Соболев

       Моя рука на тонкой талии Карины кажется мне чем-то неправильным и противоестественным, но я улыбаюсь, новоявленная мадам Соболева улыбается тоже. Щелкают фотоаппараты, озаряя наши с ней лица яркими вспышками, заставляя зажмуриться.        Открывать глаза не хочется вообще, но приходится, когда улыбающаяся журналистка с самого крупного местного канала задает нам с Кариной какой-то вопрос. Отвечает Соболева, потому что девочка, а я, как истинный джентльмен, должен уступить ей право ответить первой. Место за столом. Лучшую половину постели.        Журналистка хлопает глазами восторженно и завистливо, и понять ее совершенно нетрудно, ведь Карина попала в семью Соболевых, денег в которой столько, что хватило бы купить добрую половину Новосибирска, и еще бы осталось. Моя жена улыбается кокетливо и даже чуть-чуть счастливо, но в ее серых глазах такая пустота, что я удивляюсь, как весь этот цирк со свадьбой еще никто не раскусил.        Я поднимаю голову и вижу в толпе приглашенных гостей сразу несколько своих одноклассниц. Вера разговаривает с моим троюродным братцем, Инга и Влада что-то бурно обсуждают, активно жестикулируя руками, а Алена – тихая и славная, по сути, девчонка смотрит в одну точку, как раз туда, где я и Карина отвечаем на вопросы журналистов.        Я переспал со всеми четырьмя. Инга оказалась в моей постели самой первой – мы только-только окончили девятый класс, и празднование этого события перетекло в ночь. С Верой мы переспали в десятом классе, когда полетели на олимпиаду в Казань. С Владой – месяцем позже у нее дома, потому что, кажется, мне был нужен конспект по биологии. Как теория перетекла в практику, я уже и не помню, но было здорово.        Алена – так уж получилось, оказалась моей последней любовницей. Она была нежной и покорной, и смотрела в мои глаза так, словно я был восьмым чудом света. Я запретил ей влюбляться в меня, предупредил, что кроме секса она от меня ничего не получит. Девчонка кивала, а потом, царапая ногтями мою спину, обещала сделать все, что я захочу.        А сейчас Алена смотрит на меня так, словно я ее предал.       Хотя предал я, на самом-то деле, только себя.

***

       Мы сидим напротив друг друга, а за окном нашей московской квартиры хлещет ливень, кажется, с градом.        По лицу Карины практически так же, как и по стеклу, бегут слезы, и она вытирает их кончиками пальцев.        Я поступил в МГУ.        Карина не поступила в театральный.        – Не плачь, – говорю я, потому что, наверное, именно так заботливый (боже) муж должен успокаивать свою любимую (да ну?) жену. – Мы что-нибудь придумаем.        – Мы? – усмехается Карина и даже перестает плакать. – Макс, не пытайся сделать вид, что тебя волнует моя судьба.        Из хорошей девочки, какой я всегда ее знал, Карина превратилась в стерву после нашей свадьбы. Причем, с какой-то феноменальной скоростью. Но я ее не виню. Став моей женой, Карина лишилась права быть с человеком, который ее любит и которого любит она, на ближайшие десять лет, что в данном случае эквивалентно вечности.        – Мы должны быть союзниками, – зачем-то говорю я.        Она смеется. Как-то даже отчаянно – запрокинув голову вверх и положив одну руку на свой живот. Дождь усиливается, к нему добавляется град, а к смеху Карины добавляется мой смех. Мы похожи на сумасшедших – громко смеемся в полумраке квартиры, хотя внутри все рвется на части.        – Союзниками? – переспрашивает Карина, пытаясь отдышаться. – Макс, я твоя жена, ты – мой муж. Мы никакие не союзники.        Я боюсь, что она снова начнет плакать. Я не выношу женских слез, поэтому, наверное, никогда не спал с девственницами. Поднимаюсь с дивана, беру Карину за руку и тяну наверх. Мы стоим слишком близко друг с другом, и наше дыхание переплетается между собой.        – Нужно забыть, – шепчет девушка, а потом кладет руки мне на плечи.        «Не забыть, а забыться, глупышка», – хочу исправить я, но не успеваю, потому что Карина подается вперед и целует меня. Не так, как на нашей свадьбе, а по-настоящему. И этот поцелуй – болезненный и горький заставляет меня подхватить мою жену на руки и отнести в спальню.        Это была первая ночь, когда мы переспали.

***

       В итоге, союзниками стать у нас не получилось. Настоящими мужем и женой – тоже. Мы с Кариной протянули целый год, прежде чем оба, причем в один день, съехали на измену. Она переспала с каким-то молодым режиссером и получила свою первую роль. Я переспал со своей одногруппницей и получил удовольствие.        – Мы должны прожить в браке десять лет, – напоминает Карина, стоя у дверей с чемоданом. – Не забывай об этом.        – Да, развода не будет, – киваю я.        Мы жмем – боже, ну и глупость, друг другу руки. Впервые за все то время, что мы вместе, Карина выглядит более или менее счастливой. У меня внутри – пустота, которая гуляет по грудной клетке с тех пор, как я узнал о том, что должен жениться в восемнадцать.        Хлопает дверь, и я остаюсь один. Куда она поехала, Карина почему-то не говорит, но я догадываюсь. Что я буду делать дальше, Карина почему-то не спрашивает, но, наверное, догадывается тоже.        На кухне, куда я иду за чаем, я натыкаюсь взглядом на старый сервиз, доставшийся от бабушки. Две чашки и два блюдца почему-то упакованы в отдельную коробку – старые и забытые. Поддавшись внезапному порыву, я снимаю с безымянного пальца толстое кольцо из белого золота и, чуть приподняв картонную крышку, бросаю кольцо к сервизу. Едва слышное «дзинь» по ушам ударяет так, что я даже вздрагиваю.       Чай кажется мне совсем не тем, чем нужно. Поэтому я достаю бутылку виски.        Алкоголь обжигает горло, но так и должно быть.        Впервые после года брака с Кариной я напиваюсь в хлам.

***

       Я оканчиваю университет с красным дипломом. Карина в этом же году получает какую-то низкосортную актерскую премию. Мы едем в Новосибирск на юбилей моего отца и играем там счастливую пару для окружающих. Каждый год – одно и то же, даже лица гостей не меняются.        – Куда ты теперь? – интересуется Карина, закуривая.        – В Питер. – Я закуриваю тоже – вредные привычки у нас одни на двоих. – Буду работать учителем. А ты?        – А я улетаю в Прагу. Будем снимать фильм о девушке, пропавшей без вести.        – Удачи, – говорю я.        – И тебе, отвечает Карина.        И той ночью мы почему-то снова оказываемся в одной постели.

***

       В Питере все время сыро, но красиво, и как-то раз я даже представляю, что будь у меня любимая девушка, я обязательно бы привез ее в этот город. Потом я усмехаюсь, потому что никакой любви мне на самом-то деле и не надо.        В гимназии все идет хорошо. Я нравлюсь детям, они нравятся мне. Я не жалею, что выбрал профессию учителя, и дни смеются один за другим. Иногда мне пишет Карина. Иногда Карине пишу я.        Я хожу в театры, библиотеки и клубы. Я побывал в десятках отелей Санкт-Петербурга с десятками прекрасных жительниц Санкт-Петербурга. Одна из них называется Аленой и, приглядевшись, я понимаю, что это – моя одноклассница. Теперь она выглядит измотанной и далеко не такой нежной, но оказывается все такой же покорной в постели.        Алена из отеля уезжает первой, мазнув по мне разочарованным каким-то взглядом. Я еще долго сижу на краю постели, выкуривая одну сигарету за другой. Именно в это утро – дождливое (это Питер, детка!) я осознаю, что пора что-то менять.        Я удаляю номер Карины из памяти телефона, потому что звонить и писать ей по привычке – это напоминать нам обоим о том, что мы не вправе выбирать свою судьбу, и что штамп о заключении брака будет стоять на четырнадцатой странице наших паспортов еще несколько лет.        Я пишу заявление об увольнении – Питер мне надоел. Я устал от вечной сырости и псевдо аристократичных девушек, которые сбрасывали маски каждый раз, когда садились со мной в такси.        Я возвращаюсь в Новосибирск, устраиваюсь в лицей, который сам когда-то окончил, и задерживаюсь там дольше, чем планировал. Потом я увольняюсь, потому что прежний директор уходит на пенсию, а с новым мы не находим общий язык.        Я устраиваюсь в самую обычную общеобразовательную школу. В нагрузку мне дают сразу несколько выпускных классов, в том числе и 9Г. Директриса долго и путано объясняет мне, что «Г» - это гуманитарный, но успеваемость там хромает. Я обещаю сделать все, что в моих силах.        Я захожу в кабинет – старенький, но какой-то уютный. 9Г удивляется, что к ним пришел я, а не их прежняя учительница. Я удивляюсь, что они кажутся вполне себе нормальными ребятами – далекими от того образа, что мне расписали директор и завучи. Ученики забрасывают меня вопросами, а я отвечаю. От Юли Маленковой, которая начала вздыхать по мне с первой минуты, у меня начинает раскалываться голова.        Я пролистываю их классный журнал, и вижу, что положительные оценки получают только три человека – один мальчик и две девочки.        И одной из них оказывается девушка, сидящая прямо перед моим столом.        Маша Окулова.

***

       Окулова, кажется, считает меня врагом номер один. Наше с ней взаимодействие на уроках – редкое, даже слишком редкое, больше напоминает какие-то политические дебаты. Причем, я не всегда одерживаю в них победу.        Вообще, первое, что я услышал от нее, было возмущение по поводу «четверки» за чтение стихотворения. Ухмыльнувшись, я исправил оценку – на "тройку», задумавшись, даст ли Окулова мне отпор или все-таки побежит жаловаться отцу.        Она осталась. Учить 9Г гораздо легче, чем учить одну Окулову. Она спорит со мной, я спорю с ней, все остальные радуются тому, что спрашивают не их.        ОГЭ сдают все. Окулова получает максимальный балл, я получаю за это премию.        На юбилее – на этот раз уже моей мамы, мы снова курим с Кариной, сидя в гостиной, и она предлагает мне вернуться в Москву и пойти преподавать в университет. Я обещаю об этом подумать, она – обещает помочь туда устроиться.        В какой-то момент Карина садится мне на колени, чтобы поцеловать, но я отворачиваюсь. Она воспринимает это совершенно спокойно, а я не могу понять, что изменилось, и почему я не сделал того, что мы делали с ней на протяжении нескольких лет.        После выходных я еду в школу, чтобы уволиться. Мне кажется, что я постоянно от чего-то бегу, и мне не нравится это от слова «совсем», но поступать по-другому я, кажется, давно уже разучился.        До школы остается совсем чуть-чуть – всего один светофор, который загорается красным быстрее, чем я успеваю проскочить перекресток. Я останавливаюсь практически у самой «зебры» и смотрю через лобовое стекло, как новосибирцы переходят дорогу.        А потом я вижу Окулову – со стопкой книг, как всегда какую-ту маленькую и грустную. Загорается зеленый, я жму на газ и, проехав несколько метров, разворачиваюсь обратно.        Мне кажется, что я должен остаться в этом городе.        И я остаюсь.

***

       На первое сентября ученица 10Г класса Мария Окулова дарит мне букет хризантем, перевязанных атласной лентой. На лице девушки – улыбка, на моем – почему-то тоже, и я впервые забираю цветы домой, надеясь, что они простоят, как можно дольше.        Окулова на уроках больше не спорит по любому поводу, но частенько закатывает глаза так, чтобы я это увидел. Она лучшая – на параллели, и вообще – лучшая среди всех, кого я когда-либо учил.        Десятый класс проходит слишком быстро, и на Последнем звонке, когда 10Г принимает из рук выпускников переходящие из года в год ленты, я нахожу глазами Окулову, и от мысли, что следующий год – ее последний год в школе, мне становится не по себе.        Не по себе мне еще и потому, что почти весь этот учебный год я думаю о ней. Окулова словно засела у меня в подкорке. Меня прошибает каким-то странным чувством, когда размалеванная девица из клуба, уже обхватившая мою шею руками, говорит, что ее зовут Маша.        Я извиняюсь и говорю, что у нас ничего не получится. Ни с одной из Маш у меня вообще больше ничего не получается, и это выводит меня из себя настолько, что когда в очередной раз Окулова с улыбкой здоровается со мной, я отворачиваюсь.        В мае мне исполняется двадцать девять.        Летом Окуловой исполнится семнадцать.        Я не должен думать об этом, но я думаю, и это – страшнее всего.

***

       Следующее первое сентября я пропускаю, потому что мой рейс из Кипра задерживают, и вместо того, чтобы вещать 11Г о важности ЕГЭ, я торчу в жарком аэропорту. На следующий день – уставший и невыспавшийся я захожу в класс и против воли смотрю туда, куда все лето обещал не смотреть – на первую парту во втором ряду.        Но Окуловой там нет.        – А где Окулова? – безразличным (ага, как же!) тоном интересуюсь я, хотя должен был для начала поздороваться.        – У нее ангина, – слышу в ответ непонятно от кого.        Про Машу Окулову мне известно сразу несколько вещей.        Во-первых, у нее нет друзей, как и у ее одноклассников, если не брать в расчет какие-то сотруднические отношения между Маленковой и Назаровой. 11Г, вообще – самый странный класс, в котором мне доводилось преподавать. Они не ссорились, не дружили. «Они никакие, Максим Михайлович», – заявила мне их классная, когда в учительской я спросил у нее об этом.        Во-вторых, Маша Окулова мечтает стать журналистом, поступить в МГУ и уехать из Новосибирска. Хотя ее «уехать» больше похоже на мое «сменить обстановку», а точнее – просто убежать.        В-третьих, Машу Окулову не любят дома. И по ней это очень хорошо видно.        В-четвертых, Маша Окулова – удивительно красивая, умная и талантливая девушка, внешне, между прочим, чуть-чуть похожая на меня. И внутренне, наверное, тоже.        И, в-пятых, но это уже больше обо мне, нежели о ней: Маша Окулова нравится мне. Не так, как должна нравиться, а по-другому. И это медленно, но верно сводит меня с ума.

***

       У меня забирают два часа нагрузки, потому что Лариса Юрьевна верещит о том, что у нее маленькая зарплата. Освободившееся время я решаю потратить на занятия с Окуловой, пытаясь не думать о том, что поступаю при этом как закоренелый мазохист.        Девушка обнимает меня – тепло и порывисто, а потом отстраняется. Я говорю ей, что все в порядке, а внутри все словно горит.        На занятиях, которые становятся для меня персональным адом, я сижу рядом с Окуловой – рассказываю ей о литературе, смотрю на ее улыбку, вдыхаю аромат ее волос. Со мной она всегда расслаблена и, кажется, чуть-чуть счастлива, а я счастлив вместе с ней.        Я продолжаю учить Окулову на уроках, после уроков, а потом, возвращаясь в ту жизнь, где я не учитель, а обычный человек, все так же привожу девушек в отель, но с каждым разом секс становится все более «невкусным». Но я с каким-то завидным упрямством продолжаю вколачиваться в одинаковые, пахнущие приторными духами, тела.        Я больше не запоминаю имен. Не различаю лиц.        Мне все больше кажется, что я не в себе и все больше хочется прекратить дополнительные занятия с Окуловой. Я готовлю речь – впервые за долгое-долгое время, и собираюсь произнести ее Маше после своего урока.        Но когда я вхожу в кабинет и не вижу ее, а потом она находится – где-то в конце кабинета, заплаканная и не похожая на себя саму, я понимаю, что нет, наши занятия никогда не закончатся.        И они действительно не заканчиваются.

***

       У Маши Окуловой был парень – эта новость оседает на моем сердце стеклянной крошкой.        Машу Окулову бросил парень – это вообще из раздела «невероятно, но факт», потому что я не понимаю, как ее можно обидеть.        Маша Окулова плачет на моей груди посреди магазина, а потом я отпаиваю ее чаем в кабинете литературы, кормлю мармеладом и сладостями. С каждым уроком литературы мы словно становимся ближе, и я боюсь, что однажды мы перейдем черту, которую переходить не имеем права.        Маша Окулова находит мое обручальное кольцо несколько дней спустя в коробке с чайными чашками, и я почему-то рассказываю ей о том, что женат. Она пытается меня убедить, что наличие жены – это отличный повод сбавить обороты Маленковой, Назаровой и прочих моих «поклонниц».        Я надеваю кольцо, а Окулова, скептически посмотрев на меня, сообщает о том, что это – не та рука, что нужно. Я хочу пошутить, но не получается. Маша берет кольцо и сама одевает его мне на безымянный палец правой – нужной руки.        А потом я целую Машу Окулову, крепко прижав к себе.        И Маша Окулова отвечает на мой поцелуй.        Мы не переступили черту, а просто-напросто вообще стерли ее с лица земли.

***

       Половину ночи я провожу в машине у дома Окуловых, пытаясь понять, что делать дальше. Мне кажется, что я до сих пор чувствую поцелуй Маши на своих губах, ее волосы меж моих пальцев, слышу ее тихое «ох», когда я укусил ее.        Мне пора идти в полицию и писать чистосердечное, пока я не натворил еще чего-нибудь похлеще, но прежде нужно поговорить с Окуловой.        И мы разговариваем. Сбивчиво и путано, но итог меня чертовски пугает и нравится мне. Мы продолжаем делать то, что нам хочется – обнимать друг друга и целовать. Я успокаиваюсь, Маша успокаивается тоже.        И в тот момент, когда Окулова спрыгивает со стола, широко улыбаясь, я вдруг представляю ее в Санкт-Петербурге, в зале Мариинского театра, на Дворцовой площади. Осознание прошибает быстро и неуловимо.        Маша Окулова даже не представляет, что сделала со мной и во что превратила мою жизнь. Маша Окулова просто улыбается, а внутри меня все переворачивается от понимания очевидного.        Я, черт возьми, люблю ее.