Парень портовый

Когда Дазай выходит из ванной без бинтов, то выглядит очень заебанным. Множество отметин в виде порезов, ожогов и синяков покрывают почти все его тело. – Ты очень красивый, - серьезно выдает Чуя, лежащий на кровати в одних боксерах и читающий до этого сообщение от Хироцу. Он выглядит уставшим, но не таким помятым, как его парень, хотя это шатен только что приходил в себя под душем. – Если ты этим хотел поднять мне самооценку, думая, что из-за всего этого, - он легким взмахом показывает на все свое тело, - у меня с ней проблемы, то не стоит. Я знаю, что это выглядит отвратительно, – спокойно реагирует Осаму, вытирая полотенцем волосы. Парень подходит к кровати и садится спиной к возмущенному Накахаре. Он помнит, как в порыве ненависти к самому себе резал руки и бедра, как, называя себя бесполезным, тушил окурки о ребра или о местечко ниже большого пальца, как затягивал веревку на шее, понимая, что потерял последнюю мотивацию жить, как подставлял спину под любой взрыв, надеясь, что его, такого отвратительного, убьет взрывной волной, откинув на камень кадыком. Осаму вздрагивает, когда к длинному шраму от ножа на его спине мягко прикасаются. Чуя ведет медленно по всей длине, трогая лишь кончиками двух пальцев. – Я действительно так считаю, не воспринимай мои слова как подачку, - хмуро говорит мафиози, оставляя легкий поцелуй на странгуляционной борозде. Он дальше проводит по небольшим ожогам и следам от пуль, невесомо лаская, разглядывая. Осаму смотрит на свои предплечья. Там, на огрубевшей коже, множество белых полосок, которые расположены совершенно хаотично и имеют разный характер. Некоторые более длинные, некоторые более глубокие, иные же лежат под углом. Нет. Это отвратительно. Он отвратителен и понимает это. Осаму часто задавался вопросом о том, как же Чуя может смотреть на него без бинтов с такой нежностью. Как этот великолепный парень мог просить его снять с себя всю белоснежную броню перед тем как лечь в постель, а потом, поцеловав шрамы на руках, говорить о любви и засыпать, прижимая шатена к себе. Как ему не противно покрывать его бедра и ребра засосами аккурат рядом с загрубевшими рубцами. Он не хочет просить Чую остановиться, когда тот покусывает ожоги от сигарет, которые можно найти буквально везде, и увидеть на его лице облегчение. Он боится узнать, что Накахара все это время врал и ему на самом деле противно. Глубоко уйдя в свои мысли, Дазай даже не замечает, когда его поворачивают к себе и вынуждают скрестить лодыжки за чужой спиной. Он поднимает голову, когда Чуя прикасается к его подбородку. – Я люблю тебя со всеми твоими заскоками и шрамами, - он смотрит прямо в глаза, – потому что они – часть тебя. Это твоя жизнь и твоя история. И не надо это ненавидеть. – С каких это пор ты таким святым стал? - язвит Дазай. Не от гнева, на самом деле, а от непонимания, что ему сейчас делать: поверить или нет? А если над ним потом посмеются, если он доверится? Хотя, зачем Чуе это делать… Множество вопросов крутилось в голове и единственным выходом из сложившейся ситуации оказалась защитная реакция. – С таких, блять, - в свою очередь огрызается Чуя. Он уже собирается в порыве обиды и гнева вскочить с кровати, но его быстро хватают за руку. Осаму сидит в той же позе, только с опущенной головой. – Я приму, ладно? Просто… - он быстро смотрит в глаза напротив, как бы удостоверившись, что парень слушает, – это не так уж и легко. На это нужно время. Взгляд Чуи вмиг становится мягче. Он только хмыкает и приземляется обратно, коротко целуя Осаму в нос. – Никто и не ждет от тебя того, что ты справишься за раз. Просто не сомневайся во мне, хорошо? Мне нет нужды врать тебе, - на это шатен только заторможенно кивает. – Ну, раз мы со всем разобрались, то давай спать. Завтра рабочий день. – У тебя каждый час – рабочий, - хмыкает Дазай, вставая вслед за рыжеволосым. Накахара стягивает с кровати тяжелое покрывало. – Конечно. Мафия никогда не спит. – Говоришь ты, залезая на кровать? – шатен поднимает одну бровь и хитро щурится, устраиваясь удобнее рядом с мафиози. – Да, - с самым невозмутимым лицом отвечает Накахара. – А теперь спать. Сладких снов, бестолочь. – И тебе, коротышка. – Мерзавец. Пригрел змиюку на своей груди. – Вешалка для шляп. – Мумифицированная скумбрия. – Карликовый якудза. – Ах ты… – Ты хотел спать, - хихикает Дазай, утыкаясь носом в рыжие кудри. Снизу недовольно сопят, но замолкают. В комнате становится тихо, лишь часы, подаренные Чуе Мори-саном на какой-то праздник, приглушенно тикают где-то в прихожей. Так и лежат. Осаму вдыхает тонкий аромат шампуня с персиком и запах сигарет с волос Накахары. Он закинул одну руку парню на плечо, а вторую попытался удобно устроить под головой. Эти длинные конечности всегда некуда деть на кровати, из-за чего Чуя постоянно смеется над ним. Сам же рыжеволосый всегда умудряется удобно устроиться под боком суицидника буквально за три секунды и почти мгновенно заснуть. Однако сейчас Чуя закинул на бедро партнера ногу и как-то напряженно хмурится с закрытыми глазами. – Признаю, раньше я любил миленьких девочек-куколок с фарфоровой кожей, на которой не было ни единого изъяна, - тихо начинает парень через некоторое время. Он даже не открывая глаз может легко сказать, что Дазай его слушает, ведь тот каждую ночь долго не может заснуть из-за крутящихся в голове мыслей. – Раньше мне казалось, что это красиво, ведь они были такими идеальными, - он осторожно проводит по боку парня, щекотя. Сейчас лето и на них только сползшая к талии простыня. – Но теперь я понимаю, что в этом и была их проблема. Они были ненастоящими, кукольными. А ты… – он открывает глаза и смотрит в карие напротив. – А ты настоящий. Живой. Как бы смешно это ни звучало. Осаму замирает, вслушиваясь в спокойное дыхания парня. Это было... честно. Он не понимает, зачем рыжеволосый решил сказать ему именно это, но благодарен за такие слова. Как только Дазай решается хоть что-нибудь ответить, наблюдавший все это время за его эмоциями Накахара качает головой и опускает взгляд. Чуя дальше ведет кончиками пальцев по бледной коже, которая от его действий мгновенно покрывается мурашками. Только сейчас он замечает, что Осаму все-таки несколько бледнее. Интересно. – Ты настоящий, Осаму. Не монстр, не "странный ребенок", не "тот тупой суицидник, который все никак не решится". Ты человечный, - парень легко проводит по предплечьям с тыльной стороны, задевая изрезанную кожу запястий кончиками пальцев. Он так трепетно это делает, что Дазай невольно фокусируется на его действиях всем своим существом. Так его касался только Чуя. Никто другой не мог заметить в этом мрачном шатене именно то, что так восхищало мафиози. Накахару привлекало это внутреннее упрямство. Кого-то посредственного будет интересовать в красивом суициднике только его огромная и поистине драматичная катастрофа. А Чуя был увлечен этим неосознанным желанием найти то, чего так не хватало внутреннему миру Осаму. Дазай был надломан, но в нем чувствовался какой-то внутренний стержень. Даже если его уронить, то тот все равно встанет, в отличии от тех фарфоровых кукол, что ломаются от ветра. Девочки были живыми, однако жил тут только Осаму. Поломанный, израненный, преданный самой Вселенной. Такая ирония. Дазай встречается взглядом с парнем напротив. Чуя так пристально на него смотрит, будто хочет прочитать его мысли. Возможно, у него даже немного получается, ведь в тусклом свете с улицы кажется, что эти голубые глазенки слегка подсвечиваются изнутри. Осаму вдруг переплетает их пальцы и подносит к губам. Оставляя короткий поцелуй на указательном Накахары, он улыбается еле заметно, но искренне. – Спасибо.