люди без белых халатов

       Карелин ненавидит больницы. Он терпеть не может их с самого детства, когда лежал в таких местах подростком. Слава бесится с каждой секунды проведённой здесь, ведь максимально бесполезно время можно потратить только в палате.        В его «камере пыток» было вполне уютненько. Одна койка рядом с огромным окном и форточкой, открывающейся параллельно потолку, вторая пустующая кровать стояла вдоль стены. Один маленький шкафчик, а над ним старенькая картина в дряхлой раме. Белоснежная тумба, видно, совсем ещё новая была завалена карелинским барахлом.        Попал сюда Слава из-за дурацкой пищевой аллергии. Что-то не то съел, ну и желудок решил устроить ему неделю мучений на больничной койке. Медсестры положили Карелина в этот бокс, обещая врача в понедельник.        Наверное, это был самый долгожданный понедельник в жизни. Слава так хотел уехать из больницы, что на приём к врачу был готов бежать со всех ног. Но дежурные медицинские работники, к сожалению, не выпускали своих подопечных из палат.        А доктора всё не было и не было. Даже время обхода почти истекло, но в палату никто не заходил. Карелин разочарованно пялился на дверь, отрываясь от какой-то скучной книженции. Выцветшие желтые странички неприятно хрустели в пальцах. — Поднимайтесь, Карелин, — попросил высокий мужской голос, — пойдём на осмотр. Извиняюсь, что опоздал немного.        Слава прихода врача не заметил, хрустя страничками книги. Но, когда заметил вошедшего, сразу оживился. Поднявшись с койки, он поспешил за мужчиной, лениво потягиваясь.        Кабинет врача находился далековато от палаты Карелина, но тому было даже интересно бродить по коридорчикам больниц. — А почему нельзя было осмотреть меня в палате? — Скоро придут убираться, мне кажется, без лишних ушей и глаз тебе будет комфортнее, — говорит врач, даже не оборачиваясь, поднимаясь по лестнице вверх.        Слава спешит следом за лысой макушкой, быстро передвигающейся по лестнице. Врач был тонкий, аккуратный, юркий и быстрый. Карелин же был невероятен в своей простой неуклюжести. Сталкиваясь с людьми в коридорах, доктор умудрялся лавировать меж них, отскакивать к стенам, пропуская. У парня так не получалось — один раз он даже врезался в медсестричку. Женщина пульнула в него прожигающий взгляд, а врач лишь усмехнулся, его это, видимо, забавляло.        Когда они дошли до кабинета, в Славе уже поугасло желание проходить осмотр. — Меня зовут Мирон Янович, и я твой лечащий врач, — вздохнул доктор, не отрывая взгляда от своего рабочего стола, перебирая какие-то бумаги. — Дверь прикрой, — скомандовал Мирон, на минуту отвлекаясь на Карелина.        Юноше стало неуютно под взглядом ярких синих глаз, которые тут же устремились обратно в бумаги. Слава закрыл за собой дверь, не зная, как привлечь к себе внимание доктора, которого он был совершенно лишён. — Извините, — произнёс тот вполголоса, стараясь отвлечь Мирона Яновича от бумаг.        Врач снова без желания оторвался, окидывая Карелина оценивающим взглядом. — Сними худи, расстегни джинсы и ложись на кушетку, я вернусь через секунду, там что-то не то с твоими анализами.        Непонимание и лёгкое раздражение Карелина пропали, — доктор хоть его анализы так увлечённо рассматривал. То весь его интерес прикован к бумажкам, то он убегает куда-то на «пять минут».        Когда Мирон Янович заходит обратно в кабинет, дверь, точно на автомате, плотно закрывается ровно за ним. Мужчина на автомате поворачивает ключ в замке, оглядываясь на пациента. Слава уже лежит, обхвативши руками края грязно-красной кушетки, обтянутой странной тканью.        Врач, на бейджике которого светилось «Фёдоров Мирон Янович», ровно над немного испуганным Карелиным надел перчатки. Движения у него были точные и быстрые, ловкие, но больше не торопливые.        Слава врачей с детства побаивался, правда, он думал, что с возрастом пройдёт, но видно, нихуя. Парень пытался сосредоточится на воротнике рубашки, но, когда понял, что не особо помогает, просто зажмурился. — Ты чего сжался, я ж даже не дотронулся, — вздохнул доктор, окидывая Карелина взглядом. — Снимите халат, пожалуйста, — вздохнул парень, распахивая один глаз. На голубой радужке весело заплясали искорки света от лампы, заставляя зажмуриться снова. — Хочешь, чтобы я разделся? — шутливо произносит врач. Слава даже сквозь плотно сжатые веки видит его ухмылку. Или, скорее, воображает.        Когда пауза затянулась, Слава повернул голову от лампы и открыл глаза, замечая Фёдорова, снимающего белоснежный халат. Врач бережно повесил его на спинку стула. — Простите, просто с детства врачей боюсь, как только белый халат вижу, так всё, схожу с ума. — Ничего страшного, — пожимает плечами Мирон Янович, — помни, что под белыми халатами такие же люди.        Слава кивнул врачу, запоминая его руки. Он прикрыл глаза, когда тот стал осматривать его, щупать живот, аккуратно нажимая в разных точки. У Карелина всплыла картинка чужих ладоней — тонкие длинные пальцы, спрятанные в белые перчатки. Бабушка назвала бы такие руки музыкальными. Они нежно прикасались к коже, пусть некоторые прикосновения и отдавались лёгкой болью. Слава представлял эти руки уже и без перчаток, как они продолжают ощупывать его тело, опускаясь ниже и ниже, ниже, чем точка, где сейчас собирается приятный узел. Ладони ведь такие нежные, аккуратные, точные. Они могут также ласково поглаживать…        Стоп. Слава не знал, что более непонятно — то, что у него встал всего лишь на безобидную фантазию о руках или то, что у него встал на фантазию о мужских руках?        Врач точно решил поиздеваться — вместо тех легких нажатий появились еле ощутимые поглаживания, точно такие же, как в недавней фантазии. Карелину бы возмутиться, но тот лишь прикусывает нижнюю губу, растворяясь в ощущениях. Может, так и врачей перестанет бояться?        Парень чувствовал, как чужие руки слегка касаются резинки боксеров, а затем плавно перебираются вверх, то ли легкими поглаживаниями, то ли невесомыми нажатиями. Каждое движение, такое точное, но будто случайное, заставляет нутро подрагивать. Руки в перчатках холодные, при контакте с раскаленной кожей они точно пробираются под оболочку со слабым шипением.        Врач отрывается, стягивая со своих рук перчатки, снова возвращаясь к послушному телу, очерчивая все выше и выше, Карелин чувствует, как одна рука бежит по его кадыку, плавно оглаживая горло, а затем большой палец скользит по шершавой губе, медленно проникает в рот. Мирон, наверное, искал в глазах пациента хоть какое-то сопротивление, но юноша лишь послушно посасывал и облизывал пальцы старшего. Подушечка мягко ложится на кончик языка, играясь с ним, очерчивая зубки. Потом большой палец заменяется на указательный и средний, а другим поглаживает подбородок. — Давай, я тебя послушаю, — вполголоса говорит врач, обжигая своим дыханием карелинскую шею, вытаскивая стетоскоп.        Слава раскрывает блаженно прикрытые веки, поднимаясь с грязно-алой кушетки. Поднимаясь на ноги, парень пытается застегнуть ширинку, поглядывая на врача. Что же происходило пару минут назад? Почему он не против?       Мирон Янович слушает его дыхание, не отходя от своего стола рядом с кушеткой. Стоило халату исчезнуть, как перед ним уже совершенно точно не врач, нет, обычный парень, который, кажется, не так уж и давно работает.        Фёдоров действует молча, обходя Славу и слушая его дыхание со спины. Карелин так и не заставил себя хотя бы легонечко приобнять врача, который стоял точно ближе, чем нужно. — Дыши диафрагмой, — просит доктор, а Карелин в принципе не понимает, что это значит.        Он теряется, не понимая, как дышать-то можно иначе? Пытается как-то изменить ситуацию, но, видно, выходит совсем плачевно. — Нет, — все также вполголоса объясняет Мирон Янович слегка касаясь живота, — дыши так, чтобы поднималось здесь.        А у Карелина уже давно поднялось, ещё на мысли о руках. Правда, не там, где должно было подниматься, по мнению врача. Парень опёрся ладонью на деревянную поверхность стола, пытаясь дышать диафрагмой, пока Мирон Янович прижимал его ближе и ближе.        Стетоскоп все реже и реже касался кожи, пока и вовсе не оказался на столе рядом с карелинской ладонью. Федоров аккуратно исследовал чужую спину слабыми прикосновениями губ к россыпи родинок, скользил пальцами по позвоночнику, иногда останавливаясь, точно ожидая сигнала: «стоп!». Но никакого знака не было, Карелин слишком кайфовал от каждого чужого движения.        Слава казался врачу очаровательным в своей неуклюжести, в своей простоте и нескладности, растерянности и неловкости. Рука, обнимающая Карелина (та, что указывала на местонахождение диафрагмы) спускается ниже, бесцеремонно сжимая возбуждённый член сквозь ткань боксеров, заставляя парня застонать.        Карелин затылком ощущает самодовольную ухмылку врача, представляя её во всех красках, прикрывая глаза. Ему хорошо. Так хорошо, что словами это описывать в мыслях уже было невозможно.        Фёдоров присаживается на кушетку, утягивая парня на свои колени. Он гладит чужие плечи, ключицы, перебирается к мужской груди, потирая мелкие горошины сосков пальцами. Слава снова простанывает несдержанно, ёрзая по чужим бёдрам.        Мирону тоже приятно. Он целует чужую шею, слегка покусывая нежную кожицу, оставляя алеющие метки по шее и плечам. На Карелине расцветает настоящий космос.        Пациент голову на чужое плечо укладывает, освобождая больше места для поцелуев. Всё для удобства осмотра. Старается дышать глубоко, но дыхание какое-то рваное.        А Фёдоров всё сыплет и сыплет поцелуями, носом шею оглаживает, обжигая своим дыханием. Мочку нежно прикусывает, тут же губами её обхватывает: то ли целует, то ли языком оглаживает. Руки тем временем ниже спадают, ласково обводя внутреннюю сторону бёдер. Слава разводит ноги пошире, кажется, начиная ерзать уже по чужому паху.        Больше б касаний, да так, чтобы кожа к коже, без мешающей джинсовой ткани. Мирон покусывает и укусы на плечах зализывает, пока пальцы ловко расправляются с чужой ширинкой.        Он Славу аккуратно на кушетку перекладывает, нависая сверху. Карелин только диву даётся, как муниципальная мебель вес двух тел выдерживает. Пока врач ласково целует ключицы, оставляя по телу засосы, Карелин его рубашку расстегивает уверенно, сам не особо понимая, к чему всё приведёт.        А вот Мирон Янович, кажется, знал. Он помогает с себя рубашку стащить, не возражает, когда Слава к его ширинке наконец добирается, пытаясь расстегнуть. Фёдоров языком обводит розовые соски, сначала размашисто, а затем мелко, легонько посасывая.        Карелин пытается с него штаны стащить, врач ему помогает, сам от них избавляясь, а заодно, стаскивая с пациента джинсы. Они быстро избавляются от белья, что немножко пугает Славу. Но он быстро расслабляется, чувствуя поцелуи по бёдрам, даже ноги пошире разводит, насколько позволяет кушетка.        Фёдоров ласково сжимает яички, языком обводя возбужденный член, тут же играясь с головкой? — Можно? — довольно тихо уточняет врач, пальцами потирая сжатое колечко мышц.        Слава думает с секунду, пытаясь взвесить все «за» и «против», а когда второе перевешивает, шлёт всё к чертям, полностью отдаваясь ощущениям. — Можно, — согласно кивает он, растворяясь в моменте. Прикрывает глаза от блаженства, даже не замечая, что в тот момент врач оглядывается в поисках какого-нибудь крема.        Не найдя ничего подходящего по близости, Мирон хорошо смачивает пальцы слюной, проникая первым в сжатое колечко мышц. — Тсссс, расслабься, — шепчет он, чувствуя, как Слава сжимается. Дабы пациента отвлечь, он обхватывает головку губами, нежно очерчивая её языком.        Пока Карелину приятно, он входит пальцем на полную длину, ждёт немного и тут же добавляет второй. Другая рука очерчивает чужое бедро и отчасти властно сжимает ягодицы. Мирон неторопливо внутри двигается, пальцы, точно ножницы разводя. Карелин стонет негромко, на пальцы начиная насаживаться, давая понять, что привык. Фёдоров ласкать возбужденный орган перестаёт, третий палец добавляет, наслаждаясь чужими стонами.        Постепенно Слава смелеет. Руки, что крепко сжимали края кушетки, перебираются на мироновские плечи, сжимая и поглаживая их. Он двигается бёдрами навстречу, в один момент чувствуя, что пальцы выходят.        Он старается не смотреть, совершенно не зная, что Мирон Янович делает. Но потом чувствует лёгкую боль, которую сразу же прекращает прикосновение губ к низу живота, точно утягивая в другую вселенную.        Фёдоров останавливается, давая Славе свыкнуться с новыми ощущениями, но парень быстро двигает бёдрами навстречу, не желая медлить. Хотелось всего и сразу, больше касаний и ощущений.        Мирон улыбается, начиная двигаться внутри до приятной дрожи узкого Славы, аккуратно закидывая его ногу себе на плечо. Стоит Фёдорову попасть по простате, пациент громко стонет, вперемешку с именем своего лечащего врача, совершенно от себя такого не ожидая. Он сжимается от приятных ощущений, заставляя стоны слетать с губ Мирона Яновича.        Фёдоров, сложив пальцы в кольцо, начинает медленно и мучительно проводить по стволу, вдалбливаясь в податливое тело сильнее и резче. Слава, от контраста ощущений, царапает чужую спину нечаянно.        Парень совершенно не понимает, как на его стоны не сбежалась вся больница, хотя он честно старался быть тихим, кусая собственные губы.        Хотя с Мироном быть тихим тяжело. Мужчина точно знал, что именно нужно Карелину, чего тот желает и хочет. Каждый толчок каким-то образом совершенно отличался от предыдущего.        Славе так хорошо не было ни с одной из девушек, в то время как с Фёдоровым он буквально утекал в другие галактики от удовольствия. — Мне так хорошо, — шепчет парень, активно двигая бёдрами в унисон толчкам и ласково сжимая чужие плечи, перед тем, как начать изучать чужое тело.        Он чувствует, как от ещё пары толчков по простате, изливается к себе на живот с именем врача на устах, пачкая руку врача, который ему в это время надрачивал. От этого немного стыдно и очень странно, поэтому на лице расцветает румянец.        Ещё через пару толчков Карелин чувствует, как в него кончает сам врач. Видно, презерватива в кабинете не нашлось. Слава чувствует, как Фёдоров покидает его тело, нависая над парнем, нежно целуя чужие губы. Пациент отвечает, не в силах оторваться, но врач все равно встаёт с кушетки, оставляя расслабленного и удовлетворённого Карелина на ней.        Врач находит салфетки, стирая с себя белую жидкость и шустро одевается. А затем, также нежно, как осматривал, вытирает славин живот, еле-еле прикасаясь к коже. Слава ничего сообразить не может, мозг точно отключился. Он только дышит часто и немного прерывисто. — Мне кажется, Карелин, Вам необходимо дообследоваться в нашей больнице, — начинает Мирон Янович, улыбаясь. — А после продолжить наши встречи, дабы Ваше здоровье всегда было под надёжным контролем. — Я… я тоже так думаю.        Возможно, люди в белых халатах были такими же как все, не стоило их бояться, как говорил Фёдоров. Но Слава теперь точно знал одного человека, который в белом халате, а особенно без него, был совершенно особенным.