать с этим пальцем и как именно он желал бы использовать это масло. А еще сказал бы, что хочет заставить его хоть на миг забыть все обеты и стонать, стонать и просить еще – не во сне, а наяву, уже не чьим-то чужим, а своим собственным голосом… Соломенный тюфяк, небрежно накрытый колючим одеялом, был так близко! Брат Дженсен как-то растерянно моргнул, облизнул губы, осторожно придержал Мишу за плечо – то ли удерживая на расстоянии, то ли не давая ему потерять равновесие, то ли в попытке найти собственное, и отступил назад. – Между прочим, когда ты корчишь гримасы и машешь руками, это тоже общение с ближним, – брякнул Миша, остро ощущая внезапное чувство потери. – Получается, ты на каждом шагу нарушаешь свой обет. Тебе надо было уйти в отшельники. Жить в пещере и питаться медом и этими…. В общем, сушеной саранчой. Дженсен вздохнул и снова склонился над расшатанным щелястым столом. На бумажном огрызке еще осталось немного места, его хватило как раз на пять слов, которые в их странной беседе должны были стать последними и остаться за тем, кто всю беседу хранил молчание, поскольку, написав их, Дженсен снова поступил в своем духе – отправился замаливать свои грехи в уединении. Впрочем, на этот раз он все же оглянулся на пороге своей кельи. Прикрывая за собой дверь, он махнул рукой, скорее устало, чем раздраженно – словно отгонял муху. Однако, Мише, уже привыкшему к почти всегда исключительно строгому и сосредоточенному лицу напарника, показалось, что глаза его смеялись. А вот слова – «Это было бы слишком легко» – нацарапанные братом Дженсеном, насмехались точно. Чуть позже Миша заметил, что карандаш и бумага все же заняли место в его поясном кошеле, и это было, по его мнению, уже кое-что. *** Монастырская мыльня занимала большой полуподвальный зал с низким потолком и серыми каменными стенами. Прогреть его нелегко было даже летом, зимой же в банный день все печи в нем начинали топить на рассвете, чтобы к вечеру братья могли попарить промерзшие кости. Дабы не слишком потакать плотским страстям братии, особенно во время поста, и не расходовать слишком много дров, заготовка которых была делом тяжелым, это делали обычно раз в неделю. В остальное же время огонь вполсилы теплился только в одной печи – чтобы пришедшие с работы в конюшне, свинарнике или одной из многочисленных мастерских братья могли отскрести с себя грязь и пот, не рискуя обратиться в ледяную статую. Миша не любил жару и сутолоку, посему частенько приходил в банный день в мыльню уже после того, как большинство братьев помывку заканчивало. Помещение еще хранило приятное тепло, воды было еще предостаточно, и можно было мыться, не задумываясь о том, что кто-то может возжелать окатить тебя сзади ледяной водой из ковша или выплеснуть под ноги плошку с мылом в надежде, что ты, поскользнувшись, приложишься задом о каменный пол. Брат Ричард, чуть поутихший, но не изменивший своей шкодливой натуре, и его наперсник брат Джаред были неисчерпаемыми кладезями банных и туалетных шуток, а Миша был им достаточно близким другом для того, чтобы как испытывать шутки на себе, так и получать за компанию с озорниками тумаки, являвшиеся закономерной расплатой за проделки. Иногда это было даже весело – с братьев вместе со строгой монашеской одеждой словно слетала твердая сухая скорлупа, сцементированная трудом на благо обители и более или менее относительным внешним, а кое у кого и внутренним благочестием. И тогда две, а то и три дюжины божьих слуг принимались носиться меж колонн и каменных скамей в чем мать родила, оглашая мыльню отнюдь не псалмами, или катались в медных тазах по каменному полу и устраивали турнир стрелков, соревнуясь, кто дальше или точнее выстрелит семенем из своего мужского орудия. Однако в те дни, когда после перетаскивания камней для ремонта колокольни от усталости ныло все тело, подобное веселье Мишу прельщало гораздо меньше возможности вздремнуть полчаса, забравшись в лохань с горячей водой. На этот раз ему повезло – мыльня была практически пуста. По углам не прятались любители совместных интимных омовений, других опоздавших к самому жару тоже не наблюдалось, только еще по-детски застенчивый младший послушник Колин, очевидно, оставшийся в бане, чтобы всласть порукоблудствовать без посторонних глаз, таскал воду из бочек, чтобы восполнить недостачу в подогретом баке, но и он скоро удалился. Миша переволок самую большую деревянную лохань подальше от входа, неторопливо наполнил и со стоном наслаждения погрузил в нее озябшее тело. Таскать на колокольню камни в такой промозглый ветреный день было вдвойне тяжело, а тут еще брат Дженсен, будто бы прихворнувший, двигался гораздо медленнее, чем, по мнению Миши, был способен. Злиться на него не получалось, уж очень тот выглядел измученным и виноватым, но и не сердиться тоже было невозможно. Поэтому, едва закончив работу, Миша последовал примеру самого брата Дженсена – ушел с колокольни, не оглядываясь. Теплая вода нежила и убаюкивала тихим плеском при каждом ленивом движении, Миша принялся неспешно ласкать себя, стараясь ублажить мысленный взор чем-то далеким от посиневшего от холода лица брата Дженсена и огромной кучи кирпича на верхней площадке колокольни. Зажмурив глаза, он то вспоминал, как плескался в этой лохани с братом Себастьеном и подныривал под него, чтобы на спор пометить укусами его бледные ягодицы, то представлял розовую раковинку, прячущуюся в скрещенье ног шаловливой Вики из деревенского трактира, то в его памяти всплывало довольное перепачканное лицо послушника Брока, которого они с братом Мэттью вдвоем учили ублажать мужчину ртом, и разгоряченный брат Джаред, увлеченно дерущий зад брата Ричарда… Однако утомленное тело не слушалось, плоть не восставала, и Миша действительно задремал. Проснулся он от плеска гораздо более громкого – поблизости кто-то бренчал ведром, наполняя себе сосуд для омовений. Миша лениво приоткрыл один глаз, чтобы рассмотреть пришедшего. Второй глаз открылся сам. Брату Дженсену, очевидно, не подозревавшему, что в мыльне еще кто-то есть, видимо, уже не доставало сил наполнить лохань, и он ограничился небольшим ушатом, который пристроил на скамье в десятке шагов от укрытого тенью Миши. Раздевался он неторопливо, с шипением отдирая прилипшую к телу нижнюю рубашку и путаясь в завязках штанов, потом выпрямился, ногой сгребая грязную одежду в небольшую кучку под ногами. Миша, и так замерший, перестал дышать: как он и предполагал, сложен его напарник был прекрасно, но его внимание привлекло не это – широкая спина брата Дженсена, крепкие ягодицы и вся верхняя часть бедер были исполосованы воспаленными рубцами, а левое бедро было туго схвачено широкой повязкой… Секли его, судя по всему, много раз, жестоко и разными орудиями – следы заживали, но недостаточно быстро, и Миша просто боялся себе представить, насколько сильно все это болело при каждом движении, а ведь брат Дженсен безропотно таскал тяжести, тер, мыл, скоблил, копал и даже ездил верхом, не давая своему телу ни малейшей пощады. Тем временем Дженсен зачерпнул воды ковшом, медленно вылил себе на голову, фыркая и отплевываясь, и, осторожно присев на самый край скамьи, зачерпнул горстью немного мыла из плошки и начал не спеша намыливать шею, плечи, грудь, живот… Когда он попытался дотянуться до лопаток, боль в израненной спине заставила его застонать сквозь зубы и опустить руки. Миша сам потом не помнил, как очутился рядом. Помнил только, как смотрел в испуганно-настороженные глаза снова готового спасаться бегством Дженсена и уговаривал позволить ему помочь. И Дженсен вдруг сдался, позволил, хотя был натянут, как готовая лопнуть струна – и явно не только от боли. Боясь повредить едва схватившиеся нежной корочкой рубцы, Миша осторожно, почти невесомо касался спины своего товарища мягкой тряпицей, бездумно вслушиваясь в нестройную редкую капель стекающей со скамьи воды, в дыхание Дженсена, и почти чувствовал пульс под его кожей… Сбившееся дыхание и участившийся пульс. Обеспокоившись, Миша заглянул через его плечо и увидел зажмуренные глаза, судорожно стиснутые на коленях руки, пылающие щеки и закушенную губу, и только тогда понял, что и сам возбужден. – Эй, ну ты что? – шепнул он в порозовевшее ухо. – Не стесняйся… Тело – божественный сосуд, оно просит, значит, ему нужно… кто мы такие, чтобы спорить? Бороться надо… с чем-то другим. Дженсен несогласно мотнул головой, но глаза распахнул, повернулся боком, уставившись на Мишу так, словно видел впервые. Миша почувствовал, что все его тело словно ощупывают, изучают, от взгляда Дженсена все волоски на теле встали дыбом, а член налился как камень. Он обхватил его, погладил, щекоча большим пальцем головку, приглашая: хочешь – смотри, хочешь – потрогай… Дженсен не то вздохнул, не то всхлипнул и, раздвинув колени, повторил его движение – в том же ритме, с той же страстью. Член у него был больше, красивый, с крупной пунцовой головкой, и Мише подумалось, что, наверное, как раз было бы удивительно, окажись иначе, а потом – что, наверное, было бы замечательно ощутить его тяжесть и нежность кожи хотя бы ладонью… Только скорее всего даже это для брата Дженсена было бы на сей раз уже слишком. Для разрядки хватило нескольких движений, Дженсен зажмурился и замер, долго не решаясь разжать перепачканные пальцы, а потом как-то засуетился, задергался, не зная, за что взяться сначала – принести еще воды и домыться или собрать с пола одежду. На Мишу он при этом не смотрел совсем, и это было не то чтобы обидно, но как-то непонятно. Помыслить было невозможно, что вполне зрелый муж занимался таким в первый раз в жизни. К соитию же Миша брата Дженсена не принуждал… Так что же его так смутило? – Покаяться в грехе рукоблудия перед отцом Джимом ты, конечно, не сможешь, – осторожно сообщил он Дженсену. – Но я дам тебе список молитв, который он обычно выдает в качестве епитимьи за это неподобное деяние. Дженсен дернул плечом – «разве дело в этом?», но, кажется, немного успокоился. Домылись и оделись они оба в полном молчании и так же молча отправились в ночь в свою северную башню, где Мише опять снились жаркие и неудобные сны, а просыпаясь, он неизменно слышал за стеной тихие мерные, но неспокойные шаги. *** С каждым днем брат Дженсен выглядел все бледнее и потеряннее. Он ходил за Мишей словно тень, почти не отзываясь на все происходящее вокруг – ему было все равно, работать или отдыхать, не имело значения, где работать, безразлично было, что есть, и сколько он спал и спал ли вообще – для Миши было загадкой... Сначала удивленный и раздосадованный Миша хотел его растормошить, вызвать хоть какой-то всплеск чувств на этом помертвевшем лице, но так ничего и не добился. На любую обращенную к нему фразу брат Дженсен реагировал либо действием, либо бездействием. Третьего варианта не существовало. Железная дверь захлопнулась окончательно и закрылась на все замки и засовы. – Мне казалось, твое общество ему приятно, – озадаченно высказался брат Ричард в ответ на сдержанные сетования друга. – Может, ты и не замечал, но он только в первые дни немного дичился, а уж потом посматривал на тебя гораздо чаще, чем в этом была нужда, и не улыбался, но так губы облизывал, что даже у меня все вставало. А ты потихоньку цвел и млел. У меня-то глаз наметан. Себастьен свои подштанники был готов сожрать с досады, что твою сладкую попку так быстро оприходовал кто-то другой… а вы, выходит, только один раз мудями друг перед другом потрясли – и после этого он ходит сам не свой? Миша вздохнул и продолжил яростно измельчать в ступке какие-то пахучие компоненты будущей краски. – Я был уверен, что его за мужеложство прочь из Святого Марка отправили, отец-настоятель у них там очень таких не любит… Где он, кстати? Миша пожал плечами. После того как отец Джеффри после утренней трапезы отправил их с братом Дженсеном в художественную мастерскую, он своего напарника не видел. Может быть, его задержал кастелян, нашедший в единственном молчуне на всю обитель самого благодарного слушателя, а может, он сам решил зайти по дороге в больничку брата Тая за бальзамом из арники для своей больной спины… В любом случае от работы Дженсен никогда не отлынивал, так что никакого неблаговидного предлога для его отсутствия Мише в голову не приходило. Брат Мэттью, очищавший стену на лесах на уровне верхних окон придела, свесился вниз, чтобы сообщить Ричарду и Мише: – Вижу его – от Храма идет! И что-то вид у него совсем квелый… – Миш, может, мне с ним поговорить? – предложил сочувственно брат Ричард. – Если надо, я его отволоку к отцу Эрику, чтобы освободить от этого чертового, прости господи, обета… Ведь на тебя смотреть больно, да и он мается, бедолага. Если уж и правда совсем нет – так значит, нет, и надо вас друг от друга избавить. Жизнь здесь и так – не булка с патокой. Миша помедлил с ответом, хотя, казалось бы, он был очевиден, да и требовалось-то только кивнуть, но скрипнула дверь, и брат Дженсен возник на пороге. Мише, в общем-то, всегда нравилось помогать художникам – из всех достающихся ему дел это было самым чистым, запахи растворителей и красок, хоть и достаточно резкие, были не в пример приятнее запаха навоза, а кисти для грунтовки были легче лопаты и топора. К сожалению, работать там ему доводилось нечасто. Поэтому реакция его напарника на это, в общем-то, достаточно уютное и теплое помещение, поразила его: брат Дженсен остановился на пороге, окинул взглядом сваленные по углам холсты, расставленные на столах ведра с краской и банки с кистями, и на лице его отразился ужас. – Что такого? – сварливо заметил брат Ричард. – Да, у нас творческий беспорядок, это не повод делать такие глаза. Если тебя от скипидара корежит, бери щетку и присоединяйся к брату Мэттью. – Не надо бы ему лезть наверх, – вступился Миша. – У него спина… – Пусть лезет, – неумолимо заявил брат Ричард, оскорбленный в лучших чувствах не столько за свою работу, сколько за неудачу, постигшую его своднические планы. Дженсен безропотно взял ведро и жесткую щетку для очистки стен от остатков старой штукатурки, отчего-то прихрамывая, подошел к лесам, ухватился за занозистую доску лесенки, сбитой из неструганых горбылей… и тихо сполз на пол. *** Брат Тай вышел из комнатки, где осматривал до сих пор не пришедшего в сознание Дженсена, и, вытирая руки, вперился суровым взглядом в растерянного Мишу. – Ты знал, что у него на бедре гноящиеся раны? – Откуда? – совсем опешил Миша. – Только повязку видел… Но у него вся спина в рубцах, так что я думал… – Это следы от цепи с шипами, – морщась, сказал брат Тай. – Я такие штуки для умерщвления плоти только в старых книжках видел. Не думал, что такое варварство еще где-то практикуют… а уж чтобы в обители Святого Марка! – Как он? – внезапно охрипнув от волнения, спросил Миша. – Он плохо выглядел в последнее время, но я думал… – Лихорадит его, – сказал брат Тай, отводя глаза. – И нога пятнами пошла. Это значит… – Плохо, – пробормотал брат Мэттью, помогавший Мише тащить бесчувственного брата Дженсена в монастырский госпиталь. – Заражение крови. – Умрет он, если ногу не отнять, – буркнул брат Тай. – А резать придется выше середины бедра… Там кость вот такой вот толщины и сосуды крупные. Так что – почти наверняка умрет, даже если ногу отнять. Так что… не больше недели ему мучиться осталось. А если больше – то помоги ему Бог. – И сделать ничего нельзя? – Миша слышал свой голос будто со стороны. – Я кровь пустил, – вздохнул брат Тай. – Гноя вышло много. Очистил рану как мог. Теперь только примочки да припарки. Он, конечно, парень молодой, здоровый, но… все под Богом ходим. Еще выяснить бы – может, он сам это с собой сотворил, потому что жить не хочет. – И что, тогда и делать не надо ничего? – возмутился брат Ричард и, вцепившись в плечо онемевшего Миши, четко и раздельно произнес: – Оставайся с ним, я отцу Джеффри скажу, что ты изъявил желание работать у брата Тая столько, сколько понадобится. – Иди, возьми вещи, – сказал брат Тай, с сочувствием глядя на Мишу. – Ночевать с ним придется… С ним, он, ему… Миша вдруг понял, что в этом разговоре имя брата Дженсена ни разу не прозвучало, словно его уже считали потерянным. Несуществующим… Он не знал, какие вещи следует взять из своей кельи – побросал в мешок пару белья, кружку, полотенце, на всякий случай свернул одеяло – кастелян вряд ли позволял такую роскошь, как белье и одеяла на незанятых койках… Потом ноги сами понесли его в келью брата Дженсена. Он перерыл полупустой сундучок, стоявший в ногах такой же узкой, как у него самого, деревянной койки, перетряс каждую рубашку, и напоследок, уже в полном изнеможении отодвинул топчан от стены. На полу среди пыли и дохлых пауков лежал обрывок толстой ржавой цепи, звенья которой ощетинились короткими, но острыми шипами с засохшей на них кровью. – Зачем?! – в бессильной ярости зарычал Миша. – Дженсен, черт тебя побери, зачем?! Ответить брат Дженсен не мог, и не потому, что обет молчания наложил печать на его уста. Сознание его путалось, испепеляющий жар, при котором не помогали никакие травяные отвары, а с кровати летели все одеяла и простыни, сменялся ознобом и упадком сил, когда Дженсена трясло, как осиновый лист. Он начал бредить, и Миша не раз проклял себя за те шутливые слова – про крики боли или разговор во сне. Дженсен звал кого-то, просил прощения, молился, плакал… и это было страшно, потому что было ощущение, что кровать, на которой они лежали вдвоем, проваливалась в преисподнюю и невидимые Мише демоны заводили вокруг них свою дьявольскую пляску. – О, нет, – стонал Дженсен. – Только не здесь, только не снова… За что? За что, Господи? Я не хотел этого… Клянусь, я не хотел, я снова пытался удержаться, почему ты не дал мне сил?.. Миша, прости… Я виноват, я не смог… так тяжело… Миша сжимал его в объятиях, гладил, успокаивал, обтирал холодной водой пылающее лицо, бормотал что-то ласковое – и за сестру, и за маму, и за неведомого ему Майкла, за себя самого и за самого Господа… На шестой день Дженсен открыл мутные от боли глаза и попросил позвать отца Крипке. – Не радуйся, – тихо сказал Мише брат Тай. – Так перед самым концом бывает. Отец Крипке явился в госпиталь незамедлительно и при всей малости своего роста заполнил пространство ощущением уверенности и спокойствия. – Пойди, сын мой, вымойся и поешь, – сердечно сказал он Мише. – Я побуду с братом Дженсеном... Миша последовал совету, но вряд ли в половину того тщания, что подразумевал отец Эрик. Он был далек от мысли, чтобы подслушивать – просто быть где-то далеко казалось невыносимым, а пока он слышал сквозь прикрытую дверь хриплый голос Дженсена, он был уверен, что тот еще жив… и молился, чтобы если он сам не может, то отец Эрик смог бы мудрым отеческим наставлением вернуть ему желание жить. – Я нарушаю сейчас тайну исповеди, сын мой, – отец Эрик смотрел серьезно. – Но я как никогда уверен, что тебе надо это услышать. Миша поерзал на стуле, вытягивая шею, словно мог видеть Дженсена сквозь дверь. – Брат Тай меняет ему повязки, – с кротостью и терпением сообщил отец Эрик. – Удели мне несколько минут. Миша опустил голову, нервно теребя рукав. – Не переживай, сын мой, я буду немногословен – твое время нужно брату Дженсену гораздо больше, нежели мне… Поэтому начну без долгих вступлений. У одного знатного человека было двое сыновей. Старший был гордостью отца – умен, красив, хорошо образован, и все, кто встречал молодого лорда, удивлялись его безупречности. Но Бог в своей мудрости никого из нас не создал безупречным. И в этом юноше была, как считал его отец, червоточина, которая портила столь драгоценный плод семейного древа. С юных лет наследник лорда был помолвлен с красавицей из хорошей семьи, но не питал к ней никаких чувств, кроме дружеских… Однако, часто на дружбе строятся самые крепкие браки, и молодые люди решили сыграть свадьбу. Но, как обычно бывает, свою роковую роль сыграла человеческая алчность, и кто-то, одержимый завистью, сообщил лорду-отцу о тайной грешной страсти молодого лорда, несовместимой с угодным Богу браком и рождением наследников. Отец и мачеха очень старались взрастить в молодом лорде чувство вины и собственной ущербности… и, к сожалению, преуспели в этом. Охваченный искренним раскаянием юноша согласился покинуть отчий дом и отправиться в монастырь Святого Марка – чтобы замолить свои грехи и освободить второму брату путь к наследству. В обители заметили весьма привлекательную наружность юноши, и монастырский художник, некий брат Майкл, вдохновленный его красотой, предложил писать с него лики ангелов… впрочем, ликами дело не ограничилось, как ты догадываешься, сын мой, – тело у юноши оказалось не менее вдохновляющим, а там дошло и до плотского греха. Когда все раскрылось, возникли две версии событий, в которых невинный соблазняемый и коварный соблазнитель менялись местами… Отец-настоятель принял ту версию, которая позволила ему наказать не столь жестоко того, кто был для монастыря ценнее – талантливого художника. Виновный же понес наказание по всей строгости и, уверовав окончательно в собственную греховность, помимо наказания за проступок, добровольно подвергся истязаниям, призванным изгнать грех из его тела. Когда же юноша был признан излечившимся и допущен к остальной братии, он ощутил, что излечение помогло не абсолютно и ему тягостно находиться в одних стенах с тем, кого он любил и кто его предал. Так он оказался у нас – в надежде, что найдет здесь мир и покой. Но надежды его оказались тщетны, потому что почти сразу он почувствовал душевную приязнь к одному из новых братьев, а еще через некоторое время – и плотскую тягу. Надо ли говорить о том, какими он был охвачен чувствами? Отец Эрик помолчал, со значением глядя на Мишу. – Любовь порой бывает слепа и жестока. И горько видеть, когда из любви в человеке взращивают ненависть к самому себе. Но для брата Дженсена, сколько бы ему ни осталось на этом свете, еще не поздно все исправить. Это непросто, но я знаю тебя, сын мой… и я в тебя верю… Первое, что увидел Миша войдя в комнату, были глаза Дженсена. Говорить ничего не хотелось и, наверное, было не нужно. Того, что он сейчас мог бы сказать, было бы слишком мало. Миша просто подошел к кровати и осторожно примостился рядом, радуясь тому, что Дженсен слишком слаб, чтобы оттолкнуть его, и горюя ровно по этой же причине. *** На исходе зимы наступили самые тяжкие дни, когда серое небо и такая же серая земля навевали безграничную тоску. Монастырь вступил в пору жесткой экономии дров, медленно, но верно таяли запасы пищи. Монастырские подвалы, холодные и сырые, были не самым лучшим местом для выздоравливающего больного, но необходимость не спрашивала, она диктовала свои условия. Остатки свеклы и картофеля, хранившиеся в подвале, следовало разобрать – выбросить подгнившее или подпорченное мышами, а часть сохранного отложить для весенней посадки. Миша подтаскивал корзины с овощами к сидевшему на скамеечке брату Дженсену, внимательно осматривавшему каждый плод, а потом уносил наполненные мешки и ящики. Выздоровление брата Дженсена иначе как чудом никто не называл, но все при этом смотрели на Мишу. Дженсен при этом пугался, терялся, прятал глаза, и гораздо больше, чем возвращения отступившей гангрены, Миша боялся возвращения того измученного сжигающим презрением к себе существа, каким его друг был перед самой болезнью. Отогреть это существо, как и предупреждал отец Эрик, было нелегко. Только теперь у Миши было преимущество – он знал то, чего не знал раньше. Дженсен медленно, но верно учился снова доверять теплым дружеским словам и ласковым прикосновениям, оттаивал, освобождался, и скоро Миша открыл для себя, как сладко бывает его провоцировать, как до дрожи во всем теле приятно видеть, как глаза Дженсена начинают блестеть, как он облизывает губы, смущаясь или возбуждаясь, как вспыхивает и отталкивает, хотя желает обратного. Вроде бы, для них не осталось особых тайн друг от друга, они видели друг друга обнаженными, спали в одной постели во время болезни Дженсена, однако перейти к самому, казалось бы, естественному естественным образом – не получалось. Куча, сложенная из мешков отсортированной свеклы, росла, превращаясь в высокий хребет, и Миша, желая повеселить Дженсена, то прятался за ним, то высовывал ноги, то, совсем расшалившись, задирал полы облачения и выставлял напоказ голый зад. Дженсен отводил глаза, фыркал, пару раз запустил в него мелкими комьями земли, а когда Миша вновь высунулся из-за свекольной стены, то вдруг обнаружил, что Дженсен исчез, а в следующую минуту его прижали к мешкам сильные руки. Миша замер, потом так же, в шутку, начал брыкаться, принимая правила игры. Однако игра оказалась немного другой… Полы его облачения взметнулись вверх, а потом к обнаженным ягодицам прижалось что-то твердое. – Этого добивался, да? – теперь настала очередь Дженсена дразнить – по спине Миши побежали мурашки. Он жалобно хныкнул, раздвигая ноги и прогибаясь под уверенным давлением – брату Дженсену, определенно, не так уж многому надо было учиться. Он сначала играл, едва вдавливая чуть смоченную слюной головку в ноющее отверстие и поглаживая Мишины дрожащие бедра, а потом внезапно ураганом обрушился туда, где его с нетерпением ждали. Миша скулил сначала от боли – тело отвыкло от такой гимнастики, потом выл от удовольствия, а потом постанывал, растворившись в сладкой истоме. – Экий ты горячий, – притворно проворчал он, чертя смоченным слюной пальцем дорожки на животе Дженсена. – Вон, в углу хороший ворох соломы – там Джаред с Ричардом играться любят. Там и баночка с маслом припрятана. Дженсен смущенно вздыхал, зарываясь носом в его волосы, и ничего не говорил. Эпилог Весна в этом году была поздней, но все же в конце апреля вступила в свои права, принеся с собой бодрое щебетанье птиц, запахи свежести и прелой земли и более ласковое солнце. Мох на монастырских стенах, промерзших за зиму, снова весело зазеленел. День наконец-то выдался теплым, поэтому Миша и Дженсен занялись чисткой закопченных кухонных котлов прямо на заднем дворе, на лестнице у черного хода в кухню. Работенка была еще та – сажу и прикипевший к котлам жир нужно было драить песком. Котлов было восемь, от холодной воды и сырого песка ломило пальцы, но Мише было весело – он шутил про ад, в котором закопченной посуды чуть побольше, выстукивал по днищу отчищенного до блеска котла нехитрые ритмы. Быстро уставший и получивший строгий приказ Миши передохнуть, Дженсен слушал его болтовню, подставляя лицо весеннему солнышку, и улыбался. Он все еще мало разговаривал, словно отвык за долгие месяцы молчания, а улыбался вот так открыто и беззаботно и того реже, поэтому Миша замер, боясь спугнуть эту улыбку, как робкую первую бабочку, пробудившуюся после зимней спячки. – Что? – спросил Дженсен, услышав, что шарканье по днищу котла прекратилось. – Сменить тебя? Миша только мотнул головой и продолжил, не глядя, драить проклятый котел. Дженсен выглядел таким спокойным, расслабленным… счастливым? Не услышав ответа, Дженсен открыл глаза и посмотрел на друга, и против ожидания, улыбка на его лице не погасла. – Ну, что? – переспросил он весело. – Я такой чумазый? Он не был чумазым, но Мише просто до дрожи захотелось к нему прикоснуться. – Да. Иди сюда. Дженсен придвинулся ближе, даже не оглядевшись вокруг – не видит ли их кто-нибудь. Миша ласково потер его щеку, на которой радостно множились от весеннего солнца золотистые брызги веснушек, провел кончиком пальца вдоль горбинки на конопатом носу и подул на ресницы, заставляя Дженсена зажмуриться. – Что ты делаешь? – Любуюсь, – честно признался Миша и тотчас, бездумно, чтобы не успеть испугаться и пойти на попятный, предложил: – Пройдем сквозь Храм рука об руку, уйдем в мир? Дженсен замер, точь-в-точь как тогда, за столом, в самый первый день, и сердце Миши ледяной волной затопила паника: Дженсен не захочет, он не готов, он только-только ощутил себя нормальным, здоровым человеком, сбросил со своих плеч многолетний груз вины и ощущения ущербности, и быть может, чувства, которые он питает к своему другу, вовсе не те… – Шутишь? – с сомнением шепнул Дженсен. У Миши в горле встал горький колючий ком, и произнести что-либо не получалось, поэтому он просто мотнул головой. Дженсен, отшвырнув недочищенный котел, с довольным рычанием повалил Мишу на спину, довольно чувствительно припечатав спиной к ступенькам, тормоша, целуя, кусая шею… Миша взвыл, облегченно и счастливо: – Эй, полегче! Сейчас брат Марк выйдет и увидит, что мы делаем с его драгоценными котлами – глодать нам тогда сухие корки… – Это будет уже недолго, – фыркнул Дженсен. – И потом, разве перед тем, как войти в храм, не положено поститься? – Угу, – Миша извернулся и, просунув руку меж их телами, нащупал уже затвердевшее средоточие удовольствия своего друга. – А пока мы еще не постимся – пойдем в башню. – Среди бела дня? – удивился Дженсен. – За нами тут же пришлют отрока. – Отрок увидит четки на ручке двери и не войдет, – ухмыльнулся Миша. – Не устаю тебе повторять – как ты все-таки еще мало знаешь о нашей обители! – Эй, голуби! – окликнул сверху, из окна, голос брата Марка Шеппарда. – Котлы подождут вас ровно полчаса, и время уже пошло! …Иногда Мише казалось, что Дженсен умеет управлять временем – во всяком случае, когда они были вместе, оно бежало как-то иначе – иногда было мало ночи, а иной раз, вот как сейчас, неполный час растягивался на вечность. – Ангельское имя не возьму, – предупредил его Дженсен, едва восстановив сбитое дыхание. Миша, в истоме наслаждения твердо решивший уступить ему эту честь, даже слегка обиделся: – Это почему же? Дженсен приподнялся на локте и взглянул озадаченно: – Это же ты вытащил меня из ада… На порог Храма они ступили не как ведущий и ведомый, но как равные друг другу. – Нарекаю раба божьего Дженсена именем человеческим – Дин… – Нарекаю раба божьего Мишу именем ангельским – Кастиэль… И радостно взвилось под сводами Храма к Небесам пение хора, вновь славящего нерушимый союз мятежного ангела и грешного человека. * Одесную – по правую руку * В горних высях – на Небесах, в раю