Каланхоэ

1.

Они гуляют вдвоём. На самом деле компания друга Алёнку не смущает: они всё-таки выросли вместе, притёрлись друг к другу, и даже взросление пока не мешает общаться наравне и раскрепощённо. Сава, конечно, порой дурень тот ещё, шутит часто не по делу, в последнее время спелся с другими пацанами и часто подкалывает подругу-девчонку, но не так плох. Когда он достаёт, Алёнка умеет разобраться — конечно, устно. Брат говорил, что девочке не пристало драться, а вот словами можно задеть острее. И если совсем в крайность уйдёт конфликт, брат всем сам хвосты начистит. — Так, погоди, — в отчаянной попытке подумать Сава чешет затылок. — То есть тебе ничего не объясняли? Вообще? Алёна недовольно кивает. Она разглядывает носки кроссовок; тени ложатся краткими кляксами прямо под ноги, ненароком наступаешь на самого себя. Майское солнце подпаливает волосы, обещая высветлить их того пуще, плечи тяжелеют под высокой температурой. Нестандартная весна в этом году, больше на июнь похожа. Даже деревья, кажется, дивятся погоде, но поспешно наряжаются в самую яркую зелень и прихорашиваются перед окружающими. Они, должно быть, видят в Алёнке родственницу. Тоже стройная и светленькая, как берёзы, с длинными хвостиками, как ивовы косы, и пронзительной зеленью глаз. Когда она смотрит на людей, те порой не выдерживают этой внимательности: им всё кажется, что девочка вот-вот душу наизнанку вывернет. Алёнка, может, и способна. Ей не доводилось пробовать. Ей всего пятнадцать, она сама пока не определилась, чего от общества требует. Сава косится на неё раз в минуту и отводит взгляд так же быстро. Вот этот момент Алёнка ещё не прояснила, но откладывает — голову занимают иные размышления. Жара её не беспокоит, ветер ей не люб, даже прекрасная погода и отсутствие горы домашнего задания не выручают из беды. Настроение колеблется, неловко жмурится, как насторожившийся котёнок. Внутренние струны встревожено поигрывают, как не до конца замолчавшая мелодия. — Мне лет восемь было, — задумчиво протягивает Алёна. — Я тогда не особо понимала, что к чему. Спрашивала много, конечно, но какие-то детали вечно упускала. Вот и не удивилась. Приняла как данность. Они с Савой неспешно шагают по вытянутой аллее, пробиваясь от тополиных теней к просветам нагретой дорожной плитки. Алёна в джинсовом комбинезоне с юбкой и в белой футболочке. Сава в спортивных штанах, как заправский дворовый пацан, и майке на два размера больше своего. Учёба закончилась, и в итоге они пошли погулять, но день оказался слишком ленивым, чтобы рассчитывать на долгие прогулки; Сава всё ещё ерошит густую тёмную шевелюру, Алёнка теребит кончик одного из хвостов и восстанавливает в памяти одну картину за другой. Друг, видимо, тоже озадачен, потому что спустя минуту молчания спрашивает: — То есть тебя совсем вот не насторожило, что какой-то чел говорит, мол, я теперь твой брат? — Во-первых, — девочка закатывает глаза, — не какой-то. Ты ведь помнишь, он всегда с нами возился. Опять же, когда ты меня водой облил, чтобы типа поддержать. — Сава краснеет пятнами и пытается оправдаться, но Алёна пресекает это смешком и взмахом руки: — Да я не дуюсь! Сбиваешь. Я к тому, что он нам чужим никогда и не был. — Я сказал неправильно, — стушевавшись, поправляется Сава. — Я не имел ввиду, что он левый. Многое забывается с тех лет, мы ж второклашками были, но его отлично помню. Он и правда много для нас делал. Постоянно помогал, когда лажали. И волком был на новогодней ёлке, ха-ха... — Прерывается и, кашлянув, добавляет: — Нет, серьёзно. Тебя вот ни капли не удивило, что он стал твоим братом? Ни с того ни с сего? — Ну... Какое-то время я просто воспринимала это как данность. — Алёна бросает на него искристый взгляд. — Не забывай, у меня тогда мама умерла. — ...Извини. — Да ничего. Семь лет прошло. Я выросла практически без её участия. — Девочка со вздохом заворачивает и бухается на прикорнувшую в тени лавочку. Белое дерево поскрипывает слегка, но не трескается. — А вот он был рядом всегда. Как только что-то случалось, я могла прибежать и пожаловаться. Он выручал. Или помогал справиться самой. Это меня и теребит сейчас, сечёшь? Не может человек внезапно решить быть тебе братом и отныне быть членом семьи. По-настоящему. Он ведь ко мне действительно как к сестре относится, я не слепая, вижу. Сава останавливается напротив, не садясь. Так Алёне не надо щурится, и достаточно вскинуть лицо: Сава отбрасывает добротную тень. Он только начал расти, но делает это гигантскими скачками. С года два назад был ниже на полголовы, а теперь вымахал тощей деревяшкой, понемногу в плечах раздаётся. Это обстоятельство вызывает внутри движение чего-то неясного, рассыпчатого, чему Аленка имени не знает. Оно напоминает второе дыхание, от которого воздуха больше не становится, но которое ощущается несомненно. — Может, вы и впрямь брат и сестра, — говорит Сава. — Он ведь не стал бы врать. Никогда нам не врал. Подшучивал, разве что... И вообще, Лён, чего у него самого не спросишь? — Ты такой умный, Савелий, что бы я без тебя делала! — фыркает Алёна с полным пренебрежением и старается объяснить: — Спросить ничего не стоит. Я и не такое спрашивала. Как-то донимала из любопытства, как они... Ну, наверно, понимаешь. И ничего, пообещал рассказать, когда подрасту. — Рассказал? Вместо ответа она кивает. Сава покашливает в сторону: ему не чужда хоть какая-то тактичность, что дарит лёгкое утешение. Иногда создаётся впечатление, что он вообще понятия не имеет о совести. Алёна закидывает ногу на ногу и скрещивает руки, хмурится и в целом больше напоминает главу портовой мафии, чем пятнадцатилетнюю школьницу. — Но я могу спросить папу, — выдает она, всё больше хмурясь. — Это, конечно, сложно. Но... Я же не ребёнок уже. Пора объяснять, где собака зарыта. — ...зачем ему собак зарывать? — Сав, ты валенок. Читай книжек побольше, а не на турниках качайся. Друг поджимает губы, надуваясь, как дитё малое, и отворачивается, пробормотав лишь под нос: — Да так ты хоть замечаешь, чем я занимаюсь... — Чего? — Ничего. Май жарит во всю силу. Алёнка трёт запястья друг о друга, замечая выступающие вены, и про себя решает, что готова попробовать разобраться во всём. Пусть это может выбить из колеи. Всё-таки брат говорил, что нужно принимать истину целиком. Меньше потом тяжести, меньше сожалений. Даже если становится больно. Боли Алёна Липаева не боится. Она достаточно перенесла, чтобы впредь не бояться ничего. ...Когда Алёнке было восемь лет, мама заболела. Это не было видно сразу: хорошо скрывалось от малютки-дочери. Но мама проводила с ней всё меньше времени, больше замещаемая папой, и мало что понимавшая Алёнка обескураженно молчала и терпела. И пока количество взрослых в её жизни уменьшалось, внезапно возник Дима. Дима Волков не был ни учителем, ни студентом-практикантом. Ко второклассникам он притесался сам по себе, случайно и надолго. Как сейчас Алёнка помнила разрисованный класс, плакаты на стенах, наклейки на меловой доске. Высокий силуэт юноши в чёрных джинсах и чёрном худи, кроссовках вместо сменки. Волосы в коротком хвостике. Спадающая на лицо прядка. Истинный брюнет, глаза тоже тёмные, как ночное небо, и неправильные, но по-своему гордые черты лица. Артур Андреевич, классный руководитель, представил его как нового помощника, и дети приглядывались к нему, недоумевающие, но не находили зла. Дима не был похож на других старшеклассников. Те игнорировали мелкотню или косились на них с пренебрежением, шпыняли за беготню в коридорах и пробивались через их маленькие океаны, ругаясь на чём свет стоит. Дима так себя не вёл. Поначалу второклашки робели, не решаясь подойти, но Дима оказался не только дружелюбным, но и отзывчивым, и явно имел талант к общению с подрастающим поколением. Алёнка, как ни силится, не может вспомнить, чтобы тот хоть раз на них гаркал. Наоборот, разрешал вспыхивавшие мелкие склоки негромко, серьёзно и без отвешивания оплеух. Он помогал им решать задачи, отвёл их однажды с экскурсии, приглядывал на физре. Дима, по сути, был заместителем Артура Андреевича, хотя тогда Алёнка не задумывалась, откуда эта должность взялась. Учителя дети слушались всегда. Артур Андреевич был центром и солнцем их маленькой вселенной, лучшим преподавателем из всех, что были раньше и позже, и воспитанники горячо его любили. Когда появился Дима, его полюбили тоже. Дима и Артур Андреевич составляли воистину гармоничный тандем. Оба не кричали, но добивались внимания; оба вдумчиво относились к проблемам подопечных и старались не решать за них, а помогать справляться самим; оба были для второклашек неотъемлемой частью будней. И в то же время они различались, создавая баланс. Артур Андреевич носил строгое и светлое, Дима — тёмное и свободное. Голос первого был мягок, второго — глубок и хрипловат. Первому было тридцать шесть, второму восемнадцать. И всё же, видимо, общего было больше, чем раздельного, и они ладили на удивление легко. Искренне. Даже Алёнка, тогда совсем ребенок, не обладавший достаточными знаниями о мире вокруг, могла почувствовать: существование друг друга необходимо им так же, как обычным людям необходим кислород. Где-то весной Дима, весь учебный год помогавший второму классу, ходить перестал. Артур Андреевич вёл себя как обычно, но тут Алёнка уже чувствовала: что-то не так. Но не знала, как вмешаться. Тогда же ей рассказали, что мама болеет, и было не до Диминого отсутствия, хотя по старшему товарищу Алёна скучала и часто пыталась выглядеть его сутуловатый чёрный силуэт в школьных коридорах. Мама прощалась. Потом объявили похороны, хотя разум Алёнки всё ещё отказывался осознавать, что произошло и что будет впредь. Тут Дима и пришёл. Увёл её из толпы облачённых в черноту людей, посидел и поговорил. — Дим, а мама совсем ушла? — она ёжилась под весенним ветром и не понимала, как и что теперь должно меняться. Папа очень грустил. Все грустили. Девочка растерянно смотрела на них и боялась, что дальше всё будет только плохим. — Совсем. Но ты можешь ее найти. Во всем, что она оставила. Например, в себе. — Дима отвечал со спокойной уверенностью, и хотя мир вокруг остановился, не вращаясь, он начал понемногу раскачиваться. Как старая, но пытающаяся вновь заработать карусель. Алёнка смотрела на старшеклассника — уже подстриженные волосы, строгий костюм, непривычно. Смотрела и верила ему, как никогда и никому. — Во мне? — В тебе. Ты есть у себя. Но ты не одинока, верно? У тебя есть папа. И ты всегда можешь прийти ко мне или Артуру Андреевичу. Мы обязательно тебя поддержим. Что бы ни случилось, по любому поводу. Ты всегда можешь к нам обратиться. Прощаясь, мама сказала, что Дима отныне Алёнкин брат. Девочка вообще не знала, что они знакомы, и удивилась, но приняла с достоинством. Дима хороший. Алёнка его любила. Теперь Дима, услышав об этом, улыбнулся — и лицом, и взглядом, и вдруг среди всей чёрно-бело-сиреневой какофонии стало тихо и спокойно. — Вот сейчас и навсегда. Я твой брат, а ты моя сестрёнка. Хорошо? По сути, всё началось гораздо раньше, но оформилось в этот момент. Неясно почему, неясно как Дима вошёл в семью Алёнки. Конечно, он не заменил мать — один человек другого не замещает — но стал новым и дорогим близким. Данную близ кладбища клятву Дима исполнял со всей самоотверженностью и серьёзностью, на какую был способен почти двадцатилетний юноша. Хотя потом настало трудное время и Алёнка зачастую не могла даже нормально поспать, Дима был рядом. Поддерживал, утешал, помогал. Он и Артур Андреевич. И папа, разумеется. Только эти трое у неё и остались, их она ценила безмерно. Дима действительно вёл себя как старший брат. Алёнка прибегала к нему с просьбами, и он старался их выполнять. Если к Артуру Андреевичу можно было обращаться за советом, тот садился рядом и помогал найти ответ, Дима больше был по части практики. Однажды к Алёнке приставала компания гопоты с соседнего района; Дима внимательно выслушал воспоминания перепуганной девочки, встал, закинул на плечо куртку и вышел из комнаты, а вернулся под вечер, с разбитой губой, но мрачный и довольный. — Если ещё разок увидишь кого-то из них рядом, — сказал он, — напомни, кто твой брат. Видимо, тот рыжий грубиян и его шайка Диму почему-то избегали, но больше к Алёне никто не лез. Фактически, девочка была в безопасности. Она всегда могла обратиться за помощью, и остальные это знали. Сама острая на язык, так ещё и брат в гневе жуткий, как дикий волк — её попросту опасались дразнить. В отчуждение это не превратилось, и к пятнадцати годам Алёна была довольно общительной, ладила с людьми, но в случае чего умела показать клыки или даже куснуть. Разумеется, с женским воспитанием были прорехи — её практически трое мужчин вырастили, пусть один из них жил отдельно. Но как человек она считала себя неплохо сложенной. А разве не это самое главное? Только вот в последнее время терзал и мучил один вопрос: почему Дима тогда пришёл. Почему его упомянула мама. Папа никогда не рассказывал о связи мамы и старшего брата, но теперь Алёнка едва ли могла успокоиться простыми отговорками. Либо мама попросила знакомого старшеклассника, некогда помогавшего их классному руководителю, присмотреть за малюткой, и тот простоты ради выбрал статус брата. Либо... «Я храбрая, — повторяет себе Алёнка. — Так что обязательно спрошу сама». Она возвращается домой. Предстоит серьёзный разговор.

2.

Папа наливает чай. Красный по названию, по цвету скорее насыщенно малиновый, и пахнет этот чай летними ночами, как на террасе в тёплом уголке страны; этакий тонкий аромат счастья. Алёнка довольно жмурится и вдыхает полной грудью, опираясь на стол подбородком. Ждёт, пока папа сядет напротив. Тот всё возится с кухонной утварью, протирает столешницу, поворачивается, слегка улыбаясь. У него открытое доброе лицо, яркие зелёные глаза — Алёнка похожа на него внешне как две капли воды. — Пап, — окликает она. — Я кое-что спросить хотела. Николай Липаев заинтересованно кивает. Он ставит перед ней корзинку с печеньем, присаживается напротив. Трёхкомнатная квартира для них велика, и большую часть времени они проводят в гостиной, заруливая на кухню исключительно еду забрать. Спальни разные, зал — место пересечения. Алёнке нравится эта квартира; после преждевременного ухода мамы было немного пусто, но всё-таки не хотелось уходить с насиженного места. Мама как будто была с ними в этих стенах. Вот-вот выглянет из комнаты и прикажет мыть руки перед обедом. Уже семь лет эти слова звучали из уст отца, но если прикрыть глаза, то казалось, будто говорит мама. Несмотря на всё, Алёнка не может назвать свою жизнь грустной. Кончина родного человека оставила неизгладимый след — рубец на сердце, который вряд ли однажды зарастёт. Непроходимую тоску по утраченному. Но всё-таки она была не одна. Столько людей поддерживают её, стараются исключить чувство одиночества, тут не почувствуешь себя обделённой. Маму никто не заменит, но и не нужно. — Да, малыш? — подталкивает папа, подмечая задумчивость Алёны и невольно настораживаясь. Отношения у них доверительные и тёплые, и по природе оптимистичный и позитивный отец относится к её переживаниям с неугасающим вниманием и поддержкой в стиле «всё будет хорошо». Но всё-таки она девочка, по-прежнему переходный возраст, кто знает, что на уме. — Тебе нравится Дима? — начинает с окраины Алёнка, цепко приглядываясь к реакции того. При ней эти двое не особо контактировали. Не было избегания, но и намеренно встреч не искали, словно впрямь были чужими людьми. Дима говорил Алёне, что её отец хороший человек, а отец не упоминал ничего плохого о Диме, всегда отпускал к нему и доверял водить куда-то. Но если начинать серьёзный разговор, то в тему погружаться нужно с истоков. — Смотря в каком плане, — папа решает отвечать серьёзно. — Как человека я его не знаю. Но по отношению к тебе — думаю, он славный малый. Надёжный, заботливый. — То есть ты не боишься за меня, когда я с ним? — меняет формулировку девочка. — Конечно. — И, по-твоему, совсем не подозрительно, что я провожу с ним время? Папа хмурится в поверхностном недоумении. Аккуратно, точно кончиками пальцев касаясь, спрашивает: — Малыш, если что... ты ведь помнишь, у него, вроде, с мужем всё хорошо... — Ой, да не влюбилась я в него, дурочка, что ли? — фыркает та со смеху. — Нет уж, за это не беспокойся. Я о другом. Вот сколько помню, ты всегда разрешал ему выводить меня гулять. Во всякие центры, парки, концерты. Со школы забирать. И не был против, когда я сама к нему бегала. Тебя никогда не беспокоило, что может что-то случиться? Подобными вопросами она всё-таки бедного родителя напугала: кровь отлила от его лица, взгляд сделался пристальным и угрюмым, точно в голове прокручивались сценарии плохого содержания. Но он всё-таки решил ответить: — Нет. Я верил, что он не станет обходиться с тобой плохо. — Отсюда и вопрос: почему? — Алёна щурится, точно поймав солнечный зайчик. — Почему тебя это не напрягало? Дима и правда очень надёжный и заботливый, он бы не сделал что-то плохое. Но я про то, что он заботится обо мне как член семьи, а ты не препятствуешь. И я называю его братом, а ты не отрицаешь. И, если честно, до этого момента я называла его так по привычке, но теперь очень хочу знать точно. Так он действительно мой брат? Николай смотрит с лёгкой печалью. Однако выбирает честность до конца. — Да. — Родной? — внутри ёкает нечто сродни восторгу. Как бы ни было всё непонятно, узнать, что брат тебе по правде брат, приятно. Что он никогда не лгал и игры не существовало. — Родной. — Отец опирается локтями на стол и трёт правый висок. — Хм... Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, Алёнка. У каждого есть своё прошлое. Твоя мама... в жизни иногда всё складывается особым образом. Что-то меняется. Время не стоит на месте. Девочка с улыбкой отхлёбывает чаю: — Да не, ты чего. Я понимаю! Дима на десять лет меня старше. Он, наверно, от прошлого брака? — Папа кивает, и она улыбается шире: — Ну так ведь здорово, что мы ладим. Мы оба — мамины дети. Только непонятно, почему мама не рассказывала. — Она вдруг хмурится: — Постой. Дима остался с отцом, да? Со своим. А мама с ним общалась? От чая поднимается обжигающий пар. Фрукты созревали и падали, стебли рвались в высоту — природа подчинилась человечеству и покорно отдаёт свои творения, лишь с сожалением глядя вслед. Кипятят листья для вкуса, перемалывают зёрна ради аромата. Это даже странно. Алёна любит историю, любит биологию — и зачастую пытается связать их между собой, в творческом порыве невинного любопытства. Папа молчит, затем закрывает лоб ладонью и зарывается в светлые волосы; Алёнка вдруг замечает, что корни уже седые. Время идёт. Он не молодеет, дочка растёт. Скоро они будут наравне, и как тогда смотреть в её глаза ему — старшему, привыкшему видеть дочурку дитём неразумным, которого надо направлять и лелеять. — Поговори об этом с Димой, — выдыхает папа, и тень в его глазах кажется материальной. Лёгкость пропадает, и теперь Алёна уже чует неладное. — Спроси его, точнее. Если он не захочет отвечать, лучше не дави. — Он всегда отвечает, когда я спрашиваю. — Не обо всём получается рассказывать. — Он силится улыбнуться. — Извини, но не мне высказывать. Там... ничего страшного. Но лучше спроси Диму. — Окей. Я поняла. — Алёна возводит очи к потолку, встаёт, отодвигая стул с вызывающим шумом. — Ответственность сбрасывать всегда просто. — Алён... — Я к брату. Спасибо за обед. Она практически сбегает, но отец не останавливает, только провожая глазами. Алёнка вспыльчивая, и нрав порой прорывается особенно ярко; тут стоит окружить заботой и пониманием, однако сейчас это что спичку зажжённую в тлеющий бензин забросить. Всё смешалось. Лучше дать ей время распутать самой. Алёна стремительно шагает по знакомым улицам, петляя знакомыми дворами. В ней клокочет нечто бесформенное, жгучее, скручивается кнутом и недовольно царапает острыми коготками. Это замечательно, это на самом деле замечательно — Дима её родной брат, они общей крови. Это объясняет и схожесть, и доверие со стороны папы. И даёт повод для столь тёплого отношения к светловолосой девчушке, рано лишившейся матери. Но зреет недоброе предчувствие, гложет внутренности, как оголодавшее животное, и Алёна на ходу набирает брата (ёкает сердце — и так считала его семьёй, а тут убедилась). — Я могу сейчас прийти? — выпаливает в трубку. — Важное спросить. Дима не сильно обеспокоен состыковками с графиком, отзывается помехами: — Погоди, я навстречу выйду, в магазин надо. — Оке. Его силуэт узнаётся сразу во дворе, стоит только высунуться за границу домов. Райончик спальный, светлые невысокие дома с застеклёнными балконами, верёвки для белья. Берёзы в человеческий обхват. Ряд автомобилей, в основном не слишком габаритных; отсюда не видно Димин. Сам Дима шагает навстречу и привычно разводит руки, приподнимая локти — привычка старая, раньше Алёнка была невысокой и стукалась об его локти лбом, приходилось задирать. Сейчас она приникает с объятиями и потирается щекой без затруднений, хотя брат всё ещё выше. Некоторыми достижениями Алёне впору гордиться. Дима в свои прежние восемнадцать был тем ещё задирой — по крайней мере, сейчас со смешком в этом признаётся. С гадостью якшался, дрался, воровал. На физический контакт плотнее похлопывания по плечу или удара в челюсть не шёл. Артур-то его к себе приручил, а к другим людям не удалось — и тут вступила в игру Алёнка. Она льнула к Диме при каждой возможности, как замёрзший зверёныш льнёт к тёплому и надёжному защитнику. Огрызаться на ребёнка и отталкивать его тем более Дима не мог и стоически терпел. А затем просто привык. Стал уже сам руки разводить, чтобы малютка его не протаранила, там и свыкся. Алёне уже не восемь, но обнимает она по-прежнему крепко, почти отчаянно, и находит в тепле брата успокоение. Дима пахнет чем-то едва уловимым, родным. Папа зря боялся: как мужчину и потенциального молодого человека рассматривать не выходит ну никак. Это как влюбляться в колыбель. Этот человек приложил все усилия, чтобы вырастить её счастливой. Несмотря на то, что его никто не принуждал и не просил. Чувствуя в уголках глаз предательскую влагу, Алёнка часто моргает. Отлипает и с любопытством косится на Диму — при себе у него ничего нет. — И в какой же магазин мы идём? — интересуется она, на минуты отметая настороженность и тревогу за прошлое. — А вот, — подмигивает брат. Он высокий, подтянутый, враново-чёрные волосы в низком хвосте. Чёрные джинсы и белая футболка с тремя жёлтыми полосами — не боится под ветром простыть. При себе у него, видимо, только телефон. — Знаешь, какой сегодня день? — Твой день рождения? Артура? Годовщина ваша? — морщит лоб Алёнка. — Не угадала, ха-ха, просто хороший день. Так что мы идём делать его лучше. Пока они шагают до ближайшего пункта, Алёна косовато разглядывает профиль брата. Раньше ей нравилось думать, что они похожи, но теперь очевидно — так и есть. Хотя изначально детали кажутся несвязными, у них одинаковый изгиб нижней скулы, форма ушей. Диковатый, серьёзный даже в моменты смеха взгляд. Это если внешнее судить, а не твердолобость и буйный характер. Неужели в маму? Так и подмывает спросить, но Алёна пока терпит. — Я, конечно, понимаю, общество без стереотипов, — протягивает она, пока Дима неподвижно разглядывает витрину, — но мужчинам таки дарят цветы? — Разумеется, — хмыкает тот. — Они красивые и пахнут приятно. Артуру нравятся. — И часто приносишь? — Под особое настроение. Ну-ну, не воображай тут картинки из сериалов, — он вовремя притормаживает. Тщательно выбирает бутоны и просит перевязать. — Роза бело-красная символизирует единство, — улыбается продавщица, стреляя глазами в сторону симпатичного клиента, но не заходя дальше. — Настоящее признание в любви. — Вряд ли он удивится моему признанию, — посмеивается Дима. Оплачивает. Букет большой, больше похож на охапку случайно выбранных цветов; нежные лепестки источают тонкий аромат, лента повязана светло-зелёная. — Пойдём, Ленок. Они возвращаются к дому. По дороге Алёна успевает перечислить в голове все моменты, когда её брат и её же бывший учитель так открыто выражали свои отношения, и приходит к выводу, что и впрямь для них повзрослела. Артур Андреевич стал Артуром спустя несколько лет, когда близость и теплота взаимоотношений перешла отметку «считаю частью семьи». А до этого он был Макеевым А. А., классным руководителем Алёнкиного класса. Спокойный, вежливый и лаконично сдержанный, в то же время искренне тёплый и ласковый к ученикам — его обожали и превозносили аки божество. Становясь учителем, он оставался другом, и к нему нередко прибегали с проблемами куда менее учебными, чем задачки по математике. Он выслушивал, поддерживал, помогал советом или делом. За своих школьников Артур Андреевич стоял горой, перед другими учителями выгораживал, а коли надо было, и сам отчитывал. Его невозможно было не слушать. Не хотелось разочаровывать. Не хотелось прощаться с ним в конце четвёртого класса. Алёне повезло больше, чем другим. Внезапно и как-то странно Артур Андреевич остался в её жизни, хотя обучение в началке завершилось. Дима приводил её в гости к учителю, они по очереди появлялись в буднях, Алёнка не чувствовала утраты — Артур Андреевич был рядом. О том, что они с Димой ещё во время Алёнкиного второго класса стали встречаться, она узнала лет в двенадцать. Они посадили её напротив и уравновешенно, как взрослые, коими и являлись, объяснили, мол, так и так. Ты часто видишь нас вместе, потому что мы пара. Алёна восприняла совершенно естественно и сходу — может, детское чутьё давно ей об этом рассказало. Так или иначе, она знала, что просто этим двоим не было. Подрастая, Алёнка лучше понимала, что творится в мире, как что расценивается и рассматривается, особенно каким считалось в недалёком прошлом. Оба — мужчины. Разница в возрасте с добрых восемнадцать лет, как бы ни звучало пугающе. Однако они справились, выдержали — и за все пятнадцать своих годочков Алёна не встречала пары гармоничнее, с таким чутким вниманием и любовью слушающей друг друга. — Так о чём спросить-то хотела? — интересуется Дима, милостиво позволяя Алёнке его ключом открыть домофон. Дверь пищит, подъезд бросает тени на входящих. — Попозже немного, а то цветы выронишь — подбирать придётся. — Тебе, в наказание, — усмехается по-доброму брат. Алёна почти любуется им: всё-таки время идёт, а второй из её самых дорогих людей относится к ней с прежней заботой. Почему папа сказал, что он может не ответить? Дима ведь честный, лгать не любит. Вряд ли увернётся. Может, и не при Артуре надо спрашивать, но почему нет — в конце концов, всё равно Артур от Димы узнает. А дома у них атмосфера всегда приветливая, приятно в неё окунаться. И говорить там будет удобнее. Они поднимаются на второй этаж и поворачиваются к нужной двери. Алёнка, вытаскивая из братского кармана ключи, копошится пару мгновений — и дверь открывается, пропуская их вперёд.

3.

В квартире никого нет, только солнечный свет стоит в воздухе, безвозмездно тёплый и проникновенный; он облекает контуры предметов, в полостях свободы играется, как шаловливый зверёк. Алёна ловит его в ладошку и отпускает на волю, не смея мешать сумасброду; Дима обнимает цветы, их пёстрые красочные головки склоняются, щекоча неправильные, но волевые и по-своему притягивающие взгляд черты. Когда Дима забирает сестрёнку со школы, все одноклассницы тают. Оно и понятно — взрослый брат, такой серьёзный, но не злой. А ведь раньше, наверно, был злее. Только Алёнка не замечала, прежде всего видя доверительное, ласковое к себе отношение. Дима детей никогда не пугал. Брат. И правда, брат, и она никак нарадоваться не может — вроде кровь ничего особого не значит, всего лишь химический состав белков, а всё-таки как приятно. Как будто так меньше вероятности, что Дима исчезнет, хоть он и обещал не пропадать, да и ни разу не нарушил клятву за пролетевшие годы. Он рядом, он всегда приходит на выручку. Алёнке стоит оступиться — подхватит, не даст нос разбить. — Что ты жмуришься, тушканчик? — хмыкает тот, выдёргивая из раздумий. Они проходят на кухонку, маленькую, полукруглую; полки заставлены специями, Дима любит острое, чайник прозрачный — видно ровную гладь воды. Вазу приходится доставать Алёнке, как и промывать, и набирать воду; Дима, разложив цветы, ловко и быстро подрезает жёсткие прямые стебли. — Я для тебя бесплатная рабочая сила, — фыркает Алёна, подставляя долгожданную вазу. Такой объём красоты в неё не помещается, цветы лезут наружу, пережатые в талиях. — А ты как думала, зачем детей заводят? Чтобы воду носили. Стакан воды в старости... — Дима поправляет бутоны с видом заправского флориста. — Эм-м, кажется, это любимая фраза гомофобов. — Гомофобы в этом доме идут в известном направлении. — Настроение его не портится, только насмешливо изгибается уголок рта. — Да и знаешь, их доводы меня не беспокоят — и никогда не беспокоили. Это Артур всё мучился, особенно в первое время. Потом я разбил пару носов... ладно, не пару, но это уже не важно. Собственно, про стакан воды — так ты и носишь. — Вы не хотите своего ребёнка? — может, не слишком вежливый вопрос, но любопытство так и подмывает. К тому же, Дима кивает с полной серьёзностью. — Мы планируем усыновление, — произносит он уверенно и спокойно. — Пока только планируем, потому что по завершении моей магистратуры не факт, что не позовёт армия. Но да, хотим. — ...Вы будете хорошими родителями. — Алёнка не врёт: когда она представляет эту маленькую семью, первое, что встаёт перед глазами — их атмосфера. Истинно согревающая, основанная на взаимоуважении и доверии, когда партнёры стараются понимать друг друга или хотя бы приходить к общему решению. Оба учителя, оба — со свежим, справедливым взглядом на воспитание, и оба — израненные. Они смогут вырастить счастливого человека. Алёнку же вырастили. — «Но»? — вдруг роняет Дима. Он пристально вглядывается в неё, и такой взгляд его Алёнка не любит. Пронзительное, пробивающее все заслоны внимание, от которого не спрячешься, будто Волков разом всего тебя просвечивает, до костей, вне мешающих плёнок. Ему невозможно солгать, да и увернуться — тоже. Когда он так смотрел, она обычно сама выкладывала, в чём проблема. И сейчас, значит, заметил неладное. Девочка, сглотнув, мотает головой. — Нет, это не относится к вашему родительству. Я счастлива, правда. — Если тебя волнует собственное будущее, — задумчиво протягивает Дима, — то мы вовсе не собираемся тебя бросать ради другого детёныша. Однако думается, ты не об этом переживаешь. Что-то случилось? Солнце сквозное, пробивает преграды без сомнений. Алёнка подобна солнцу, она тоже яркая и тоже умеет сражаться. Мама учила быть сильной и смелой, Дима говорил быть собой — она и будет. Девчушка опирается на кухонный стол, прогибаются запястья, костяшки соприкасаются с тёплым деревом. И прямота звучит ровной линией: — Ты мой родной брат. Дима не роняет вазу, посуду не сшибает, да и не поскальзывается. Вообще не меняется в позе или лице, словно ожидал такого и причём давно; может, Алёна и впрямь припозднилась с выяснением истины. Невозмутимо кивает Волков: — Родной. — По матери. — По матери. — Перебрасывания фразами лёгкие, как стрекозиные крылья, но когда Дима наконец-то смотрит на младшую, в его глазах едва различимое напряжение. Не злое, но мрачное, как затрагивается краешек ледяной кромки. Тонкой. Способной проломиться. Дима вглядывается в Алёнку, как в гладь пруда, и добавляет спокойно: — Выпросила у отца? — Решила в кои-то веки немножко прояснить. — Алёна дёргает плечами. — Ну, так-то... Эм-м, мне всё равно, но в хорошем смысле. Я счастлива. Очень. Я тебя о-очень люблю! — Улыбка всей искренностью прорывается, её не сдержать, и Дима улыбается в ответ — и губами, и глазами, только в зрачках всё то же непонятное выражение. Оно становится отчётливее со следующим вопросом. — И что тебе папа рассказал? «А что должен был?» — мёд разбавляется ложечкой дёгтя, и Алёнка из эйфорического головокружения окунается в омут подозрений. Ворохами касаются друг друга волны. Если бы всё было так просто, разве Дима бы с самого начала не расставил по местам? Они не затрагивали тему родства ни разу. Ни разу за годы. — Я спросила, общались ли вы с мамой, но он сказал спросить у тебя, — осторожно, прощупывая почву, проговаривает Алёна. И всё же брата в осторожности не переплюнуть, пусть ему и по вкусу больше активные действия. Он так же смотрит, только уже не улыбается. Тёмно-серые глаза, лишённые угрозы, загораются вдруг недоброй, размытой угрюмостью. Алёнка — она чуткая, она в проницательности посостязаться может. — Логично, — почему-то у брата вырывается смешок. — Кроме меня особо некому объяснять. — А что-то не так? — девочка хмурится. — Зависит от того, что ты хочешь знать. — Дима вскидывает ладони, точно защищаясь, хотя вся его энергия — атака беспрерывная. Даже голос становится глубже, серьёзнее: — В общем, твоя... наша мать ушла от моего отца. И мы больше не общались, только ближе к концу. Вот и всё. Криминального мало. — Не всё ведь. — Алёнка хмурится сильнее. Внутри драконом ворочается сомнение, гребнями цепляет стенки сердца, и ей становится вдруг холодно. Как всегда перед неотвратимым. — Всё. Не переживай, я не лгу. — Ты недоговариваешь. — Это правда, какая есть налицо, — он пожимает плечами. — Поверь, копаться в грязном белье приятно только извращенцам. Мы с тобой не извращенцы, верно? Свет ложится на него косо, а рядом белый снег, красная кровь — цветы. Они живые, они тянутся к солнцу, лепестки робко приоткрываются, тепло лелеет их и бережёт, хотя может сжечь дотла в любую секунду. Забавная такая параллель, Алёнка ведь тоже как эти цветы. Её вырастили в теплице, её защищали, поддерживали, но те же люди, те же их внутренние бури могут её сломать. Это ведь глубже, чем кажется, верно? То, о чём умолчал отец и о чём предлагает умолчать Дима. Фактически, Алёна уже получила главный ответ. Дима её родной брат, мама раньше была замужем за другим мужчиной, но ушла. Не очень приятная ситуация, но не трагичная. Такое бывает, увы, порой даже считается нормой. Многие дети вырастают в неполных семьях, Алёнка вот мать потеряла, Дима в каком-то смысле тоже. Однако... это не всё. И Алёна знает, что ей не будет достаточно поверхности. Она предпочитает нырять целиком, чтобы знать всё и до глубины. «На самом деле мне немножко страшно». Алёна глубоко вдыхает. — Пожалуйста, расскажи, — просит она мягко, заглядывая брату в глаза. — Полностью. — Хочу, чтобы ты кое-что поняла. — Дима не отгораживается, но явно ранить её не хочет, потому не движется дальше черты. — Иногда считаешь, что знаешь человека, но это оказывается не так. Мы все не идеальны. Мы строимся на поступках, их последствиях, том, что с ними делаем. — Это философия в духе Артура прям. Говорят, люди, долго живущие вместе, становятся похожи. — Точно храбрости набираясь, Алёнка отшучивается, а сама в лице брата ловит каждую перемену. Тот слегка качает головой. — Тебе не обязательно узнавать всякие подробности. Они давно травой поросли и не имеют значения. Прошлое будешь ворошить — счастливее не станешь. — Дима щурится. Луч попадает ему в зрачки и разрезает темноту, точно маленькая, но упрямая рапира. И ранее спокойный голос впервые вздрагивает волнением: — Тебе может быть больно. — Я просто хочу знать. Это не важно. — Мрачные вещи. — Что-то произошло? — Алёнка усаживается на выдвинутый стул, складывает ладони на коленях и молчит. Смотрит. Дима хмыкает отстранённо, и его сожаление поджигает раздражение. — Слушай, я просто хочу знать, окей? Не беспокойся о моих чувствах. Я... я хочу знать, каким человеком была моя мама. Даже если мне не понравится. Сама напрашивается. Дима выжидает паузу, позволяя ей изменить решение, и со вздохом наконец отмахивается. Сам опирается на столешницу, опускает плечи, чтобы не пугать излишней напряжённостью. — Мои родители развелись, когда я попал в аварию, — сухо начинает он. — Лежал в коме какое-то время. За него родители успели поругаться и мама ушла. Совсем. Она забрала все документы и все вещи, и я больше её не видел. — ...в смысле? — В прямом. — Вы попрощались? — Нет. Она просто исчезла из моей жизни. — Дима равнодушно хмыкает, продолжает: — Оборвала довольно резко, без лишних сантиментов. Отец выбросил всё, что с ней связывало, не оставив и напоминания, так что отныне мы остались только вдвоём. Повисает шуршащая тишина. Алёнка прикусывает губу; она знает, что Дима с родственниками не общается, ни разу не говорил о них, никого не навещает. У него из семьи, кроме сестры, разве что Артур. — Вы с папой ладили? — всё-таки пытается наладить нить она. — Он помешался на своей религиозной секте и бил меня как последнего грешника, — в лоб ударяет история, и Дима вскидывает густые брови, точно интересуясь, то ли она ожидала услышать. Алёна цепляется за стул, но мужественно принимает истину. Брат чуть смягчается. — Не беспокойся. Когда... В итоге мы с ним разошлись. Артур забрал меня, мы стали жить вместе, и с тех пор я с отцом не взаимодействую. — Мама... Вы с ней ведь потом увиделись? Пусто. Очень пусто, очень холодно. Всегда тёплая кухня поворачивается к Алёнке изнанкой, и каждый узел здесь сотворён из непроходящей, пульсирующей горечи. Мир на костях, и ясно, почему столько доброты во всякой улыбке Димы — он слишком многое прошёл, он не может желать зла другим пострадавшим. — Тут сложнее ситуация. — Брат уже не смотрит на неё, будто забывая. Погружается в то, что давно пережил, воспоминания призраками перед лицом маячат. Вряд ли он ещё кому-то рассказывал. — Как раз в тот год, снег уже лежал, её нашёл Артур. Я ничего не знал — где она, что с ней стало. Даже жива ли. А он её отыскал, связался. Привёл меня к ней... в больницу, я сперва думал, что либо убью её, либо сам умру. Так херово раньше не было. Потом — да, но не раньше. Она всё просила прощения, а у меня перед глазами стоял отец, его чёртовы молитвы и как он меня об батарею головой прикладывает. У неё другая фамилия, другая семья, и ей так просто было всё забыть... Я тогда чуть с ума от ненависти не сошёл. Меня Артур, наверно, часами успокаивал. А ведь ему тоже больно. Было, по крайней мере, и с этим Алёна не может помочь — потому что она для него навсегда младшая, маленькая, тот потерянный ребёнок в чёрном платке — на похоронах собственной матери, их общей, одной на двоих. Она Диму оставила, бросила, кинула, и он уже это преодолел, но Алёнки рядом не было. Была, вернее, но что она могла сделать? Восьмилетка-озорница. — Потом многое случилось. Между нами с Артуром, к матери это не относилось. Но я пересмотрел свои взгляды. Пришёл сам. Поговорили уже спокойно. В любом случае, всё, что было — было. Пойми, Лён, — тяжёлый серый взор останавливается на ней. — Есть вещи, которые не прощают и не оправдывают, но и нет смысла держать. Это позади. Матери больше нет. Жить надо с этим, а не с её прошлым. — Но ведь это и твоё прошлое, — едва шепчет Алёнка. Глаза у неё большие и потерянные. Дима ступает вперёд, сокращается расстояние выдохом, и тёплая ладонь — широкая, с грубоватой кожей и предельно нежным контактом — ложится на голову, выше виска, касается светлых прядей. — А ты — моё настоящее, — ласково произносит Дима. — Моя маленькая сестрёнка. И знаешь, что бы ни было в этом прошлом, ты — лучшее, что оно могло принести. Солнце заходит за облако. Жара скоро спадёт.

4.

В мире много боли. Непроходящей, натянутой, как безумные струны, настолько всем привычной, что как провода уже — воет над головой, но вроде и не каждого касается. А на деле от проводов все зависят, жизнь плетётся шнурами вокруг. У каждого своя беда. Своя внутренняя война — тут и первые залпы, и защитные окопы, и оставшиеся руины. Не суди о людях по их улыбкам, говорил Артур, потому что как бы они ни улыбались, где-то внутри им по-своему больно. И поступают они так из расчёта от тяжести избавиться. Что-то сделать или не сделать, сказать или промолчать, рискнуть или скрыться — в надежде, что мгла отступит, позволит немного иначе дышать. Потому и столько совершается ошибок. Заранее не знаешь, что поджидает за поворотом. Алёнка никогда не дралась. Точнее, она-то кого и лупила, в основном оплеухи отвешивала чересчур шальным приятелям, но это никогда не доходило до серьёзной склоки. Во-первых, из-за элементарного взаимоуважения. Во-вторых, все знали, что если накостылять этой девчонке, какой бы нахальной она ни была, потом придёт её брат и не оставит и места мокрого от обидчиков. Алёна не может представить, каково это — когда тебя по-настоящему бьют. И когда ты не можешь защититься. Она представляет, как сжимают в кулаке волосы, как волочат по полу. Пальцы цепляются за паркет, звериные всхлипы, попытка защитить шею. Не укусить, потому что будет хуже. Брыкание и отчаянное старание сбежать. А не получается, потому что тот, другой, сильнее и страшнее, и одновременно с этим ужасом ещё видно в нём черты лица, что с детства любил. Родной человек размахивается, разносится жаром под кожей очередное предательство. У Алёны живое воображение, но она знает, что не промахивается. Так и было. И вместе с восстающими картинами она словно погружается в них без остатка; в животную, но не слепую ненависть, в горечь разочарования, в пустынное одиночество. Когда некому заступиться. Когда тот, кто заступиться мог бы, просто бросил. Бросил. Алёна годами старается избегать этого слова, потому что выйдет несправедливо — не мамина вина, что она так рано ушла. Не она выбирала, жить ей или нет. Значит, «бросить» тут не подходит. Однако теперь проклятое слово восстаёт из пепла, отряхивается, ранит, и Алёнка думает: она не первая, кого мама бросила. Но если в её случае ещё оправданно, то что же было тогда? Душно. Нечем дышать. Гроза только в прогнозе погоды намечается, но как будто и впрямь сейчас — голову кружит, давит на виски. Алёна опускается на скамью в парке, бездумно смотрит на берёзы, там и тут растущие. Подрагивают сухие губы. Как всё запуталось. От неё не скрывали правду, но и впрямь, зачем говорить о таком? Мать бросила ребёнка, ничего о себе на память не оставив, наедине с монстром? Зато понятно, почему Дима ни разу про маму не говорил, да и про отца тоже, хах. Нечего было рассказывать. Не травмировать же младшую сестрёнку своим диким прошлым. Даже если сейчас всё в порядке... Но разве может оно быть в порядке?! Алёнка всегда считала маму практически святой. Папа любит её, отзывается всегда с теплотой, но... он ведь знает? Знает, конечно, потому и сказал спросить Диму. Алёна совсем запуталась, сбилась с дороги: она уже не понимает, что чувствует. Только печёт под сердцем. Колется. Ей больно, и если боль у каждого своя — Алёнке больно за Диму. За самого замечательного, надёжного и хорошего человека на свете. Несмотря на то, как с ним мама обошлась, он ни разу не перенёс свои чувства к ней на Алёнку. Он берёг её, растил, поддерживал, и разделяя взгляды на неё и её родительницу, он был чудесным старшим братом. Он и сейчас её самый любимый и драгоценный старший брат. Как она может не горевать сейчас за него, вместе с призраком того избиваемого одинокого мальчишки с горящими глазами? Девочка приходит в себя тогда, когда обошла уже двора четыре. Все они знакомые, опрятные и миленькие, выметаемые по утрам, с рассадами румяных берёзок: прелесть, а не район. Привычка блуждать в ней тоже совпадает с диминой. Иногда они с братом просто начинали мотаться знакомыми улочками, когда не хотелось сидеть на месте. Иногда Алёнка была взвинчена и не могла успокоиться, а иногда Дима был напряжён. Он никогда не срывался при ней. Не гавкал, не поднимал руку. Он умел присмирять взглядом — или так сказывалось алёнкино уважение. Не суть. Суть в том, что несмотря на окружавшее Диму насилие Алёна никогда не сталкивалась с тем, чтобы насилие исходило из него. Как влияет детство на взрослый период, однако. Какими шрамами, ранами, швами оно остаётся на скелете; позвонки проглядывают изуродованные, покалеченные лопатки с обрезками крыльев, которые потом годами приходится выращивать. Даже коли сумеешь отпустить — не забудешь. Режиссёры фильмов про потерю памяти явно знали, чего бы им хотелось на месте главных героев. Алёна останавливается у качелей. Высокие, с поскрипывающей мерно цепочкой. Достаточно длинные, чтобы поместился не младенец, а пятнадцатилетняя почти-девушка-пере-девочка. Её возраст — пограничный, в нём пора искать себя. Делать ставки на своё будущее, заглядывать наперёд. Алёнку никто не торопит, но, косясь с любопытством в сторону будущего, впервые она понимает, насколько оно свяжется с прошлым. Однажды это всё равно бы аукнулось. Не сейчас — так в более зрелом возрасте. Однажды она всё равно узнала бы историю своей матери, стала бы перед выбором: как к тому относиться. Память о человеке, которого она безусловно любила, вдруг кажется песочным замком на берегу моря, а со стороны воды идёт ураган. У мамы были свои причины. Конечно. Это ведь история только с одной стороны. Но Алёнка знает — Дима не лгал, передавая данность. Случай остаётся случаем. И как теперь к этому относиться? Алёна отталкивается от земли. Покачивается, набирая амплитуду, позволяет взмыть в небо своему хрупкому, хрупкому телу. У неё светлая кожа, на ней легко проступают синяки. Достаточно удара, чтобы осталась гематома. Дима крепче, но Диму и явно сильнее ранили. Телефон вибрирует единственным сообщением. [ Привет. Дима рассказал. Хочешь, я приду? ] Алёнка думает недолго. Ей уже дано было время переварить эмоции, и вслед за вспышкой идёт растерянность — она попросту запуталась, как и на что смотреть отныне. Дима не вмешивается, он — один из участников развернувшейся трагедии. Нужен тот, кто в ней замешан не был. Кто был сторонним наблюдателем. Из четверых имеющихся персонажей это только один. [ Привет. Да... Я на качелях. ] Он приходит скоро — даже слишком скоро. Искал. Опустевшее сердце вдоль по стеночкам наполняется маленькими подобиями тепла, светлячки понемногу высовываются из сумеречных трав. Он в лёгких светлых брюках, заправленной в них свободной белой рубашке, белых кроссовках. Если Дима носит чёрное, Артур носит белое — вторая половинка планеты. Воспитание уверяет поздороваться, но с языка не срывается ни звука, и Алёнка виновато опускает голову. Артур не настаивает. Приближаясь своим мягким кошачьим шагом, он неторопливо, без спешки, но и без сомнений чуть склоняется над ней, чтобы обнять за плечи. В этом тоже умилительная разница: Дима позволяет обнимать себя, Артур обнимает сам. Алёнка утыкается ему в районе ключицы; запах слабый — цитрус, ландыш, нотка муската — но от него веет домом. Глаза щиплет, хотя Алёна вроде не расстроена, но она всё равно шмыгает носом; Артур невесомо поглаживает её по голове, бережно так, без установления границ. Он уже давно перестал быть её учителем; он не брат, но точно часть семьи. — Котёнок, — окликает Артур её негромко, — что тебя так огорчило? «Диме больно». Было больно. Сейчас-то она чего плачет? Почувствовав, Артур отстраняется. Опускается на соседнюю качель; та поскрипывает, но, конечно, не провисает. Артур стройный, он не так уж много весит, даром что не сильно высокий и комплекцией не со шкаф. Наверно, со стороны они выглядят как отец с дочкой, присевшие отдохнуть посреди прогулки. С холодком под сердцем Алёна понимает: не знав маму лично, она не стремилась быть похожей на неё, но была бы искренне счастлива, если бы была похожа на Артура. Это занятно. А ведь взрослый человек, ставший для неё образцом, тоже человек. Всё ещё влажный, но уже не слезящийся взгляд обводит его, зачерпывает разом. Артур не выдаёт напряжения от этого внимания, спокойно и широко его принимая; чуть склоняет голову набок, так, что русые прядки щекочут стёкла очков. Артур никогда не упоминал ничего о своей прежней семье — если та была. У него был только Дима. Как и у Димы — Артур. На то наверняка есть свои причины, и дети иногда обрывают связи с родителями, разочаровавшись в них. Должно было случиться что-то плохое. Но думать ещё и об этом Алёнка сейчас не может. В другой раз. Когда она станет старше. — Я ничего не понимаю, — вздыхает она вслух. Артур склоняет голову, внимательно слушая. Его глаза за стёклами очков светло-зелёные, поблёскивающие, как осколистая слюда. Как-то папа предлагал ему подарить операцию для восстановления зрения, но Артур отмахнулся — за всю жизнь привык к стекляшкам, чего уже их менять. Алёна видела его без очков периодически, дома; взгляд у него такой распахнутый, как у оленёнка. Наверно, за очками легче защищаться от жестокого злого мира. Может, Алёнке сейчас тоже стоило чем-то укрыться. Зарывают мордашку в песок только трусы, а Алёну учили быть сильной. Жизнь не должна её сломать — да и попросту не сможет. Но что поделать, если так изнутри дерёт? — Мама поступила очень плохо, — продолжает она. Слова во рту как песок, сухо слишком. Под ногами пружинит тёплая майская земля; она зарастает понемногу, но протоптанные участки никогда не спрячутся. — Она просто… взяла и бросила собственного ребёнка? Это как возможно вообще? Требовательный волчий взгляд вперивается в Артура, как ворох стрел. Тот спокоен, но его очередь говорить, и он говорит — подбирает слова без напряжения, задумчиво: — Мы с тобой, Лёнушка, вряд ли можем судить о всей ситуации. Мы не были с тобой там и тогда, и мы с тобой не Дима, не ваша мама, не его отец. Кто знает, почему она так поступила. — Факт остаётся фактом. Она это сделала. Это… неправильно. — На последнем слове голос предательски ломается, и Алёна опускает голову. Лицо не прячет, незачем, к этому человеку доверие беспредельное. — Дима остался с тем человеком, она его просто оставила. И меня оставила. Иначе, но оставила. Почему она всех бросает?.. Цепочка качелей сжата в ладони настолько сильно, что проминает белёсые следы, и костяшки сводятся холодом при таком окружающем тепле. Их накрывает другая рука, сочувствующе и ласково поглаживает. Артур чуть поворачивается корпусом и заглядывает снизу в лицо девочки. На его ресницах город распускается весной. — Что ты чувствуешь? — спрашивает Артур. Вопрос-игра, что с детства задавался вслух; сейчас Алёна может не понимать, зачем спрашивать одно и то же в разных ситуациях, но позже она может сказать спасибо. — Мне горько. И… я не знаю. — Она мотает головой, губы от напряжения бледнеют. В горле скворбит, и по шее озноб крадётся-кусается. Алёна опускает голову ещё ниже, потому что знает: она не права так же. — …Я будто всё ещё по ней скучаю. Артур гладит её по руке, и девочка тычется ему в ладонь лбом. Приятно греет. Хочется плакать. — Послушай, котёнок. Никто и никогда не может запретить тебе горевать, хорошо? Она была твоей мамой, и ты имеешь право любить её, горевать по ней, скучать. — …Я не могу. После того, что узнала… — Как ты думаешь, почему тебе всё же рассказали правду? И почему не рассказывали раньше? — Лучистый, тёплый взгляд. При внешней палитре Артур такой разноцветный, Алёнка всегда это чувствовала. Проникновенность души, полотно из нитей — один за другим поступки, укрепляющие основу. Долгие годы возводимый фундамент под ногами ребёнка, чтобы тот не провалился, не поранился, не захлебнулся. Считается ли, что её растили в теплице? Это ошибка или намеренность? Он подводит к вопросам как в темноте за руку, вот почему его присутствие сейчас было столь необходимо. Алёнка хватается за канаты, сковавший сердце холод и паника отступают, как тучи после долгого дождя. У неё больше логического мышления, чем кажется, ей просто сложно переключиться. Но Артур прав, он сам же подсказывает, и Алёнке нужно лишь хорошенько вслушаться, вдуматься, чувством разрастись. Чувства её никогда не обманывали. Разум — тем более. Это волчья интуиция, которую только иногда надо подталкивать в верном направлении. Артур поднимается с качелей, и девочка поднимается следом. Приникает в объятия, вздыхает; её окружает родное. Этот человек — супруг её брата. Родного. По крови. По матери. Но об этом никто не говорил, оставляя лишь туманностью намёка, невыразимой истины. Ей нужно подумать об этом самой. — Мне надо пройтись. — Конечно. — Артур кратко касается губами её макушки, прежде чем отпустить. Когда девочка поднимает на него сверкающий решительностью взор, мужчина улыбается: — Вот видишь, уже и не плачешь. Чудесный взгляд. Ты чудо, Алёнка, и мы все тебя очень любим, не забывай только. — Я никогда не забывала, — она улыбается. — Спасибо. — Тебе спасибо. — Небо над головами разрастается зноем, с балконов вытряхивают постиранные простыни, распыляя запахи порошка и домашнего шума. Экраны за окнами, сигаретный дым от форточек. Бесконечная, непрерывная связь человека с человеком — вот дворы, в которых Алёна выросла, но ценой брата никогда не жила лишь ими. Всё сложилось бы иначе, если бы не он. Это не Артуру её благодарить, это ей — благодарить их всех. И, наверно, до стесания ладоней просить прощения.

5.

У Димы глаза тёмные, как грозовые тучи, как тени на пологе мха в разгар сумерек, как насупленная октябрьская ночь. Угрозой сверкают, стоит кому клыки близко обнажить, и в то же время самые чуткие, внимательные, бережные. Алёна никогда не получала от него уколов. Её никогда не кусали. Дима лишь закрывал её собой от пуль, что постоянно слала шероховатая, перекошенная жизнь, и готов был убить за неё любого — как она бы за него умерла. Вот что для него такое — быть братом. Любить и оберегать младшую сестру, становясь для неё сутью опоры. Даже при том, что их общая мать сделала всё возможное, чтобы он ненавидел её и всё её наследие. Даже при том, что у него был весомейший повод Алёнку игнорировать, или травить, или кипеть к ней яростной злобой. Дима ничего из этого не делал. Он поступал иначе. Имея полноценную причину превратить её жизнь в ад из мести, он не мстил никогда. И не заставлял себя, будучи слишком для того прямолинейным, возиться, всё делая по собственному желанию. Почему она всегда воспринимала его заботу как должное? Почему мама сказала ему доверять, но не сказала, что однажды уничтожила его доверие к себе? Почему человек может столь бездумно предать другого человека, чья душа под его крылом? Почему Алёна так растеряна, почему её раздирает пополам, почему такая буря в сердце? По всем канонам нужно бы сейчас на кладбище идти, пред могилой колени склонять, но это какой-то сериальный поворот. Вокруг, вопреки всему, жизнь кипит, и Алёнка следует бездумно знакомыми тропами; пусть ноги ведут, путь тело расслабит скованные мускулы, пусть найдёт утешение само. Девочка почти не удивляется, оказываясь около школы. Когда дома царил мрак, лишь тут было хорошо: тёплые люди, тёплые мгновения. Скрипучая рама в коридор близ двери, которую с каких-то пор запирать начали. Хватает толчка, чтобы створка сдвинулась, и Алёна приподнимается на руках, ловко карабкаясь внутрь. Уроки закончились, некому её остановить, тем более в крыле начальной школы. Касаются носки старых, но всё же приведённых в порядок полов. Цветастые рисунки на стенах, плакаты и гирляндочки поздравлений. Скоро начнутся летние каникулы, здесь всё опустеет, но останутся навсегда эхом голоса детей; тысячи жизней, фильтрованных школой, словно пропускаемых через сито. Немногие задерживаются, немногие возвращаются. Как Артур, ставший учителем началки, или Дима, ведущий историю. Или Алёна, стоящая сейчас посреди коридора в своей нешкольной одежде, силуэт девочки с зелёными глазами и светлыми хвостиками, с колечками из эпоксидной смолы и подвеской на шее, что мама подарила незадолго до смерти. Шаг за шагом, родной класс не заперт — забавно. Здесь пусто, парты без вещей, сюда вернутся лишь позже. Алёна смотрит на доску. Опирается на учительский стол, глядя вперёд, ведь именно так вперёд несколько лет смотрел Дима, пока помогал ей вставать на ноги, ей и другим её одноклассникам, но ей — особенно, потому что она его родная сестра. — После этой правды, — обращается Алёна к пустоте, и пустота слушает, не перебивая, — я не знаю, смогла бы простить тебя. Но ведь это не важно, так? Это не мне решать, прощать тебя или нет. Твоё предательство — не мой груз. Поэтому мне и не говорили. Не хотели, чтобы я тащила тяжесть, за которую не ответственна. Поэтому брат всё равно её поддерживал. Не Алёна решала, как матери поступить. Даже будь она в курсе тогда, она бы не поняла, что делать. Требовать ли от матери извинений, заставить её связаться с сыном или забрать его от отца-психопата? Слишком рано. Это — «почему не рассказывали раньше». Когда узнаёшь о плохом поступке близкого человека, часть мира обваливается, словно крыша при землетрясении. Такова расплата за знание, и взгляд, обращённый к человеку, впредь не бывает тем же, что прежде. Ты всегда будешь помнить, как он поступил. Иногда даже без оглядки на то, почему. — И я не знаю, как тебя понять. Почему ты так сделала, хотя это очевидно плохое решение. — Пустота так же здесь, и Алёна слегка ей улыбается: привет-привет. — И как сестра Димы — я чувствую обиду и боль за него, злость, что ему пришлось через это пройти, терять тебя дважды и выживать в аду. За него — я тебя ненавижу. Призраки её одноклассников бегают здесь же, в стенах. Меняются цветными фантиками, хвастаются новой музыкой на милых маленьких мобильниках, обсуждают раскраски в соседнем канцелярском. Алёнка среди них — бойкая, пока ещё не знающая о беде девчушка, у которой пока жизнь хороша. Маленькая Алёнка останавливается и смотрит на себя-старшую, вопросительно, требовательно. В её глазах отражается лето, лаймовый лимонад, безмятежность. Она колкая и выносливая, как каланхоэ, цветущий суккулент; она справится с любыми трудностями, даже теми, которых ещё не представляет. — Но как я сама — ненавидеть тебя не могу, — говорит Алёна, глядя на отражение себя. Младшая улыбается широко, во все зубы, пока молочные. Скоро Артур Андреевич начнёт урок, а его помощник Дима развесит на магнитной доске картинки с забавными зверятами. Скоро у Алёнки погибнет мать и придётся становиться сильной. — Ты всё равно моя мама. В моих воспоминаниях ты — любовь. И раз я не могу поговорить с тобой, раз я не могу услышать от тебя твою историю… остаётся лишь простить. Может, Дима не простит тебя никогда. И я бы на его месте не простила. Но от себя и своего сердца, за нас обоих, я тебя прощаю. Уже нет смысла в твоём поступке, последствия давно отгремели. И несмотря на это, Дима стал очень сильным. И меня научил быть такой же. Мы оба справились, мам. Призраки тают в волне солнечного света. Лучи заглядывают в кабинет, ореолом обволакивают Алёну, и она улыбается, хотя губы подрагивают. — Спасибо, что подарила жизнь — Диме. И мне. Звучит, ха-ха, ужасно, но я появилась благодаря твоему побегу. И благодаря ему же у меня есть такой замечательный брат. У меня чудесная семья, и я за неё благодарна. Так что… наверно, это имело какой-то смысл. И я хочу жить, думая не о том, что моя мать — предатель, а о том, что все поступки делают нас теми, кто мы есть. Значительные и незначительные. То, что Дима появился, действительно меня спасло. И надеюсь, однажды я тоже как-нибудь спасу его. Отталкиваясь от стола, Алёна замечает это лишь краем глаза — тень последнего видения, мелькающего в рассыпчатой солнечности мая. Двое людей, светлый и тёмный, с почти соприкасающимися ладонями, и крайний из них улыбается Алёне, словно зеркаля её безмятежность. Угрюмый, но чистый. Способный выдержать всё. Как и она. Алёнка выпрыгивает с окна и сталкивается с теми же тёмными глазами почти сразу — реальными, из плотной материи. Дима хмыкает смешливо. Алёна улыбается, определяя, что взбучку сегодня не получит — хотя стоило бы, в правилах школы запрещено забираться в помещения через окна. — Как ты понял, что я здесь? — спрашивает она. — Думаю, я бы тоже сюда пришёл, — улыбается брат. Обнимает её за плечи, всё ещё высокий, но гораздо ближе, чем семь лет назад. — Мы с тобой во многом схожи, сестрёнка. Это первый раз с похорон, когда он обращается так лично и напрямую, и сердце Алёны вздрагивает от нежности. — Моральный долг говорит, что мне надо извиниться. — Нет никакого морального долга. Что было — то прошло. Тем более ты не могла никак повлиять на всё происходившее. — Дима треплет её по волосам, приводя причёску в полный беспорядок. Он пахнет домом. — Ты — моя маленькая драгоценность, никогда о таком не волнуйся. Пойдём лучше к нам. Артур вызвонил твоего отца, думаем порубиться в ту настолку, которую нам на Новый год подарили. И у нас целый альбом твоих компроматных детских фоток… — О не-е-ет! — воет Алёна, но смеётся в то же время. Май следует за ними, греясь в каждом закутке и в каждой улыбке, тёплый и разноцветный, бесконечно особенный — как будут особенными ещё долгие месяцы впереди. Правда может ранить, но может и дать силу. И хоть грань едва различима, Алёна уверена: сил в ней хоть отбавляй. Она не одна, и ей ничего не грозит. Так было раньше, так будет и впредь.