А на теле твоем васильков голубая карта

Когда рождается ребенок, ты быстро привыкаешь просыпаться по ночам от любого шороха. Когда ему исполняется три, ты уже оставляешь его одного в детской и спишь всю ночь без просыпаний. Так же быстро как и привыкла, ты отвыкаешь от резких криков и градом катящихся слез. Именно поэтому, когда твоему маленькому мальчику стало плохо, ты не сразу прибежала его жалеть, просто не сразу поняла, что произошло. — Мааам, болит, — хриплый детский голос почти срывается от крика. Ему страшно, очень. Антон никогда не чувствовал ничего подобного. Маленькую руку сильно жжет в области запястья. Детское воображение уже услужливо нарисовало невиданных монстров, которые выползли из подземелий и впились острыми клыками в тонкое предплечье, прогрызая его до костей. Когда женщина наконец прибежала на плач, в темноте маленькой комнаты ей не было видно ничего, кроме очертаний маленькой фигуры мальчика, который сидел на коленках, крепко сжимая запястье правой руки. — Где болит? — мягкий шепот матери теплой волной проходит по телу, успокаивая. — Вот тут, — детское запястье почти утыкается ей в нос, показывая в темноте очертания чего-то на руке. Она сразу догадалась, что это значит, но все равно, когда трясущиеся руки включали ночник у кровати, она надеялась, что это просто укус или синяк, который появился после какого-нибудь страшного сна, когда ее сын сильно размахивал руками. При тусклом свете жёлтой лампочки стало ясно — надеяться больше не на что. Под воспалённой кожей рисовался пока ещё маленький василёк, который, казалось, пытался пробиться сквозь эпидермис и вырваться наружу с каплями ярко-алой крови, чтобы показать всю синь своих лепестков. От такого вида ей становится дурно: она буквально физически ощущает все те муки, которые сейчас испытывает ее ребенок. Хоть на ее руке давно цветет парная с отцом мальчика хризантема, она все ещё помнит боль первого цветения. Не сказать, что остальные пять ей давались легче, просто первый раз был особенно ярким. Все произошло, кажется, на уроке физики или химии в десятом классе. Руку резко начало жечь так, будто на нее разлили бутылек серной кислоты и сверху, в добавок, насыпали соль и растёрли. Бутон — это оказалась белая астра — тогда распустился быстро, только заживал потом неделю. Помазав обезболивающей мазью воспаленную кожу, и пообещав, что скоро все пройдет, она поцеловала сына в лоб и ушла к себе. На личном опыте женщина знала, что никакое обезболивающее не сможет успокоить тянущую боль, но ей было легче от мысли, что она хотя бы попыталась помочь своему маленькому ангелочку. В эту же ночь пьяный отец Арсения рассказывал мальчику про проклятье соулмейтов. Будучи слишком впечатлительным ребенком, он сразу же пошел на соседний участок к девочке, которую, он тогда думал, сильно любил. Арс правда надеялся вернуться домой с какой-нибудь ромашкой на запястье, чтобы ходить и рассказывать в школе, что он уже взрослый и нашел свою родственную душу, правда в то время он ещё не до конца понимал значение этих слов. Первое признание получилось смазанным и совсем несчастливым: тонкая рука осталась такой же чистой, как и до этого.

***

Антону шесть и его первый раз отправляют в лагерь. Антону шесть и он первый раз не спит всю ночь, корчась на продавленном матрасе от боли. На каждой руке с периодичностью в несколько минут расцветает все больше и больше васильков, не оставляя между собой пустого места. Красивым хаотичным узором они сплетаются между собой, касаются чужих лепестков своими и почти разрывают молочную кожу острыми листьями. Антону и самому хочется разорвать себе руки короткими ногтями, разгрызть их до костей, или просто отрубить себе предплечья, чтобы просто не испытывать этой режущей изнутри боли. Потому что уже невыносимо. Сочувственные взгляды новых друзей никак не помогают: кто-то до сих пор не знает, что за болезнь охватывает тонкие руки паренька, кто-то, уже услышав от родителей историю соулмейтов, завораживающе глядит на проявляющиеся под кожей очертания цветков, а кто-то, натянув пониже рукава пижамной кофты, украдкой смотрят на исцарапанные от бессилия предплечья. Никто из них не знает, как помочь, никто из них еще не знает, какого это — чувствовать, как вены разрывают маленькие росточки цветов, как пробиваясь сквозь капилляры сосудов, они добираются до кожи и буквально за пару секунд превращаются в полноценные цветки, которые под солнцем росли бы несколько дней. Наутро к первому цветку добавилось двенадцать новых: они заполнили все предплечья мальчика с внутренней стороны, а некоторые лепестки смогли пробиться через кожу и теперь кровоточили. Оставшуюся смену Антон проходил с забинтованными руками, которые ему каждый день обрабатывала заботливая медсестра. В эту ночь у Арсения был выпускной. В эту ночь у Арсения был первый пьяный секс, который ему подарила уже бывшая одноклассница. В эту ночь Арсений очень хотел стать хоть чьим-нибудь смыслом, поэтому каждый раз, когда в темноте видел лицо той сильно помятой девчонки, говорил о своих совсем не искренних чувствах и думал, что эта глупая пустота в сердце сможет заполниться пьяными серыми глазами. Увы, не сможет. Потому что это не его глаза, и не его человек. *** В семнадцать Антон переезжает в Питер на учебу. А через пару месяцев, сидя на автобусной остановке поздно вечером, он впервые видит, как люди умирают от любви. Рядом с ним стоял парень, на вид старше Антона на два-три года, и постоянно смотрел на часы, будто боясь опоздать куда-то. Автобус задерживался уже на десять минут, когда ему стало плохо. Согнувшись пополам, он держался одной рукой за столб и второй сжимал куртку в области груди, а когда частые вдохи резко прекратились, он упал, как хотелось думать, в обморок. Трясущимися пальцами Шастун вызвал скорую и, чтобы не терять драгоценное время, решил оказать первую помощь. Онемевшие от страха пальцы не сразу управились с молнией на тонкой куртке, что уж говорить о рубашке под ней. Когда вторая пуговица наотрез отказалась расстегиваться, Антон не выдержал и просто разорвал светлую ткань. На узкой груди две ленты белых цветков гортензии, начавшись от ключиц, встретились у сердца и, образовав тонкий рубец, пошли дальше, глубже. Пока Антон, как зачарованный, разглядывал пожелтевшие листочки, которые пробились через кожу, приехала скорая. Врачи крутились рядом с парнем, как мотыльки у лампы, только толку от этого не было. Они даже не пытались его спасти. Будто это так и надо. Будто они каждый день забирают с улиц молодых людей с неопределенным диагнозом. В протоколе только записали маленькой заметкой «эмбол-нородное тела в левой дуге аорты», и стали искать документы, чтобы указать данные. В нагрудном кармане лежал паспорт, ключи и чья-то фотография. Шаст даже не запоминал его имя, фамилию или домашний адрес, которые диктовал один медик другому, ему даже было неинтересно, что этот парень тоже из Воронежа и живет жил в соседнем доме, это все было неважно, потому что в память врезалась только дата рождения: 29.03.1989. Ему бы завтра исполнилось двадцать. Когда карета скорой помощи увозила ещё совсем юное, но уже всего лишь тело, на задворках сознания мелькнула мысль, что гортензия на языке цветов значит холодность и безразличие. Люди, оказывается, умирают не от любви, а от безразличия.

***

Васильки не распускались полгода. Антон уже привык просыпаться ночью от прошибающей боли, привык скручиваться во время пар от выжигающего ощущения цветения под кожей, привык чувствовать свою родственную душу пускай в таких болезненных, но все-таки проявлениях. Когда цветы добрались до середины плеч, они перестали расти. Первый месяц его это не сильно волновало, во второй он стал переживать, а на третий просмотрел все статьи на тему соулмейтов, и расспросил всех знакомых. Самое главное, что он узнал после долгих расспросов, это то, что при смерти родственной души цветки под кожей вянут и выходят наружу ошмётками, оставляя после себя шрамы. Один раз ему довелось видеть такие руки у профессора высшей математики на втором курсе. Тогда это показалось каким-то странным заболеванием, которое поражает только кожные покровы, но, как позже оказалось, оно поражает гораздо большее, чем просто верхний слой эпидермиса. Сейчас он знал одно: пока его васильки цветут, у него всегда остаётся шанс на встречу со своим человеком, со своей судьбой, у него всегда остаётся шанс на счастье. Люди, когда видели его руки, шарахались, как от прокаженного. Да, у них у всех на двух руках едва набиралось и десять цветков. Видимо, у одного Антона их было больше пятидесяти. Он до сих пор не мог понять, как человек, его человек, может так просто разбрасываться признаниями, как может вот так без всякого сочувствия мучить его тело не столько физически, сколько морально. Его это убивало. Убивало осознание того, что человек, который должен быть с тобой, который, черт возьми, предназначен тебе судьбой так легко признается чуть ли не каждую ночь в любви другим. И в какой-то момент Антону стало казаться, что его соул просто смеётся над ним, что он специально признается каждому встречному, чтобы скорей свести Шастуна в могилу. Только зачем? Так скорее бы поступил сам Антон, просто чтобы перестать смотреть на растущее внутри него цветы. Это же так просто: раз сто сказать другим, как ты их любишь и все — цветы завянут и боль вместе с ними. Но для него это непозволительно. Потому что ему не хочется быть причиной чьей-то боли. Потому что как бы плохо этот человек ему не делал, он не смеет делать также в ответ.

***

За восемнадцать лет он ни разу не распустил под чужой кожей цветок. Глупо говорить, что у Антона за всю жизнь не было отношений — они были, и не одни, просто так получалось, что девушки первыми решались признаться в своих чувствах. Они первыми и убегали, когда на руках Антона все также оставались голубые васильки. Вот после таких сцен Шаст и решил, что скажет «люблю» только тогда, когда будет уверен в человеке, когда будет ему полностью доверять, когда не сможет видеть жизни без него, когда будет точно знать, что любит. Антону восемнадцать и он уверен, что встретил такого человека. Первый раз они пересеклись на концерте любимой группы, а потом, через неделю примерно, он снова ее заметил в метро на конечной синей ветки. Карие глаза, россыпь мелких веснушек на румяных щеках и длинные рыжие волосы несомненно выделяли ее из толпы. Только Антон не заметил ничего из этого: в тот момент все искры огненно-рыжих волос разом померкли, когда ее полностью чистые руки поднялись над головой, размахивая в такт песни. Совпадение? Нет. Антон не верит в такие совпадения. Он никогда не встречал людей старше двенадцати с пустыми руками. Сам себе Шастун не признавался, но именно это стало главной причиной думать, что эта девушка — его. И только через месяц отношений Антон наконец решился в первый раз сказать кому-то «люблю».

***

Арсению двадцать шесть и он чувствует себя бракованным. Арсению двадцать шесть и у всех кого он знает руки забиты самыми разными растениями. У всех, кроме него. Когда ему исполнилось двадцать три, он перестал ждать весточек от своего человека, и решил сам его найти. План был прост и по-детскому наивен: признаваться каждый раз, когда тебе понравится человек, даже если ничего не чувствуешь, даже если это парень, даже если незнакомый. Он искренне верил, что однажды это сработает. В двадцать четыре он понял: не сработает. А ещё он понял, что судьба решила над ним посмеяться и оставить его без соулмейта. Ну или просто он умер ещё до того, как Арс родился. Потому что не бывает такого, чтобы в двадцать четыре не иметь ни одного цветка. А через год для Арсения слово «люблю» стало таким же привычным, как «спасибо» или «пожалуйста». Он уже не вкладывал в него тот смысл, которое оно должно нести собой изначально. Если у него нет соулмейта, то нет и причин хранить эти слова для него. Когда у последнего из его друзей расцветает парный цветок, в этот раз роза, Арсений сдается. Просто опускает руки и перестает надеяться на чудо. Перестает даже пытаться найти свою судьбу, перестает говорить эти давно ставшие бессмысленными слова и просто уходит с головой в творчество, забывая о том, что он какой-то не такой, сломанный. У него остаётся неделя до его первой премьеры в Питере, поэтому практически все свое время он проводит на репетициях, зачастую оставаясь в театре на ночь. Ночи в подсобке холодные, поэтому ему приходится спать под несколькими шинелями и сюртуками, просыпаясь каждый раз когда один из них спадает, а такое случается раз пять за ночь. Поэтому очень часто после таких ночей он чувствует себя абсолютно раздавленным. Но несмотря на это, он все равно не едет домой после утомительных многочасовых репетиций. Потому что там пусто, потому что его там никто не ждёт. Сцена давно заменила ему дом. Там были и люди, с которыми ему нравилось проводить время, и самые разнообразные роли, которые заставляли его становится другим человеком, проживать иные жизни и погружаться в чужие проблемы, забывая о своих. У него получалось играть абсолютно все: начиная от Раскольникова, который убивает старуху, и заканчивая этой же старухой. Ему было легко показывать все: испуг, радость, зависть, гордость, злость, заботу, возбуждение, раскаяние, да все, что угодно. Все, кроме влюбленности или, не дай бог, любви. У него каждый раз просто ступор, просто онемение всего тела, потому что не может он сыграть то, чего никогда не испытывал. Вот ему постоянно твердят: Попов, ты — актер! Ты должен уметь играть все, что тебе говорят. А Арсений уже не спорит. Сложно объяснить режиссеру, что, так же как и он не может заговорить на испанском, Попов не может показать любовь. Потому что не умеет. Потому что не знает, как это. Второй час ночи, а сон все не идёт. Завтра должен быть самый сложный день: генеральная репетиция и плюс к этому весь день он будет отрабатывать с партнёршей сцену признания в любви. Это единственная сцена, которая у него получалась, мягко говоря, не очень. Особенно учитывая то, что в ней он признается один. Всегда легче отвечать даже на поставленные чувства, чем показывать их первым. Он только заснул, когда его начинает скручивать от резкой боли в запястье. Спросонья кажется, что рука просто затекла от неудобной позы или что он ударил ею рядом стоящий сучковатый торшер, только вот ощущения совсем иные. Она не ноет, не щипит, не гудит, как при отёке, она просто горит огнем, растягивая кожу чем-то изнутри. Эти совсем новые ощущения заставляют подскочить Арсения с нагретого кресла и судорожно хвататься за тот же торшер, ища выключатель. Первые секунды он тупо пялится на свое предплечье неверящим взглядом. До него не доходит, что это правда цветок, что это не сон, что вот сейчас действительно под кожей расцветает то, чего он ждал последние лет пятнадцать. Он завороженно смотрит как распускается его первый бутон, когда вторую руку простреливает точно так же. Арсений стоит ночью в пустой подсобке театра и, несмотря на адскую боль, с тупой улыбкой рассматривает свои руки: он правда потерял все надежды увидеть под своей кожей хоть один цветок, а тут сразу два. По очертаниям крупных бледно-жёлтых под кожей лепестков стало ясно, что это тюльпаны. Для Арсения тюльпаны — это символ весны, начала чего-то светлого и нового, и он надеется, что тюльпаны на его руках тоже станут началом чего-то светлого в его жизни. ***  — Солнце давно в зените, а ты все ещё спишь, — звонкий голос Димки отражался от залитых ярким светом окон и пробирался внутрь кокона из одеял.  — Какого черта? — из-под подушки появляется сильно растрепанная макушка русых волос. — Ты как сюда попал?  — Так ты ж не закрываешься. Дурацкая привычка, оставшаяся со времён жизни в Воронеже. Кстати в свое время это была главная причина маминых люлей. Димино лицо было очень похоже на мамино в такие моменты, только он не собирался его учить. Дима вообще никогда его не ругал, хотя было за что. В маленькой однокомнатной квартире творился полнейший ужас: на полу кое-где разлитыми валялись бутылки из-под пива и других алкогольных напитков, на подоконнике уже не вмещаясь в пепельницу были разбросаны бычки, грязная одежда была рядом с бутылками, а сантиметровый слой пыли покрывал все поверхности.  — Ты когда из дома выходил в последний раз? — скрестив руки на груди, он смотрел на Антона подозрительным взглядом.  — Вчера, — глаза не до конца смогли открыться от яркого света, поэтому он щурился, смотря на друга, как на Христа, — за сигаретами, — он даже потряс перед ним пустой пачкой.  — Понятно. — Дима физически не мог стоять в таком беспорядке, поэтому, открыв окно, он начал собирать пустые бутылки в пакет, который валялся там же. — Хватит страдать, подумаешь, девушка у него не истинной оказалась, ужас! Не первая, не последняя, ты же знаешь.  — Вообще-то первая, первая в смысле признания, — быстро добавляет Антон, заметив вопросительный взгляд из-под очков.  — Тем более, — Позов подходит к кровати и подозрительно косит на полупустую бутылку водки. — И вообще ты уже третьи сутки дома сидишь, не общаешься ни с кем, на пары не ходишь, ешь вон одну дрянь какую-то, так нельзя, Антон.  — Льзя, — слишком холодный после проветривания воздух заставляет Шаста съежиться, когда он, полуголый, выбегает из спальни, чтобы догнать Диму. Пока Антон слепыми глазами смотрел в окно, Дима успел забрать ту бутылку и уже пошел на кухню, выливать в раковину содержимое.  — Не надо, — он успевает перехватить чужое запястье до того, как парень переворачивает бутылку.  — Надо, Антон, на… — он обрывается на полуслове, когда, обернувшись, видит руки Шастуна. — Это откуда?  — Оттуда, — он демонстративно закатывает глаза. — Дня три назад появились. До сих пор болят, сволочи. Все рукава парня были забиты васильками. Последний раз Дима их видел, когда они были только по локоть, а сейчас они дошли до ключиц, заполнив все плечи. Верхняя их половина была ещё воспалена, а маленькие засохшие капельки крови мелькали в нескольких местах, создавая яркий контраст с синими лепестками.  — Ладно, черт с этим, — он поворачивается спиной к парню, и быстро вывернув руку, выливает алкоголь. — Пошли лучше вечером в театр, — поставив пустую бутылку, он роется в заднем кармане джинс, выуживая оттуда два прямоугольника глянцевой бумаги, — я как раз и билеты уже взял.  — Не хочу, — он отворачивается от парня, складывая руки на груди.  — Надо.  — Но…  — Не спорь. И Антон сдается:  — Что хоть показывают? Довольно улыбаясь, Дима разворачивает билеты лицевой стороной к Антону, зачитывая:  — Отцы и дети. Там новые актеры, кстати. Говорят, спектакль просто огонь.  — Хорошо, ладно, пойду, — Шаст, намученный горьким опытом, знает, что спорить бесполезно. — Где и во сколько?  — В смысле где? У тебя театр напротив дома, если ты забыл, — он забирает полный мусора мешок, и уже почти в прихожей добавляет: — В восемь, я зайду за тобой в половину, будь готов и приведи тут, пожалуйста, порядок, а то скоро совсем мусором заростешь.  — Иди уже, — он даже подходит к двери, чтобы вытолкать слишком назойливого порой друга, — сам как-нибудь разберусь.  — До вечера. Только я тебя прошу: не забудь, — последние слова донеслись уже из-за двери. На самом деле, для Антона стало новостью, что он живёт напротив театра. Здание, которое было видно из его окон, было достаточно большим, но он никогда и подумать не мог, что это театр. Во всех комнатах, в которых он когда-либо жил, всегда были завешены окна. Его раздражал яркий солнечный свет по утрам, который настойчиво бил в глаза, а зимой, когда за ночь наметает снега по колено, белизна буквально ослепляла. А сейчас, весной, за отвешенными окнами видна одна только грязь, которая, смешавшись с талым снегом, ухудшала и без того подавленное состояние. В общем, шторы в его квартире всегда были завешены. И только Дима, каждый раз, заваливаясь к нему без приглашения, открывал их полностью, впуская в темные комнаты солнечный свет. Антона это бесило неимоверно, но против Димы он был бессилен. Поэтому сейчас, сидя на подоконнике и докуривая очередную сигарету, он смотрел на соседнее здание и не понимал, почему столько месяцев он упорно не замечал в нем театра. Ведь, действительно, внешняя архитектура, сильно отличавшаяся от потрёпанных пятиэтажек вокруг, и вечные фотосессии рядом с ним должны были подтолкнуть его к мысли, что это не просто нежилое здание, а что-то большее. Но это же Питер, тут везде какие-то старые дома с наверняка интересной историей, поэтому неудивительно, что он открыл для себя театр напротив дома только сейчас. А тем временем как-то подозрительно стемнело и новенькая пачка сигарет почти опустела. За всем этим разглядыванием доселе невиданного здания, он не заметил как наступила половина восьмого.  — Черт, — он быстро тушит последнюю сигарету о раму, заметив в окно знакомую фигуру, и, натягивая джинсы, пытается отыскать в полупустом шкафу рубашку — театр, как никак. Не застегнув до конца рубашку, он выскакивает из квартиры, как обычно не закрыв, и пулей летит вниз, сталкиваясь с Димой на лестничном пролете. Окинув Антона нечитаемым взглядом, он развернулся и ровно пошел вниз, давая Шасту время привести себя в порядок. До первого звонка они успели поесть шаурмы в переходе, взять буклет предстоящего спектакля, который просмотрел только Дима, и занять нужные места. Народу в зале было много, все места были заняты и Антону оставалось только удивляться тому, что его друг смог взять билеты на первый ряд. Сам Дима на вопросы не отвечал, сохраняя какую-то интригу.  — Вот за это я тебя и люблю, Дим, — он говорил шепотом, чтобы его мог слышать только он, — вот знаешь, как бы хуево мне ни было, ты всегда рядом, ты всегда поддержишь и поможешь, вот просто спасибо тебе, правда спасибо.  — Ты чего такое говоришь? — он почти шипит.  — Что говорю? Что люблю тебя? Так это правда. Просто знай Дим, что я люблю тебя, пиздец как люблю. Антону в этот момент стало просто необходимым сказать это самому близкому человеку. Просто потому что сегодня, когда он ушел, распустился ещё один цветок, уже под ключицей. И Шастун просто не знает, успеет ли он сказать эти слова Диме ещё когда-нибудь. У Арсения остаётся два звонка до выхода на сцену, когда на руках, сразу в трёх местах, начинают пробиваться ростки. Если это месть, то вполне заслуженная. Правда, он думал, что после той ночи в театре, новые цветы появятся не скоро, но у его родственной души, видимо, другие планы. Он смотрел, как под кожей распускались тюльпаны, и не понимал, почему они не пробиваются наружу. То есть, по многочисленным книжкам, он знал про соулмейтов все, что можно и что нельзя тоже. Но ему до сих пор было странным то, что они, распустившись, остаются под кожей, а не рвутся через нее. Он знает, через минуту они вырастут до нужного размера и боль хоть немного, но утихнет. А пока он просто сидит на коленях за кулисами и сжимает до синяков свои же руки, рассматривая, как его тюльпаны растягивают кожу и становятся рельефными бугорками на предплечьях. Только один из трёх цветков ни через минуту, ни через две не прекращает расти. Его лепестки уже прорывают тонкую кожу, оставляя на белой рубашке кровавые разводы. До начала спектакля остаётся пять минут, и Арсений, вместо того, чтобы готовится, бегает по гримёрке, ища аптечку. На скорую руку, он перевязывает бинтом запястье и, натянув пониже сюртук, выходит на сцену. Последние люстры перестают гореть, оставляя вместо себя несколько мощных тёмно-синих прожекторов. Весь зал замолкает, обращая все внимание на сцену, когда две мужских фигуры появляются на ней. Антон читал Тургенева ещё в школе, поэтому узнать в этих актерах Аркадия и Базарова не составило труда. Диалог начинал Аркадий, поэтому, все время пока он говорил, прожектора указывали только на него, освещая худую фигуру. А потом с другого конца сцены послышался глубокий мужской голос, что-то говоря в ответ, но Шастун уже не слышал, что. Мужчина лет двадцати пяти притягивал все внимание, как магнит: тёмно-серый сюртук сидел на спортивной фигуре, как влитой, холодное выражение лица, присущее его роли, подчёркивало слишком аристократичные черты лица, но в контраст к ним шли невозможно голубые глаза, казавшиеся при синем освещении ещё ярче. Антон уже не мог отвести взгляд от артиста, смотря на него, как зачарованный, отходя только тогда, когда он уходил за кулисы. Сцены без его участия казались скучными, и Шаст без интереса наблюдал за развитием сюжетной линии Кати и Аркадия, но стоило появиться Базарову, Антон мгновенно пропадал в этих глазах, цвета проявляющихся под его кожей лепестков. На сцене остались только он и актриса, играющая Одинцову. Мужчина стоял спиной, поэтому Антон мог только слышать:  — Так знайте же, что я люблю вас глупо, безумно… А потом в ушах загудело, зашумело, перед глазами на секунду появилась темная пелена, а на груди загорелся кругляшик нового цветка. Он бы, наверное, перестал следить за сценой, если бы в этот момент актер не развернулся к нему лицом, на миг пересекая взгляды. Сердце, кажется, перестало перекачивать кровь в этот момент, а ноги, он уверен, подкосились, и он упал бы, если бы под ним не было сиденья. Когда все актеры вышли на поклон, Антон отбил себе все ладони массивными кольцами, аплодируя, он все также не отводил глаз он молодого мужчины в темном сюртуке, теряясь, когда он украдкой кидал на него взгляд. Сразу после окончания Антон забрал у Димы буклет и уже дома стал изучать. Под фотографией со сцены признания значились два имени: Елизавета Скрябина и Арсений Попов. Быстро забив в Инстаграмме последнее, ему выдало больше тысячи результатов, но добавив одно ёмкое «актер», первая же страница оказалась нужной. Он ничего не имеет против чёрно-белых фотографий, но конкретно сейчас хотелось видеть эти глаза голубыми, а не серыми под обесцвечивающим фильтром. Нажав кнопку «подписаться» и поставив уведомления на все, что можно, он полез в остальные соц. сети делать тоже самое. Антон впервые в жизни не спал всю ночь, разглядывая чужие фотки и смотря записи некоторых спектаклей или отдельных сцен. А уже следующим утром мягкий голос с экрана оповещал о вечернем выступлении и призывал скорее покупать билеты. Антон, взяв только кошелек, побежал в театр, надеясь, что осталось хоть одно местечко на первом ряду. Оно и осталось, причем действительно только одно, причем то же, на котором он сидел вчера. Взяв билет и спросив у работников, когда будут ближайшие спектакли с нужным ему актером, он пошел домой убираться. Его комната действительно в последнее время превратилась в свалку, поэтому, чтобы как-то полезно скоротать время до вечера, он решил провести генеральную уборку. Это помогло, и, по ощущениям через час, он уже стоял перед высокими дверьми театра. Когда наступила сцена с Одинцовой, Антон, затаив дыхание, слушал каждый звук. «Люблю» и грудь снова обжигает новым цветком. «Люблю» и Антон не верит. «Люблю» и он жадно хватает каждую черточку лица своего мучителя. «Люблю» и он влюбляется, впервые. *** Шастун ходит на все выступления, которые рекламирует Арсений в историях, он лайкает все его фотки, и аплодирует все так же громко только одному актёру. Он, как мазохист, сидит и смотрит на сцену, каждый раз ожидая новой вспышки боли под кожей. И, как мазохист, сидит довольный после полученной дозы физических мучений. За апрель было сыграно семь спектаклей, за апрель на теле Антона появилось семь васильков. И хоть он давно все понял, но даже просто написать Арсу он не решался. Ему было страшно. А вдруг у него давно есть девушка, и он счастлив в отношениях? А вдруг он вообще не верит в соулмейтов? А вдруг он гомофоб, и ему станет противно от мысли что его родственная душа — парень? Он решил даже не пытаться. Просто видеть эти глаза несколько раз в неделю ему было достаточно. Ему было достаточно тех уже более частых и смелых взглядов в его сторону. Ему было достаточно того, что во время поклона эти васильковые глаза смотрели только на него.

***

Не заметить высокого парня на тринадцатом месте первого ряда было невозможно. Он приходил на каждое выступление, неизменно садился на одно и то же место и уходил из зала самым последним. Когда была возможность, Арсений кидал незаметные, как ему казалось, взгляды, чтобы проверить, куда тот смотрит, и всегда видел одно — зелёные глаза смотрели в упор. Раз: Арсений встречается с ним глазами. Два: губы паренька расцветают в глупой улыбке. Три: Арсений влюбляется. «Его улыбка светит ярче солнца», — единственная мысль в голове Арса последний месяц. Сегодня решили немного поменять пару сцен. С каждым спектаклем сцены с признанием получались все лучше — искренней, поэтому сейчас Арсений стоял лицом к залу, и на развороте произносил заученную фразу:  — Я люблю вас глупо, безумно — говорит уже смотря в глаза актрисе, но боковым зрением замечает, как паренёк с тринадцатого места скручивается, прижимая завешенную браслетами руку к груди. Уже через минуту зелёные глаза снова смеются, наблюдая за Арсением. Сегодня Арс переодевается быстрее всех и еле успевает перехватить мальчишку у выхода.  — Привет, я Арсений, — он только шире улыбается, заметив ошарашенный взгляд напротив, — ну, актер из театра, — и протягивает ладонь.  — А, да, я узнал, — быстро хватается за него холодными пальцами, — Антон, очень приятно.  — Ага, и мне. Они проговорили весь вечер и часть ночи. Оторваться друг от друга было просто невозможно, поэтому, когда Арс проводил Антона, они договорились встретиться завтра. Так было каждый день. Каждый день Арс, стоя у подъезда Шаста не мог налюбоваться этим молодым человеком. Каждый день Антон, утопая в синем бархате глаз напротив, предлагал зайти на чай, но тот из раза в раз отказывался, и назначая время завтрашней встречи, уходил. А во вторник они попали под первый весенний ливень. Не долго думая, Антон утащил Попова к себе сушиться и пить горячий чай. Пока кипел чайник Шаст достал ему сухие вещи, а сам пошел в ванну вешать мокрые.  — Антош, а где у тебя чай? — Арсений уже хозяйничал на кухне, пока Антон сушил полотенцем волосы.  — В верхнем ящичке, на второй полке. Только после того, как он повесил мокрые вещи на батарею, Шаст понял, что Арсу он додумался дать сухую одежду, а взять себе — нет. Но деваться было некуда, потому что кухня у него была проходная. Кое-как прикрыв плечи полотенцем, он хотел незаметно прошмыгнуть за спиной мужчины, и добраться до шкафа незамеченным. Зря старался. Арс и без того караулил взглядом дверь в ванную, поэтому, как только она открылась, он уже во все глаза рассматривал вышедшего парня. Волосы темными от воды прядями прилипали ко лбу, а босые ноги, с которых ещё текло, шлепали по холодному полу, оставляя влажную дорожку следов. Как бы Антон ни пытался прикрыться, голубые глаза все равно заметили две дорожки подкожных цветов, которые уже встретились в районе сердца. Секунда — и Антон уже в комнате переодеватся. Секунда — и Арсений понимает, что знает только одного человека, который смог бы распустить столько цветов под чужой кожей. А ещё понимает, что с таким букетом не живут. Васильки, а по всей видимости это были они, добрались до сердца и, скорее всего, ещё один бутон он не переживет. От этой мысли в голове что-то щёлкнуло и через мгновенье он уже стоял перед Антоном, собираясь с силами.  — Антон, я… — тяжело, почему так, сука, тяжело. Раньше эти слова слетали с губ так же легко, как приветствие, а сейчас, — я хотел сказать…  — Телефон.  — Что?  — У тебя телефон звонит.  — А, да… — с кухни действительно доносилась привычная айфоновскага мелодия, — я сейчас. Из трубки грубый голос режиссера сообщал о высоких умственных способностях Арсения, а ещё угрожал ему увольнением, если он сейчас же не явится в театр на репетицию.  — Чёрт, — уже минут пятнадцать он должен был скакать на сцене, репетируя новый спектакль. — Антош, я скоро, если что — звони, — он не знал зачем это сказал, но так было спокойнее.  — Попов! Ты что себе позволяешь?! Ты хоть в курсе, что репетиция уже полчаса в разгаре? — тут можно было бы поспорить, но Арсений не стал, — Ты хоть текст выучил?  — Выучил.  — Тогда марш на сцену. Там Ростова уже заждалась своего Болконского. Перед тем как все-таки Ростова вышла на сцену, два часа репетировали сцену, как Болконский просит ее руки у матери.  — Все, давай, ты на сцене, а ты, Лиза, как только видишь, что он садится, выбегаешь и ждёшь пока он скажет, и только после этого подходишь к нему, понятно?  — Понятно, — два голоса в унисон отвечают.  — Начинаем. Как только на сцене появляется актриса, у Арсения слова застревают в горле:  — Я… вы мне понравились с той минуты, как увидал вас, — нет, он помнил текст полностью, но сейчас просто не мог сказать ровно так же, как было у Толстого.  — Попов! Это что за самодеятельность?! По тексту читай!  — Не могу, — голос звучит глухо, но в пустом помещении слышен очень ясно.  — Что значит не могу? Язык отсох или что? По тексту читай, или, я клянусь, вылетишь отсюда, как пробка из шампанского.  — Не могу, — уже сквозь зубы почти шипит, — мне уже пора.  — Никуда ты не пойдешь, пока не вымучаешь эту сцену. У тебя контракт, если ты забыл. Так что будь добр выполнять все, что там прописано. А если не будешь — плати неустойку. Ещё раз, — последнее было сказано всем, поэтому через секунду все уже стояли на позициях.  — Я… я полюбил вас с той минуты, как увидал вас, — безнадежно резко, как вниз с обрыва звучат эти слова. — Могу ли я надеяться? — он уже не слышит, что отвечает его партнёрша, слышит только приглушённую мелодию телефона  — Ой все, все, Попов, свободен. Иди уже. Чтобы завтра в три был как штык, понял?  — Понял, — отвечал уже на улице, шепотом, перебегая дорогу. На главном экране один пропущенный: Антон 2 мин. назад. Второй этаж, дверь слева — не заперта. Узкая прихожая и сразу за ней кровать. Он лежит рядом на боку, закинув голову. Все так же без футболки, с полотенцем в руках, но сейчас узкая грудь не поднимается. Пульса нет ни на шее, ни на запястье.  — Блять, — он читал про такое, но никогда не сталкивался вживую: цветы всегда росли вверх, питаясь кровью, и самый последний цветок должен расцвести в месте, где её больше всего — в сердце — забивая собой артерию, препятствуя ее дальнейшему движению. — Антош, ты слышишь, — нет реакции, — Антон, — пару ударов по щекам — ничего, кожа бледнеет, а руки кажутся ещё холодней чем обычно. Взгляд невольно падает на свои руки: тюльпаны под кожей совсем потихоньку стали съеживаться — вянуть.  — Блять, — Арсений обычно не матерится, но сейчас ничего другого не остаётся. Закрыв глаза и молясь про себя, он, надеясь на чудо, выдает: — Антон, я люблю тебя, слышишь? Аккуратно открыв один глаз, выдыхает: васильки, начиная с груди, один за другим, уменьшаясь, исчезают под кожей, не оставляя после себя следов. Только дыхания все равно нет и пульс все так же на нуле. Только зелёные огни глаз все такие же потухшие. Только губы, которые, улыбаясь, сводили его каждый раз с ума, сейчас были синюшные и так некрасиво искривлены. Арсений не может сделать вдоха, кажется, что сейчас этот маленький цветок вырос в его сердце тоже, перекрывая всю кровь. Кажется, что, если эти глаза не взглянут на него ещё раз, он просто задохнётся. Просто закончится тут же, рядом, потому что уже не кажется - он знает, что без этой чертовой улыбки, без этих всегда весёлых глаз, без этих рук, сплошь увешанных холодными побрякушками, он не сможет. Как человек не сможет без воздуха, так и он не сможет без него. Потому что сам не заметил, как стал дышать этим парнем. Не заметил, как перед выступлениями первым делом стал заглядывать в зал, только чтобы проверить одно место на первом ряду, не заметил, как стал слышать в огромном зале хлопки только одних рук. Не заметил, как начал просыпаться по утрам, только чтобы вечером вновь встретиться только с ним одним. Не заметил, как снова стал жить только из-за него. В голове было пусто, и только последний лучик надежды упорно твердил, как мантру: "Если под кожей все цветы ушли, значит и тот единственный, который забивал артерию - тоже". И только поэтому он сейчас пытается, только поэтому не сдается, только поэтому не ждёт дурацкую скорую, а вспоминая все то, что ещё в школе говорили на медподготовке, берет себя в дрожащие руки и делает всё возможное. Биологическая смерть наступает после семи минут клинической. Во время клинической человека ещё можно спасти, но после — все, конец. В голове будто чей-то голос диктует: перевернуть на спину, подложить под голову что-нибудь мягкое, ноги закинуть выше. Левую руку на грудь, большим пальцем к лицу пострадавшего, а сверху правую, и давить со всей силы. Тридцать нажатий — два выдоха в рот, чередовать. У него оставалось минуты три, не больше. Он давил так сильно, как только мог, с каждым нажатием опасаясь, что худая грудь просто не выдержит такого напора и сломается. Где-то через секунд тридцать появляется пульс. А спустя несколько повторов первый судорожный вдох слышится рядом с его ухом. Через минут десять Антон полностью приходит в себя, не до конца понимая, куда делись его цветы. Сначала он испугался за Арса, но сразу успокоился заметив на правом запястье белую фиалку, которая нисколько не болела, а наоборот вызывала теплые волны по телу.  — Очнулся?  — Угу, — голос был ещё слабый, но Арсений прекрасно слышал тихое: — я люблю тебя. Тюльпаны ушли совсем незаметно, оставляя вместо себя одну фиалку на запястье.  — Белая. Знаешь, что значит?  — Знаю.  — Попробуем?  — Конечно.