Поговори со мной

      Она не разбирает дороги, когда начинается ливень: Ванда только крепче сжимает дрожащими пальцами чертов руль и летит. Летит по мокрому скользкому асфальту цвета непрописанной тоски куда-то вниз, в самые тартарары. Ей бы снизить скорость до жалких пятнадцати миль в час, — в такое-то ненастье превышать ее хоть на единицу опасно — но она с остервенелой злостью вдавливает педаль газа и выворачивает руль, едва ли не со спрятанной проводкой отрывая его. Машину заносит, и на губах Ванды замирает полувздох: она уже видит, как авто, украденное из гаража недавно совсем выстроенной на деньги вездесущего Тони Старка базы, под покровом черничной густой ночи, пропитанной октябрьским холодом, будто замирает, а она словно ударяется головой о руль, теряя ниточки-связки с опостылевшей реальностью.       Но ей вновь только мерещится.       Ванда жива, а колеса все так же надрывно, но исправно крутятся и несут «Ауди» вперед, в тьму неизведанной преисподней — туда, куда Ведьме и дорога. Максимофф смотрит на то, как разбиваются о прозрачное стекло косые дождевые линии, и ей хочется побежать навстречу беспросветному ночному ливню и в нем же раствориться: стать бездушной природой, что создала когда-то человеческую жизнь такой ненавистно хрупкой. Ванда хочет мир менять, но меняет только отметку скорости на спидометре, выжимая максимум возможного из автомобиля из любимой коллекции Старка. Он убьет ее непременно, когда она вернется из своего внепланового путешествия в тотальное никуда. Если она вернется. Девушка моргает, — хлопает пушистыми ресницами, когда чувствует резь в глазах — и по щеке вниз ползет горячая слеза, которая стремительно очерчивает бледную кожу ее лица и падает на колени, обтянутые легкой тканью домашних штанов: выскакивая из убежища Мстителей, Ванда совершенно забывает о том, что теоретически она может замерзнуть. Не накидывая даже куртки поверх вздрагивающих плеч, что закрыты только тонким льном бесцветной рубашки, девушка садится в автомобиль и молниеносно припечатывает палец к сенсору, нехитрым движением заводя мотор. Ей тошно, ей больно и тесно в стенах нового — она смеется сухо, устало и надрывно — дома, и потому Максимофф, не задумываясь, на одном только фатальном порыве сбегает оттуда под покровом осенней ночи.       Первое время она честно пытается смириться со своим новым положением: ее никто не гонит, ее ценят и с мнением ее считаются. Стив Роджерс тепло ей улыбается, как вездесущее божество с церковных алтарей, Наташа подбадривает на тренировках, Сэм шутит иногда, кажется — Ванда не уверена, что хочет задумываться над его шутками или же смеяться над ними, а Вижн о чем-то постоянно безрадостно повторяет и отчего-то проводит с ней много времени. Мотивы андроида ей тоже безразличны, в общем, но что-то внутри нее упорно твердит, что виноват чертов камень, что связал их, погубив до того десятки жизней людских — простых, мимолетно-стремительных, и одну жизнь его — возвышенно-уникальную, почти что божественную.       Ванда опускает взгляд и коротко вздыхает, глотая истерику, что сдавливает тисками ее тонкую, почти что лебединую шею. На часах времени — без четверти два, на календаре — двенадцатое октября, и дата эта вырезает ржавым ножом по живому приговор. Ванда отчетливо видит ее на своей пока еще теоретической могиле и принимает на веру собственный довод о том, что число это обязано значиться днем ее смерти. В двенадцати много личной магии, много любви и боли — ей нужно умереть в этот день, чтобы быть с ним. Чувство, рождающееся у нее между клеткой ребер, нарастает и лопается, заливая кровью ее легкие, мешая дышать ровно и правильно. Такая извращенная любовь, смешанная с непримиримой скорбью и горечью вечного одиночества мешает жить ее изломанному телу — Ванда умерла еще в Заковии под градом пуль, так зачем же мучить бездушную оболочку с чертами ее лица?       Ванда слышит, как усиливается ливень, и едет ему навстречу, сбрасывая с себя оковы жизни. Пьетро нет рядом, Пьетро умер, повторяет она и кричит так громко, что горло начинает саднить. Это невроз, если не прогрессирующая шизофрения — Ванда Максимофф знает это, но поддается тьме, что заполняет весь ее полувоспаленный разум, подчиняясь неизведанному желанию умереть. Ванде всю жизнь казалось, что она сильнее смерти, но все это время брат был рядом. Человек, который воистину сильнее смерти, решает Ванда, и смаргивает со слезами образ его насквозь простреленного тела. Она — слабая девочка, она не может быть Мстителем, раз не может спасти саму себя, и потому пусть заберет ее, дефектную, судьба, расчерченная асфальтированными дорогами, по которым мчится в неизвестность ночи «Ауди» Старка. Ее некому остановить, отныне и впредь она либо одна против всего мира, либо в относительной близости к брату — единственному в мире человеку, кто смотрит на нее… Да просто — смотрит и видит что-то, помимо уставшего лица и детской капризной злости в серо-зеленых глазах. Ванда ударяет запястьем по рулю и видит, как стрелка спидометра замирает на максимальной отметке. Невдалеке загораются фары, внутри салона вспыхивают алым руки Ведьмы и закрываются ее уставшие глаза.

***

      Ванда думает, что умерла, пока глубокая вакуумная пустота вокруг вдруг не приобретает звуки — протяжные, раздражающие до скрежета зубов. Писк вокруг похож на звук назойливого будильника, который ей каждый вечер приходиться выставлять на нужное время пробуждения, чтобы вдруг не проспать тренировку. Максимофф не задумывается, отчего она спешит в тренировочный зал, но каждый раз едва ли не бегом пересекает его порог, тут же становясь в боевую позицию. Удар за ударом, она крошит в пыль все, что представляет собой фиктивную опасность, бьет по матам, муляжам и инновационным проекциям нападающих врагов. А еще по нервам Наташи и Стива, которые, ни дать, ни взять, как семейная пара, пытаются усмирить особо буйную да недовольную дочь. Ванда, выслушивая мягкие наставления Капитана Америки, степенно кивает и признает свои ошибки, а мыслями кричит, взывает, молит о помощи несуществующее отныне в мире божество с синими глазами и светлым серебром мягких волос. Пьетро, забери-вытащи-убей — но он не слышит, он глух.       Глух он к ее душевным стенаниям и сейчас, когда Ванда и слова произнести не в силах: губы ее не шевелятся, легкие удивительно спокойны — не работают словно вовсе, а язык, касаясь десен, чувствует что-то горьковатое. Ванде не требуется много времени, чтобы распознать вкус крови и принять стойкую, ненавистную неотвратимость: тело ее искалечено, но живо. Девушка хочет закричать от боли — не от физической, конечно, ее-то усмиряют миллилитры прозрачных жидкостей из капельниц, что она видит, когда размыкает веки. Ванда моргает, и от яркого света, что режет уставшие глаза, в уголках собираются слезы: Максимофф плакать никак уж не хочет, потому что знает, что соль разъест раны на изорванной коже, а еще ей, кажется, мешает маска, плотно прилегающая к лицу. Ванда не понимает, что творится вокруг, когда до ее ушей вдруг долетают отзвуки неизвестно откуда вырожденной музыки — веет восьмидесятыми, старой Америкой и красными губными помадами по воскресеньям, но никак не больничными холодом и безразличием. Она фокусирует взгляд на фигурах, что вдруг склоняются над ней, как вестники скорой смерти.       — Очнулась, — неверяще шепчет женский голос испуганно и обескураженно. Ванда моргает и ощущает вдруг отголоски далекой боли.       — Увеличь дозу кетамина, — спокойно отвечает мужчина, и его фигура расплывается. Ванда хочет противиться происходящему, хочет просить не бороться за ее жизнь вовсе, но не открывает и рта, а через несколько бесконечных секунд закрывает глаза…       …И просыпается вновь, к собственному неприятию и болезненному отвращению. Вокруг нее вихрем летает медсестра и кропотливо над чем-то трудится, но Ванде и дела нет. Она ощущает только то, что тяжесть больничных оков не имеет отныне смысла. А еще она чувствует, что жива. Осознание это приходит с болью в каждой клеточке тела и того, что осталось от души. Ей бы кричать от негодования — ну кто просил ее спасать? Однако вот, она жива, она дышит, и дальше ей влачить за собой бремя жизни.       Время в больнице течет по-другому, конечно, но так же тошнотворно медленно: персонал ежечасно проверяет неслучившуюся самоубийцу, к ней приходит-прилетает Стив, взволнованный и донельзя перепуганный; передает привет голосовым недовольным сообщением Тони; заявляется Романофф и что-то невнятное рассказывает — Ванда не слушает, отворачиваясь; вваливается Сэм с пожеланиями скорейшего выздоровления и с глупыми шутками. А еще периодически заходит доктор Стивен Стрэндж, который и провел операцию днями ранее, вплывая в палату так, как древнегреческий бог врачевания мог являться спасенным людям.       — У Вас, мисс Максимофф, поразительный мозг, — сообщает он однажды Ванде, рассматривая снимки, когда Ведьма уже начинает восстанавливаться: она даже позволяет себе говорить с некоторыми посетителями ее оплота одиночества, пропахшего медицинским спиртом и стерилизатором воздуха, — но ума не садиться за руль, судя по всему, не хватило.       — Осуждаете меня, за неаккуратное вождение в дождь? Мило, Вы не первый.       — Осуждаю за вождение в принципе: Вам по гендерному признаку по определению оно противопоказано.       — Врач-сексист, значит, — тянет сухие губы в улыбке она и едва кивает. — Но и тут — какая жалость — Вы тоже не первый.       — Досадно, — жмет плечами доктор и подносит к губам свой бумажный стаканчик с остывшим кофе, который берет с подоконника. Ванда жадно следит за его действиями, когда до нее доносится запах любимого напитка, а потом просит Стивена принести и ей тоже: без обиняков, почти что в приказном тоне, ссылаясь на отвратность тех напитков, что ей приходится глотать в установленные для обеда часы. Стивен вскидывает бровь, глядя на ее хмурое выражение красивого лица, и ухмыляется, обнажая белые ровные зубы: — Нет.       Но наутро приносит ей небольшой стаканчик с разбавленным американо и остается на пять минут, что превращаются в вечность, — поболтать. Максимофф рациональной частью своего «поразительного мозга» понимает, как глупы их разговоры: о книгах и вечерних шоу по воскресным вечерам, о нападении бесчисленного количества разного рода тварей на Нью-Йорк и об ужинах в ресторанах на Мэдисон-авеню, о нелепице в заполнении медицинских карт и об обязанностях, коих нет, фактически, и вовсе, Мстителей. Но беседы эти, которые он начинает со спонтанных порывов подначить девушку, почему-то поддерживает она, убегая от реальности в мир светских бесед с лечащим врачом и забывая о приступах страха и ненависти к самой себе, и этот порочный круг не разрывается вплоть до самой ее выписки. Разговоры с ним — как пресловутый кетамин, который вкачивали ей в кровь; они отчего-то притупляли боль, копившуюся долгие дни с момента смерти ее брата. Стивен истинный врач, Стивен и впрямь Ванду лечит все то время, что она прозябает в госпитале, склеивая осколки ее души. А потом настает время уходить — и не встретиться вновь, и не выпить утром кофе с врачом, чьи слова — чистый сарказм, а глаза — зеркальное отражение кристального ума. Утром, когда при выписке Ванда отдает свои вещи Хэппи Хогану, который ни слова не произносит и глядит на нее отчего-то не то укоризненно, не то боязливо, и спускается за ним вниз, Стивен стоит возле стойки регистрации. Максимофф мимо него проходит стремительно, не поворачивая и головы, но хмурясь так, словно доктор Стрэндж делает что-то неверно. А он, все так же без должного интереса что-то вычитывая в истории болезни, протягивает ей визитку, именную, лаконично-белую с черными буквами. А поверх выведено синей пастой: «не вздумай еще раз обратиться ко мне по специальности». Ванда глотает нервный смешок и уходит, не оборачиваясь, понимая, что встречает двенадцатый полдень без панической атаки.       Обернуться ее заставляет злой рок спустя больше года, когда по ее вине гибнут люди при взрыве больницы. Ее вновь накрывает волной ужаса — Ванда моргает и во тьме видит, как ее бесконтрольная магия убивает безвинных, как кричат дети, задушенные величием Хаоса, что рождают ее гибкие пальцы, как кричат незнакомые голоса и винят ее в страданиях. Ее успокаивает Стив, уговаривает выдохнуть назойливый страх заботливый Вижн, который даже приносит ей в комнату какао — так и не запомнив, что пьет Ванда из горячих напитков только кофе. Ванду трясет, она едва не роняет горячую кружку себе на колени, а потом ставит ее со стуком на тумбочку подле кровати и рычит сквозь стиснутые зубы, вжимая пальцы в беленую стену. И когда ее паника бьет нездоровой пульсацией в горле, девушка находит белую визитку в кармане старой куртки, долго смотрит-изучает одиннадцать убористых цифр и сжимает в руке телефон. Семь гудков — она с ужасом считает и опасается грядущей тишины с другой стороны: гнетущее чувство заползает под кожу и ядом вытравливает методично и размеренно, однако верно и беспринципно. Ванда сжимает худой рукой край серой наволочки, чтобы беспомощно удержать рвущуюся из горла истерику, но воздух-то из груди все равно вышибает, как только она слышит безэмоциональное и почти антарктически-холодное «слушаю». И Ванда не знает, что ответить, не знает, с чего начать разговор, поэтому мгновение за мгновением молчит, рассматривая впившиеся в серую ткань подушки обломанные ногти, до тех пор, пока с ее иссохших губ не срывается молниеносное, скомканное, затравленное и выжатое сквозь стиснутые зубы с воздухом «привет, доктор Стрэндж».       — Представьтесь, пожалуйста, — тошнотворная вежливость его просьбы заставляет ее возвести глаза к потолку, но почему-то не от раздражения, а от тянущей, бурлящей тоски под ребрами. — У меня нет времени на чужие забавы, мисс, сожалею.       — Максимофф, — говорит она тихо, тянет свою фамилию, чувствуя, что голос вот-вот сорвется. — Мисс Максимофф, так Вы обращались ко мне какое-то время. Я не уверена, что Вы вспомните, но чуть больше года назад…       — Ванда? — прерывает ее Стивен, и девушка облегченно вздыхает, прижимая холодную ладонь к обжигающему лбу. — Признаться, неожиданный для меня звонок. Чем могу быть полезен?       — Поговорите со мной, — в судорожном порыве молит Максимофф и падает на спину, крепко зажмуривая веки от нарастающего напряжения во всем теле. Ванде не то чтобы и неловко: ей в новинку кого-то о чем-то просить, а потому она даже не различает его ответа. Слова стираются и размываются словно под ливневым дождем. — Я не могу приехать, вроде как, в силу определенных обстоятельств; может быть, Вы слышали про взрыв и… словом, я многого прошу, но уделите мне пару минут.       — Где Вы? — интересуется он, и Ванда оглядывает комнату.       — В своей временной темнице, наверное. На базе Мстителей, — она жмет плечами и всматривается в собственное отражение, что рябит на плотном пуленепробиваемом стекле панорамного окна. Ванда, одетая в растянутый свитер и джинсовые серые шорты, глядит из зазеркалья на свою тонкую оболочку уставшими глазами, лежа на заправленной постели и наматывая на пальцы каштановые пряди волос. — Не думаю, что мне так просто позволят отсюда выйти. Ну, знаете, журналисты порой хуже крыс: выползают в самый неожиданный момент.       — Тогда позволите мне прийти и похитить Вас на некоторое время?       — Еще чего, — фыркает Ванда, и улыбка трогает ее губы. — Если Вас охрана заметит, то выставит за порог сразу же, увидев угрозу для моего стабильного одиночного заключения.       — Если они меня заметят — непременно, Вы правы.       Стрэндж говорит все так же, без лишних эмоций — удивительно и непривычно, отмечает Ванда, и Максимофф слышит вдруг треск, похожий на шелест догорающих бенгальских огней. Перед глазами вспыхивают искры, и она подскакивает на постели, тут же принимаясь моргать и осматривать свои руки: не колдует, и на ее магию оранжевые огоньки похожи не больше, чем молот Тора на щит Капитана — и те, и другие опасные, но и только. Девушка роняет телефон, когда перед ней вспыхивает кольцо чистой энергии: Ванда чужую магию чувствует сразу, она тошнотой скребет ее внутренности и шепчет о подготовке защиты, и по пальцам Максимофф уже пробегают алые нити ее Хаоса, когда вдруг перед собой, за округлым порталом она видит лицо Стивена. Она какое-то время молча и неотрывно смотрит на его фигуру, и со стороны, наверное, переглядки эти — сущая нелепица, но спустя без малого минуту, девушка улыбается и делает шаг вперед.       — Эффектно, — выдыхает она, рассматривая пыльный, но светлый кабинет старого дома, и садится в кресло, что стоит рядом, поджимая под себя ноги. — Я думала, что заслужила премию за лучшие спецэффекты, но, видимо, у меня появился конкурент.       — Не претендую на Ваш «Оскар». Кофе? — едва улыбается доктор Стрэндж, и Ванда кивает, тут же в руках ощущая жар увесистой чашки. — Так Вы расскажете, что у Вас стряслось?       — Пожалуй, я бы лучше услышала Вашу историю, — она клонит голову к плечу и принимается маленькими глотками пить терпкий напиток, неотрывно глядя на Стивена.       Образ его в больничной одежде словно отбеливателем вымывается из полотна ее на удивление крепкой памяти, и Ванда своими исстрадавшимися пальцами, что ломит беспрестанно рвущаяся на волю магия, вырисовывает его вновь. Это все тот же доктор Стрэндж — и совершенно иной в то же время, таинственный сдержанный, но глаза его по-прежнему хранят воспоминания об их беседах из совсем, кажется, прошлой жизни: Ванда замечает, как вспыхивает в них тоскливое узнавание, такое, словно за собой невидимым шлейфом Максимофф вернула часть забытого осколка памяти. Девушка смотрит на него из-под полуопущенных ресниц, слушая монотонный, лишенный ненужной экспрессии рассказ, и вдруг слышит. В грудной клетке быстро-быстро трепещет ее сердце, но за учащенным пульсом не приходит привычная паника: он приносит легкость мысли, и Ванда едва не кричит от восторга и облегчения. К концу долгой истории доктора Стрэнджа Ванда выхватывает из бурного потока собственных мыслей одну едва заметную и наполовину задушенную. Девушка вдруг осознает, как остро, до ломоты в костях ей не хватало компании Стивена весь этот год. В сравнении с неделями, что она провела в больнице, он кажется неумолимой вечностью, и теперь она смотрит на него, Стрэнджа, в непривычных одеждах привычного синего цвета, и трепещущее сердце щемит в радостном ожидании чего-то — ирония, да и только! — волшебного.       — Ваша история заставляет переосмыслить некоторые вещи, — говорит Максимофф и прикрывает глаза. Стрэндж складывает на столе руки и терпеливо молчит, ожидая, что она продолжит свою мысль. Она вскидывает руку в привычно-ненавистном жесте, и запястье ее оплетают кроваво-красные нити магии Хаоса. — Слушая Вас, я почему-то хочу верить, что могу контролировать… это. Но придумывать сказки я разучилась еще в детстве.       — Вы боитесь своих сил?       — Я боюсь того, что они влекут за собой. Боюсь того, что уже случилось по их вине, — признается Ванда, но голос ее остается ровным и спокойным. Она поднимает взгляд на Стрэнджа и вслушивается в угрожающее шипение змей, опутывающих ее руку. — Столько смертей, столько боли. Иногда мне кажется, что не согласись мы на предложение Штрукера, все было бы иначе.       — Например?       — Брат был бы жив. Заковия, может, не пострадала бы так сильно. Не умерли бы те люди в больнице неделю назад. Это — проклятие, и меня нужно… Словом, доктор, не в обиду Вам, но мир дышал бы теперь спокойнее, если бы Вы не спасли меня год назад.       — Самое оригинальное выражение благодарности.       — Интересная интерпретация моих слов, — бросает Ванда и, поднимаясь на ноги, идет к вытянутым вдоль стен книжным шкафам. На полках сотни талмудов на неизвестных ей языках, но девушка проводит пальцами по корешкам книг. — Как Вы справились? Я имею в виду, Вам ведь тоже пришлось непросто после автокатастрофы. Как Вы нашли смысл жизни после произошедшего?       — Его не было, и я его не искал, — отвечает Стрэндж, и Ванда понимает, что теперь он стоит за ее спиной. Совсем рядом и запредельно близко. — У меня были ложные надежды, когда я пришел в Камар-Тадж. А пришлось потом всего лишь расставить некоторые приоритеты и научиться самоконтролю.       — Научите меня, — Максимофф рывком разворачивается лицом к нему и поднимает голову, чтобы заглянуть Стрэнджу в глаза. Это невежливо и некорректно, но она не отрывает взгляд от каймы густых смольных ресниц и льдистой синевы радужки, и ее в безумной, сумасшедшей крайности радует, что Стрэндж делает то же самое — глядит в ее глаза неотрывно и с прищуром. Она тянет губы в сухой улыбке — самоконтроль, значит.       — Не имею привычки набирать юных девочек-скаутов на обучение.       — А я способная девочка-скаут, Вы уж поверьте.

***

      Когда Ванда исчезает из зоны фальшивой досягаемости — не отвечает на телефонные звонки и прячет свое присутствие в обоих мирах, чему обучилась только пару дней назад, — то первые сутки Стрэндж не признается даже самому себе в том, что отчаянно, до неприятной ломоты в костях переживает за нее. До того они общаются не больше недели или двух, — время Стрэндж не считает только, пожалуй, с ней, — но Ванда — вездесущая, всепроникающая, как и ее магия; она таится в каждом дюйме его дома, ощущается в воздухе, смеется иллюзорно и не по-настоящему, словом, как и всегда. И уже день без нее, как пытка, скручивает, лишает возможности дышать ровно, а контроль, пресловутый, хваленый, летит по наклонной вниз, в самое адское пекло. Стрэндж невозмутим, и облик его — чистый лед, но без Ванды вдруг внутри полыхает пламя искреннего беспокойства.       По истечении недели без Ванды Стрэндж, проснувшись утром, — формально, оправившись от часового дрема, — решает, что если еще одни сутки завершатся томящей тишиной и отсутствием ее силуэта, горящего кровавыми штрихами, то вся мультивселенная наизнанку окажется вывернутой и по атому разобранной, пока Ванда, живая и здоровая, не будет стоять здесь, в безопасности.       Рядом с ним.       Верховному Магу даже смешно: ситуация, контроль над которой он безбожно и неумолимо теряет секунда за секундой, что проводит мыслями с Вандой, донельзя комична и нелепа, потому что он видит, как девочка, резкая, грубая, но напуганная и одинокая, тянет в неосторожном порыве к нему руки, а он не пытается ее даже остановить. Ванда Максимофф, как шторм, настигает его еще год назад, в совсем уже сгинувшей в воды Леты реальности, и с тех пор буря никак не прекращается — она утихает, замирает, но не исчезает из его души. Образ девушки, сильной, проблемной, но несломленной стынет в глазах и заполняет все мысли собой, словно высмеивая оставшиеся слабости Стивена Стрэнджа. И он даже немного на Ванду злится — у нее получается с хирургической точностью извлекать во внешний мир все то скрытое, что таится в человеческой душе. Она утверждает, что у нее самой-то давно нет души, но Стивен только горько улыбается в ответ и качает головой, зная, как сильно она ошибается. Пусть думает так, как ей хочется и кажется единственно верным, доктор Стрэндж при том раскладе все равно остается при своем мнении — он спас ее тело когда-то, теперь он во что бы то ни стало принимается штопать ее душу иглой по живому. Больно, но действенно, хотя до сих пор нелогично и необъяснимо.       Отведенные сутки завершаются чудом, и Стивен не удерживает вздох облегчения, когда Ванда, по обыкновению своему, наконец звонит ему. Он поднимает телефон, не обращая внимания на незнакомый номер, — и слышит молчание. Давящее, непрерывное, пугающее молчание, которое потом разрывает всхлип и тихая, выученная наизусть просьба — «поговори со мной». Только в этот раз голос ее звучит не громче испуганного детского шепота, и Стивен не таит признание самому себе в том, что пугается до дрожи, охватывающей все тело.       — Приходи, — говорит он, маскируя за безразличием своей интонации тревогу и печаль, тянущие сердце вниз, в непроглядные бездны. Ванда вдруг кашляет, и ее задушенное «не могу» тонет в приступе.       И тогда Стивену Стрэнджу требуется только пара заученных движений руками, что иногда все же по-прежнему дрожат как при гипертонии, чтобы она оказалась в метре от него. Стивен так не поступает без ее разрешения хоть озвученного, хоть негласного, но теперь корит себя за такую привычку, глядя на то, как Ванда стоит в просторной светлой комнате, а за ее спиной в окна проглядывают дикие джунгли. Девушка, облаченная в белую тунику, едва достающую до колен, вянет ежесекундно, кусая бескровные губы и сжимая одеревенелыми пальцами телефон. Она оглядывается по сторонам и кивает кому-то впереди — а потом проваливается в портал, не держась больше на ногах и своими руками стараясь ухватиться за протянутые к ней навстречу ладони Стивена, затянутые в старомодные желтые перчатки. Ванда не торопится вставать с холодного пола, но сжимает пальцы Стрэнджа, лбом прижимаясь к тыльной стороне его ладони. Ее лихорадочно колотит, и в первые минуты Стивен по старой привычке вспоминает перечень южных болезней, которым может быть подвержен ослабленный организм девушки из Старого Света.       — Ты болеешь, — шепчет он, но девушка, мотая головой так, что волосы ее распадаются по хрупким плечам, чуть тянет его на себя, заставляя опуститься на колени подле ее трепещущей фигуры. И все возможные варианты с малярией и лихорадкой тут же умирают в прикосновении его губ к ее высокому лбу. — Жара нет. Как ты себя чувствуешь?       — Хреново, — хрипит она и замолкает.       За Ванду говорит ее беснующаяся под кожей и в венах магия, расползаясь от кончиков девичьих пальцев по туловищу Стрэнджа к его виску, и он видит картины жутких пыток. Максимофф держат, как собаку на привязи, в холодной тесной камере; руки ее связаны и покрыты плотными перчатками из грубого материала, который Стивен никак не может различить; и он чувствует беспомощное отчаяние ее мыслей. Лицо Ванды — как мрамор античной статуи, бесстрастно и холодно, но под каменной оболочкой беснуются демоны, который без возможности вырваться из оков, убивают друг друга. Губят Ванду Максимофф. И она близка к провалу, к тотальному поражению и смерти в бесконечных удушающих лентах гниющей в теле магии, но кто-то вроде мессии в ее глазах — Стивен никак лица не разглядит, только золото волос и голубизну прозрачных радужек — вытаскивает ее из казематов, как рыцари вытаскивают бедолаг-принцесс из лап злобных драконов, что держат безвинных девиц в плену башен на одиноких островах. Стрэндж не вполне понимает природу того, что заставляет его видеть мир ее глазами, но он неотрывно глядит в глаза Ванды, и в их прозрачном беспокойстве различает что-то еще, что-то неназванное и неозвученное, и оно рвется к нему.       — Ты — чистая энергия, — говорит Стивен и впитывает безграничную мощь Ведьмы, пропускает через себя, растворяется в ней. Мгновение ему и вовсе мерещится, будто бы он слышит мысли Ванды и переплетает их со своими, ровно что одно целое, вот, какие они.       — Ты напуган? — пальцы правой руки девушки взметнулись к его виску, и она аккуратно провела ими по серебряным нитям, что контрастно пленились в дегтярной черноте. Он мотает головой едва заметно, и Ванда кивает, успокоенная его ответом: и впрямь, напугать Верховного Мага Земли почти невозможно. Но отчего-то ей кажется, что если Алая Ведьма приложит к тому усилия, то у нее непременно получится.       — Я не понимаю, как ты подчиняешь их себе, — признается Стивен, и Ванда хрипло смеется.       — Я их не подчиняю. Они меня — да, — жмет плечами девушка и садится на колени напротив доктора, все так же не сводя взгляда с его глаз. Это странная игра, которой оба поддаются без оглядки — и падают, падают, падают друг в друга. — Их подчинит только смерть, но меня все никак добить не могут. Я пыталась однажды сама…       — Тогда осенью? — интриги в том никакой нет: Стивен и без того знает, что Ванда не потеряла бы управление так просто, не выпустила бы руль и не попала бы под хирургические ножи и лампы, если бы сама того не пожелала страстно. Девушка ведет плечом, отстраняясь назад и поднимается на ноги, принимаясь ходить по просторному холлу старого дома на Бликер-стрит. Шаги ее звонким эхом раздаются в ушах, и слух цоканье невысоких каблуков режет. — Зачем?       — Зачем я хотела умереть? — она спрашивает пустоту и, наверное, саму себя. — Чтобы выплеснуть это из себя, выпустить с кровью и освободиться. Оно пленит меня, вынуждает видеть то, что не следует: какие-то вселенские… нелепицы, до которых мне и дела нет. И я схожу с ума от этого, Стивен, я чувствую, как теряю рассудок с каждым днем.       — Попробуй выплеснуть свою магию. Быть может, станет легче, — и мир покрывается изломами вокруг. Зеркальное измерение точь-в-точь отражает реальность, но искажает ее острыми гранями, которые окружают Ванду и Стивена, оставляя вне времени и пространства там, где она может, наконец, позволить себе стать собой, дать выход эмоциям через безграничные возможности внутреннего Хаоса, рождаемого пустотами души. Девушка глядит на мага, стоя к нему вполоборота, ожидая от него, может, чего-то большего, нежели открытия дверей в другой мир. Он протягивает к ней руку, которая практически недвижима, и Ванда перехватывает его ладонь, стягивая перчатку. — Не стоит.       — Пожалуйста, — шепчет она, поднимая голову и в тот же миг обжигая кожу на его правой руке льдом своей. Ванда на ощупь очерчивает каждый шрам на ладони мага и переплетает свои пальцы с его, тут же прикрывая глаза, оборачиваясь спиной к нему и прижимаясь так близко, что лопатки ее соприкасаются с ремнями на его камзоле, а кожа чувствует холод железных пряжек. — Контролируй.       — Как? — спрашивает он, наклоняясь к самому уху Ведьмы, и она, чувствуя, как дрожит ее голос, усмехается и отвечает тихо-тихо:       — Ты и сам прекрасно знаешь.       Пока Стивен говорит беспрерывно, убаюкивающе-низко, он закрывает глаза и ставит миллионы щитов, прежде всего, внутренних. Они должны сдержать не его магию, желающую слиться с энергией Алой Ведьмы, но самого Стивена огородить от глупых поступков. Но она рядом с ним ослепительно сияет, убийственно отпускает свое внутреннее божество, прижимая его изувеченную ладонь к собственным ключицам и растворяясь в каждом новом чувстве: Максимофф ощущает острее каждый порыв воздуха, каждое его осторожное касание, и оттого бордовый огонь первородного Хаоса разгорается ярче, мощнее, пытается пробить рамки зеркального измерения, которое удерживает Стивен, чтобы облегчить ломающие страдания Ванды. Их мир — в рамках иллюзорного пространства, его мир — в ней одной. И объяснения тому Стрэндж не находит не потому, что не знает, где его искать, а потому что не хочет. Все, что требует его душа, стоит перед ним в облике сильнейшего на планете существа с безграничными возможностями, и помочь ей — высший долг, не исполнить который он не может. Ванда сияет, как сверхновая звезда при взрыве, и Стрэндж не раскрывает глаза, но видит многое, видит, однако не понимает. Он, великий волшебник, лучший, судя по словам Вонга, среди всех, что ходили и ходят по бренной Земле, никак в толк не возьмет, что таит и удерживает в себе необученная магии девушка, что пережила много потерь к своим двадцати четырем годам и что переживет невозможное — к своим двадцати шести. Стрэндж редко заглядывает в будущее, потому что это неправильно в корне, но мисс Максимофф в его глазах — и есть чистое воплощение всего неверного. За пределами существующей вселенной он видит Ванду через почти что десяток лет: она все такая же красивая, такая же молодая и такая же одинокая. Ее за руку никто не держит, и не шепчут ей каждое утро о том, какая она превосходная. Ванде вечным спутником станет излюбленное одиночество, что в свои неприступные стены-одеяла завернет фигуру Алой Ведьмы. И Стивен вдруг готов принять решение, которое вот-вот перевернет весь его мир. Зеркальное измерение дрожит, когда огненно-кровавые фениксы рвут и мечут вокруг, разбивая купол. Ванда теряет контроль, он знает-чувствует, но не может ей помочь, потому что теряет контроль вместе с ней.       — Я рядом, — шепчет он в завершение бессмысленного рассказа, но Максимофф не отвечает. Она разворачивается к нему, выпуская из своих пальцев руку Стрнджа только для того, чтобы медленным движением вверх провести ладонями по его плечам и обхватить ими его затылок, притягивая голову Стивена к своей. Он не противится — знает, что нужно, но в ответном неявном движении, с плотно сомкнутыми ресницами, наклоняется ближе.       — Я знаю, — выдыхает Алая Ведьма в губы Верховного Мага и целует его, сжимая пальцами ворот его камзола.       Он чувствует, как обжигает его магия Хаоса, но она только распаляет огонь в душе, который Стивен теперь делит с Вандой в равном соотношении, а потому он обхватывает руками ее талию и едва приподнимает так, что девушка едва носками своих полусапог касается начищенного пола. Она в отчаянном стремлении доказать что-то несуществующее или не имеющее смысла прижимается ближе к Стивену, целуя его с горечью и почти яростью так, будто бы она сама становится тем Хаосом, что беснуется вокруг, будто превращается в своего внутривенного демона, который днями раньше хотел убить хранительницу. А потом она чувствует, как пол уходит из-под ног: Ванда падает на что-то мягкое и чувствует на себе тяжесть тела Стивена, что ни на мгновение не отрывается от ее губ без надобности набрать полную грудь воздуха. То же и она сама делает, жмурясь от яркого багрового света, тянется к нему в беспринципной попытке раствориться в человеке, что спасает ее каждую их встречу, и быстрыми нервными движениями расстегивает маленькие ремешки, стягивает тяжелые одежды с его плеч и дышит синхронно со Стрэнджем, ощущая унисон учащенных пульсаций в их телах. Максимофф не думает о прошлом впервые за холодную вечность ее полусуществования, не отрекается от будущего и ловит порывистыми вдохами присутствие своего настоящего с внешностью доктора Стрэнджа.       Стивен знает, что их связь гораздо глубже примитивной физической, как знает и о том, что избавиться от такого рода симбиоза станет практически невозможно, но все его существо — тело, душа, магия — требует не отрываться от Ванды ни на миг. И он поддается своему порыву, и их безвременье говорит томными вздохами обоих, не используя лишних слов. Ванда Максимофф на физическом и моральном уровне сплетает свое Я воедино со Стивеном Стрэнджем, во власть передавая ему безграничную мощь магии, рожденной Камнем Бесконечности. И когда она, выгибая спину в экстазе, вновь целует его, пытаясь задушить вскрик, то столбы багряного Хаоса взметаются вверх, разбивая зеркальное измерение на тысячи рубиновых осколков, которые алой блестящей пылью накрывают их обоих.

***

      — Нужна Ваша помощь, — склоняет голову Стивен, и у Ванды перехватывает дыхание от осознания и принятия близкой гибели. Если нужен Старк, если нужны все, кто звал и зовет себя Мстителями, то мир медленно гибнет без всякого преувеличения. Девушка смотрит на Брюса, стоящего рядом, и в волосах его сверкает седина и космическая пыль. Он обменивается с Ведьмой взглядами и неловко жмет плечами: он едва ли знает ее, да и помнит наверняка плохо для того, чтобы говорить с ней. Впрочем, Старк, по его мнению, видимо, должен был решить все проблемы, и Ванда вдруг фыркает чуть ли не в отвращении — какая наивность у такого взрослого человека. — Мы полагаем, на кону, без преувеличения, судьба Вселенной.       — Кто «мы»? — вскидывает брови Тони, и Ванда делает шаг вперед почти в тот же миг, что и Беннер, который тут же теряется в нелепом приветствии. — Брюс? Ванда?       — Старк, — кивает девушка и едва касается плечом Мантии Левитации. Та, словно в попытке ободрить ее, легко тычет отороченным уголком в бок, и Ванда едва заметно кривит губы в ухмылке. — Нам правда не помешает твоя помощь.       И Тони летит на зов долга так, словно ничего его не держит, и так, будто он скучал. Хотя ложь все это тотальная — жизнь Железного Человека едва налаживается, когда вновь судьба Земли оказывается в зависимости от своих героев. Ванда, поговорив пару минут со Старком, понимает, что ничуть-то он и не поменялся, и такая стабильность даже радует. Пусть они простились и на невеселой ноте, но к старым обидам возвращаться теперь глупо и опрометчиво, когда всей планете нужна их помощь, их общая, командная работа, о которой стоит напомнить всем Мстителям в кратчайшие сроки.       — Я был уверен, что ты умерла, — признается без тени смущения Тони, и Максимофф улыбается.       — Да, я читала как-то за обедом в сводке новостей о таинственной гибели Алой Ведьмы, — жмет она плечами и замечает усмешку Стивена. — Неужто горевал, Старк?       — Пустил скупую мужскую слезу, не сомневайся.       — Мне это даже льстит, — смеется Ванда и делает шаг вперед, когда ее подзывает к себе Стрэндж. Он отводит ее чуть дальше от Брюса и Тони, что принимаются о чем-то оживленно беседовать, и Ванда почти что боязливо оглядывается, словно ищет спасения от того, что собирается ей сказать Стивен. Лицо его серьезно и бесстрастно — наигранно, конечно, но от осознания того легче ничуть не становится. Он молчит мгновение-другое, и девушка осторожно, незаметно касается его руки, закрывая глаза и кивая. — Ты предвидел что-то такое, кажется.       — Понадеялся на то, что увиденное — судьба другой Вселенной, — с толикой сожаления в холодной интонации признается он. — Но не время теперь раздумывать о несвершенном; нам нужно защитить оставшиеся на Земле Камни Бесконечности.       — Вижн, — догадывается Ванда, и Стивен кивает. — Но я не могу оставить тебя сейчас, когда что-то вот-вот грянет. Мы ничего не знаем об этом… Таносе, и здесь я нужнее.       — Увы, тут ты ошибаешься. Ты нужнее Вижну, потому что единственная из всех живых существ понимаешь силу Камня Разума. Вы связаны с ним, Ванда, — говорит Стрэндж, и девушка слышит в его голосе если не легкий налет ревности, то явную грусть от грядущего расставания, которое, возможно, не приведет к новой встрече.       — Не так, как с тобой, — она крепче сжимает его ладонь и глотает подступающие слезы. Два года — не срок рядом со Стивеном, и Ванде запредельно мало того времени, что они проводят вместе. Он меняет ее — уже изменил настолько, что она вновь смотрит на мир и видит его краски, чувствует его запахи, а еще она со Стрэнджем обретает излеченную душу и панически боится вновь ее потерять. Стивен улыбается и украдкой стирает с ее скулы одинокую слезу, когда Ванда отводит взгляд.       — Не так, верно. Совсем иначе, но связана, и только ты можешь защитить его. Понимаешь?       Конечно, она понимает, и даже слишком хорошо: до того, что чувствует тошноту от принятия неизбежного, а потом поднимается на носочки и легко целует Стивена в губы — не потому, что не хочет большего, не потому, что боится неодобрения — плевала она на мнение окружающих, но потому, что знает: в ином случае она его просто не оставит, и эгоизм победит здравый смысл.       — Открывай свой портал. Мне нужно в Эдинбург, — и Ванда Максимофф пересекает тысячи миль с помощью его магии, хотя напоследок слышит неизменную реплику Тони Старка:       — Вы с Ведьмой что ли — вау. Ладно, молчу… Но, честно скажу, недеятельные вы: я бы на вашем месте уже бы Хогвартс открыл какой-то, не знаю.       Ванда улыбается напоследок, а потом портал за ее спиной закрывается, и она погружается в Ад. Жизнь сплетается в один беспрерывный день, который ей выделен для того, чтобы защищать Вижна. Он, без сомнения, ее друг, но Ванда видит, как парадоксально много он чувствует к ней, и это тревожит ее сердце ничуть не меньше, чем дурное предчувствие насчет судьбы Стивена. Пока она в Ваканде разрывает на части ужасных существ, ручных псов Таноса, девушка чувствует, что Стрэндж жив — почему-то она уверена, что смерть его ощутила бы сквозь бессчетные миллионы световых лет, потому что связь их и впрямь нерушима. И Ванду это пугает фатально: она не понаслышке знает, каково это — быть привязанным к кому-либо настолько сильно, но запретить себе чувствовать, запретить любить не может. И она сражается за свое право быть счастливой, жить практически нормально, как жила до того два года. Только у судьбы в лице ненавистного Таноса свои планы, и Максимофф теряет контроль над ситуацией, когда посеревшие осколки вибраниумного тела Вижна падают к ее ногам. Она не сдерживает поток слез, но чувствует легкость, глядя на янтарное крошево Камня Разума у своих колен.       — Сейчас не время для слез, — едва ли не упрекает Ведьму Танос, и она, вжимая пальцы в мокрую землю, ненавидит его все больше с каждой долей секунды. — Время свершить то, что должно.       Его запястье овивает изумрудная зелень Камня Времени, и вот тогда Ванда кричит протяжное «нет» — к ней приходит осознание того, что они проиграли. Она и Стивен, а еще весь мир. И все замирает в одно мгновение: Ванда Максимофф исчезает из материального мира быстрее, чем понимает, что где-то на другом конце Вселенной вместе с нею распадается прах доктора Стрэнджа.       А потом она вдруг открывает глаза.       У нее дрожат колени и ладони, Ванда понимает, что не может подняться на ноги. Она крепко цепляется за ствол незнакомого ей дерева и вглядывается в пустой мир за спиной. Рядом без сознания лежат знакомые ей Баки, Т’Чалла, Сэм, но она боится подходить к ним и рушить скромные надежды на лучшее — вдруг все-таки живы? Девушка вслушивается в пение птиц, вдыхает запах дождя и мокрой листвы, и ее тут же рвет прямо под корни, как после визита парка аттракционов год назад — они со Стивеном тогда, решив на день забыть о том, кто такие Алая Ведьма и Доктор Стрэндж, посетили ПортАвентура. Стивен, вспыхивает в голове, и на негнущихся ногах, утерев губы пыльной перчаткой, девушка пытается бежать, но голову кружит, и она падает, чувствуя застрявший в ноздрях запах гнили и затхлости брошенного мира, потому что запинается за кости одного из тех существ, что еще некоторое время назад нападали со всех сторон. А теперь — тишина, и Ванда в ней тонет, как в густой липкой смоле. Пока не слышит знакомый хруст разлетающихся искр впереди. Она поднимает голову и из-за пелены спутанных рыжих волос смотрит на портал, думая о том, что, наверное, только что умерла. Максимофф улыбается и пытается сфокусировать взгляд на фигуре в знакомой красной Мантии, когда, подобно ребенку, тянет к ней руки.       — Камень, — говорит Ванда, оказываясь в крепких объятиях Стивена. Он целует ее в макушку, и она сдерживает слезы. — Я не уберегла. Мы проиграли?       — Еще нет. Это финальный раунд после долгого перерыва.       — Перерыва? — усмехается девушка, всхлипывая. — Да я едва глаза успела прикрыть на минутку и перевести дыхание.       — Ну, положим, что прошла не минутка, а пять лет, — сообщает Стивен, и Ванда как будто даже не удивляется, а просто удрученно кивает.       — Дерьмово. Но в таком случае, полагаю, доктор, у нас много работы? — и она берет его за руку, чувствуя, как в ответ смыкаются его пальцы, крепко сжимая ее ладонь. Ванда Максимофф понимает, что впереди ее ждет встреча со смертью, быть может, не одной, но Стивен недаром так долго учил ее жить, чтобы она вновь утратила это. И, глядя на него, Ванда знает, что Таносу не удастся победить. — Только попробуй погибнуть, и я…       — Ты волнуешься, — прерывая ее, хмуро замечает Стрэндж, и Ванда издает нервный смешок.       — Не каждый день, знаешь ли, идешь рисковать своей жизнью в битве с громадным титаном, согласись.       — Как я могу помочь тебе?       — А то ты не знаешь, — жмет плечами Максимофф и тянет Стивена к бойцам, что лежат без сознания невдалеке. — Поговори со мной.

***

      Ванда одергивает черное платье, когда идет с похорон вместе с Вонгом. Они молчат и не произносят лишних слов, только переглядываются изредка и кивают друг другу так, словно общаются без любых звуков. На лицах обоих глубокая скорбь по всем павшим, а на плечах — траурные одежды, которые совсем скоро предстоит сменить на нечто более подходящее для обитателей Нью-Йоркского Санктума. Храм на Бликер-стрит встречает Алую Ведьму, как члена семьи встречает родной дом: с радушием, свойственным теплом и ностальгической тоской. Девушка, глядя на Вонга, пожимает плечами и так же безмолвно поднимается по лестнице на самый верхний этаж. Под самой крышей она оказывается в хорошо изученном помещении с огромным круглым окном, из которого открывается вид на оживленную улицу огромного мегалополиса, и Ванда садится подле него, прижимая лоб к холодному стеклу. На ее плечи тут же опускается теплая Мантия, укрывая ее, как одеялом, и стирает мягким изгибом частые слезы тихой истерики. Ванда молчит, молчит и Санктум, который погружает ее в прошлое, отнимая все то, что когда-то по праву принадлежало ей. Максимофф самоконтролю так и не обучилась, а теперь поздно уже — на весь Нью-Йорк из магов остались только Вонг, теоретик-библиотекарь, и она, необученная, бесконтрольная, с вернувшимися паническими атаками и вновь разбитой душой. Ванду накрывает привычное одиночество, но в этот раз оно не приносит желание разбиться на старковском «Ауди» или сорваться с крыши — вниз, оно дарит ей вечное умиротворение и принятие собственной участи: быть может, Алая Ведьма не имеет права иметь человеческое счастье и делить его с кем-то. Ванда Максимофф смотрит на тусклое отражение комнаты в окне и видит полупрозрачное отражение погибшего от руки Таноса Стивена Стрэнджа, выдуманное ее больным воображением. Девушка ведет по нему рукой и, улыбаясь, напоследок просит:       — Поговори со мной.