Ты искусство

      Лука в первый раз цепляет его взглядом в толпе в столовой, среди множества учеников. Его волосы находятся в творческом беспорядке, за ухом торчит кисточка, на плече висит тубус, а на щеках виднеются следы краски. И не только на щеках: она на руках, лице, одежде, рюкзаке. И этот необычный, небрежный образ притягивает, так манит и околдовывает. Лука не в состоянии отвернуться, перестать пялиться на него, словно перед ним не человек, а чёртова статуя древнегреческого божества.       Прийти в себя даёт только ответный взор серых глаз, таких же изучающих, напористых, заинтересованных. Но Лалльман не стесняется, продолжает глядеть, затаив дыхание. Они обмениваются взглядами с минуту, кажется, совсем не заботясь о том, что опаздывают на урок — и когда только звонок успел прозвенеть? Биология не имеет такого значения, как этот незнакомый парень, волнующий, чарующий и необыкновенный. Совершенно другой, не похожий на всех остальных. Чужой.       Лука прав. Он понимает, что ни разу не видел этого парня в стенах школы. «Значит, он новенький. Но кто переводится в середине учебного года? Кто знает, что творится в головах у творческих людей»       Лука не замечает, будучи погружённым в свои мысли, как новенький уходит, оставив его одного в пустой столовой. И эти навязчивые мысли о прелестном создании, так внезапно появившемся в его жизни и окрасившем её в яркие цвета, не покидают Лалльмана весь оставшийся день. Незнакомец явно заинтересовал его, и он так просто это не оставит.       Второй раз Лука замечает его сидящем на скамейке на заднем дворе школы. Перед парнем стоит чистый мольберт, без каких-либо штрихов или мазков. Рядом разложены палитра, карандаши, кисточки и тюбики с красками. Художник явно не знает, что рисовать. Он поднимает руку, чтобы начертить какую-нибудь линию, но затем снова опускает её.       Лалльман наблюдает за ним из-за дерева, хотя не знает, зачем прячется и чего боится. Почему бы просто не подойти и не поинтересоваться, можно ли посмотреть? Но почему-то Лука не хочет этого делать, незнакомец одновременно притягивает и отталкивает, словно хрупкая фарфоровая кукла, к которой отчаянно хочешь прикоснуться, но в то же время боишься её сломать.       Постепенно, минута за минутой, на бумаге начинают появляться фигуры и тени, но Лука не видит, что именно. Он пытается сильнее выглянуть из-за дерева, разглядеть что-то в слабых штрихах, но расстояние не позволяет. Ему хочется узнать, что рисует новенький, и это желание настолько сильное, что он делает несмелый шаг вперёд. Но тут художник застывает, поворачивается и впивается в него взглядом. Лалльман тут же юркает обратно за дерево, прижимаясь к нему спиной и съезжая вниз. Впредь решение за кем-то понаблюдать будет тщательно продумываться.       Третий раз происходит, когда Лука проходит мимо студии, где девчонки устраивают собрание. Здесь находится их клуб, но парень особо этим не интересуются; приходит пару раз, когда его просят, а потом и вовсе про это забывает. Но в последнее время никто особо и не говорит про собрания, хотя раньше вся школа была заинтересована в этом.       Лалльман осторожно приоткрывает дверь, и первое, что бросается ему в глаза, — картины. На стенах висят многочисленные рисунки, на полу стоят мольберты, чистые и с эскизами. На столе лежат всякие художественные принадлежности, и разбросаны ещё несколько рисунков.       Лука заходит внутрь и осторожно прикрывает дверь. В ноздри сразу забивается запах ацетона и невысохшей краски. .       — Осторожно!       Откуда-то справа слышится чей-то голос, а потом там что-то падает, и за этим следует ругань. Из комнаты, которую Лалльман ещё не заметил, выходит тот самый новенький, весь чумазый и взлохмаченный. В руках у него баночка с водой, и он вертит головой, чтобы понять, куда её поставить, и в итоге просто выливает содержимое в цветочный горшок.       Лука наблюдает за ним, одновременно пытаясь справиться бешеным ритмом сердца — получается не очень. Его взгляд больше не блуждает по студии, а направлен только на парня, который тоже смотрит на него в ответ, вытирая грязные руки о штаны.       — Привет, ты хочешь записаться?       Лалльман не сразу осознаёт, что это обращаются к нему, поэтому молча стоит, рассматривая художника. Тот выдерживает небольшую паузу, приподнимает брови и поджимает губы.       — Так что?       — А?       — Ты записаться пришёл?       — Куда?       Новенький смеётся, проходя в центр студии, к столу, и достаёт из карманов кисточки, карандаши, ластики. Этого у него там, по-моему, немерено, но через пару секунд он всё же поворачивается к Луке с улыбкой.       — Это что-то типа художественного класса. Не могу сказать, что преподаю здесь, ведь не так давно перевёлся, но… иногда заменяю учителя. За это мне, конечно, не платят, зато я могу бесплатно пользоваться всем, чем захочу, в этой студии.       Лалльман неопределённо кивает и снова осматривается, подмечая новые детали: непонятная статуя в углу с отломанным носом; шкаф с многочисленными книгами, скорее всего, по искусству; ваза на стульчике с муляжами фруктов; небольшой диванчик, на котором лежат фартуки для переодевания. Но, похоже, художник не знает об их существовании, так как его одежда снова вся в краске.       — А рисовать-то умеешь?       — Ну… в детстве мама похвалила меня за рисунок, подаренный ей мною на день рождения.       Парень улыбается ещё шире и отходит к стульчику с вазой и муляжом, переставляет всё это на пол и возвращается к столу, ставя рядом стул. Движением руки он приглашает Луку присесть, складывая все рисунки в одну кучу, очищая рабочее место.       Лалльман снимает рюкзак и садится за стол, вопросительно смотрит на художника и чувствует непонятную дрожь в теле. Возможно, она из-за предвкушения работы или же близости с парнем, смотрящего на него в упор.       — Раз уроки уже закончились, то, я думаю, времени у тебя предостаточно. Для начала проверим твой уровень мастерства. А если его недостаточно, то будем улучшать.       Лука переводит взгляд с ватмана с кисточками перед ним на парня, что-то ищущего среди книг. Вообще, он как бы не собирался находиться здесь и заниматься рисованием, но в компании этого незнакомца он готов просидеть в студии хоть весь вечер. И да, пора бы узнать имя своего нового «учителя».       — Я Лука Лалльман, а… ты?       — Элиотт Демори, но можешь не обращаться по фамилии. Чего уж, практически одного возраста.       Лука пытается сдержать улыбку и берёт в руки карандаш. И дальше для него начинаются часы выматывающей работы, так как Элиотт не собирается его отпускать. Ему приходится перечитывать абзацы по «Рисованию для начинающих», перерисовывать одну и ту же линию пару раз, стараться держать глаза открытыми, так в нём уже нет сил. Под конец рука отказывается двигаться, и её даже сводит судорогой.       Элиотт говорит, что у него было точно так же в первый раз, и это не должно быть легко. Луку не особо утешают эти слова, но он хотя бы рад тому, что провёл время с Демори, хотя даже и не рассчитывал на это сегодняшним утром.       И так проходят все последующие дни. Лалльман после уроков с замирающим сердцем ходит в студию, рисует, общается с другими учениками, наблюдает за их рисованием, сам пытается что-то делать. Элиотт приходит не каждый день, лишь тогда, когда ему разрешают учителя или когда те заняты. Но также его иногда нет и в школе. Лука ищет его взглядом на переменах, но не находит.       Спустя пару недель занятий у него начинает что-то получаться. Линии становятся более плавными, лёгкими, силуэты и формы приобретают чёткость. И уже на бумаге появляется не непонятно что, а человеческие лица, деревья, животные, здания. Его даже хвалят. Но больше всего ему нравится, когда его хвалит Элиотт. Сначала он подходит со спины, некоторое время молчит, а потом берёт руку парня в свою и начинает дорисовывать, выводить новые линии, исправлять ошибки.       В такие моменты у Луки сердце пропускает по несколько ударов, начинают дрожать пальцы и руки, отчего вместо рисунка получаются неровные штрихи. Но Демори его не ругает, не говорит, насколько ужасно он рисует, а просто предлагает начать заново. И уже не предлагает помощь, просто смотрит, стоя за спиной. Но и этого достаточно, чтобы всё выходило криво и косо.       Но когда Элиотта нет рядом, Лалльман замечает, что у него всё выходит. Вот стул, на нём атласная ткань, ваза и фрукты, и это так гармонично, пропорционально. Учитель говорит, что у него талант в изображении натюрмортов, но Лука так не считает. Лучше всего он рисует портреты… Элиотта. У него весь шкаф завален рисунками лица Демори, его тела, рук, спины. И чаще всего парень рисует это неосознанно. Начинает с мыслями об Эйфелевой башне, Триумфальной арки, заднего двора школы, но заканчивает очередными изумрудными глазами и острыми скулами.       И всё идёт ладно, изо дня в день. Парень радуется, когда занятия проводит Элиотт, хотя чаще смотрит на него, чем рисует. Но ему хочется нарисовать полноценную картину, на которой будет изображено всё, что есть у Демори: все его родинки, крапинки в радужке, все его прядки, венки. Это явно не ускользает от его обладателя.       В очередной день Лука приходит в студию, но та пуста, нет ни одного ученика. Парень проходит внутрь, усаживается на стул, достаёт принадлежности и начинает ждать, но и спустя полчаса никто не приходит. И он уже хочет уйти, но на пороге появляется Элиотт. И его нервозность и беспокойство явно не скрываются от Лалльмана, а ещё от него не скрывается то, что парень закрывает дверь на замок.       — Прости, опоздал немного, — Демори снимает куртку и бросает её вместе с рюкзаком на диван.       — Ничего, я только недавно пришёл.       Только сейчас Лука замечает стоящий у стены мольберт, в размерах явно больше, чем остальные. Элиотт придвигает к нему стул и раскладывает на нём кисточки, карандаши и краски. Затем парень переводит взгляд на Лалльмана, и на его губах появляется еле заметная улыбка.       — Слушай… я тут хотел потренироваться в портретах, но сегодня никто не пришёл. Ты, наверное, как и я, не знал, что занятий не будет. Но, раз так, побудешь моим натурщиком?       Лалльману кажется, что он ослышался. Он? Натурщиком? Для Элиотта? И почему он не знал, что сегодня нет занятий? Ему никто ничего не говорил. Или же кто-то просто попросил ребят ему не говорить. Но Лука отмахивается от этой слишком глупой и абсурдной мысли. Элиотту незачем так делать. Верно же?       — Хорошо. Что нужно сделать?       — Для начала раздеться.       — Что?       — А ты как думал? Натурщики всегда оголяются. Но если ты не хочешь, то я не буду тебя заставлять.       Луке не хочет раздеваться, а уж тем более перед Демори. Но ведь он просто побудет натурой, с которой нарисуют портрет. Что в этом плохого? Просто портрет. И ничего больше. Обычный рисунок.       Лалльман начинает медленно раздеваться, снимая кофту и стягивая футболку. Элиотт передаёт ему простынь и отворачивается, видя, как мнётся парень. Спустя пару минут Лука полностью голый, но прикрыт простынёю.       — Я… готов.       Демори поворачивается и рассматривает неприкрытые участки тела Луки. И его взгляд слишком долго задерживается на тонких плечах, груди и бёдрах. И приходит в себя он только после движения руки парня.       — Присаживайся.       Лука послушно садится на стул и пытается выбрать более удобное положение. Ведь сидеть неподвижно ему придётся минимум часа два. Но, видимо, его поза не нравится Элиотту, и тот подходит к нему, берёт за руки, двигает, касается лица, поворачивает голову. Его касания вызывают в теле Лалльмана приятную дрожь, и под кожей пробегают мурашки. Особенно долго чужие руки находятся на его бёдрах, и они уже измазаны в краске.       — Я тебя немного запачкаю, хорошо?       Кажется, от него даже не требуется ответа, так как Элиотт окунает кисть в краску и проводит ей по губе и щекам, растирая затем пальцами. Они тёплые, мягкие, нежные. И Лука на мгновение прикрывает глаза, получая от этого удовольствие. Когда же он их снова открывает, Демори уже сидит за мольбертом.       Парню удаётся просидеть, не двигаясь, минут сорок. Потом уже начинается зуд в теле, спина ноет, пониже натирает, и глаза слипаются. Но Элиотт этого не замечает, он плавно выводит линии, вычерчивает изгибы. Только после недовольного вздоха он обращает внимания на хмурого Луку.       — Устал?       — Немного.       — Давай помогу.       Демори встаёт со своего места и подходит к натурщику, заходя за его спину. Руки его ложатся на чужие плечи, слегка сжимают их, мнут, а затем опускаются ниже. Пальцы пробегаются по позвонкам, слегка надавливают, заставляют прогнуться. По коже из-за них проходит холодок, а где-то в районе живота появляется спазм, спускающийся ниже.       Лука выдыхает через зубы, сжимает ладони в кулак и напрягается, хотя должен по идее расслабиться. Руки, гуляющие по его спине, вызывают в нём бурю эмоций и ощущений, к которым он явно не готов.       — Лучше?       — Н-не особо.       — А так?       Парень сначала не понимает, что значит это «а так», а потом его шеи касаются влажные губы, оставляют невесомый поцелуй, передвигаются дальше, оставляя после себя своеобразную дорожку. И Лука тает, млеет, подставляется под эти губы, хочет большего. Из его рта вырывается тихий стон, и он весь сжимается от стыда, чувствуя, как краснеют его щёки.       Элиотт не собирается останавливаться. Он обходит Лалльмана, встаёт перед ним и тянется к его губам, но тот первый вовлекает его в поцелуй, притягивая к себе. Сколько они об этом мечтали, рисуя портреты друг друга по ночам?       Простыня спадает, и Демори пользуется этим, начинает водить руками по тёплой груди, задевая соски и слегка пощипывая их. Он ловит чужой стон ртом, переплетает языки, проводит по губам и дёснам, старательно вылизывает, получая в ответ довольное мычание. И принимает это как одобрение.       Лука чувствует, как его поднимают, поэтому обхватывает ногами Элиотта за талию, прижимаясь ещё ближе, сильнее. Он отрывается от чужих губ, чтобы сделать вдох, и снова в них впивается. На нём уже нет простыни, но холод совсем не чувствуется, лишь жар двух тел.       — Сегодня ты хорошо постарался.       В его шею впиваются зубами, оставляя полузасос-полуукус, а затем ещё несколько. И вскоре кожа из бледной становится красной, со следами от клыков. И это настолько хорошо, что Лука не перестаёт стонать. Крепкие руки оглаживают его тело, задевают чувствительные участки, мнут, щипают, растирают.       По пути Элиотт не замечает вёдра с краской, опрокидывает их, пачкая весь пол и падает сам вместе с Лукой в разноцветную лужу. Но это их сейчас как-то не заботит. Юркие ручки снимают с него футболку, расстёгивают ширинку, проводят по груди. И Демори не хочет сдерживаться, точнее не может. Раздвигает ноги парня, садится между ними и останавливается, выжидает.       — Что? — выдыхает Лука.       — Ты точно этого хочешь? Кажется, мы с тобой ещё не настолько хорошо знакомы, чтобы заниматься сексом на полу в студии.       — Как ты думаешь, лежал бы я сейчас перед тобой голый и с раздвинутыми ногами, если бы не хотел?       — Хорошо-хорошо. Я совсем не против.       Элиотт проводит ладонью по внутренней стороне бедра Луки, и тот весь сжимается, выгибается, дрожит. На губах парня появляется улыбка, он тянется за поцелуем и в это время медленно вводит палец во влажную дырочку. Слышит шипение, на пару секунд останавливается и продолжает осторожно вводить.       Лалльман под ним стонет, закусывает губы и жмурится от удовольствия. И Демори вводит ещё один палец, медленно, не спеша, хотя выдержка уже ни к чёрту. Лука захлёбывается очередным стоном, крутит головой и сжимает чужую руку на своей груди.       — Тише, всё хорошо.       Элиотт закусывает мочку парня, слегка посасывает, отвлекает. Руки у него все измазаны в краске, как и всё лицо и тело Луки. Во рту чувствуется неприятный и горький вкус, но это не мешает им целоваться, переплетать языки. Ноги скользят по полу, стоять трудно, колени всё время разъезжаются.       Демори проникает ещё одним пальцем, спустя минуту и третьим, и сопротивление уже совсем не чувствуется. Стенки мягко раздвигаются, давления нет. Сдерживаться уже нет сил, и Элиотт стягивает штаны, пододвигает к себе Луку, приподнимая его за бёдра.       — Точно не против?       — Ещё… один такой… вопрос и…       Ему не дают договорить. Элиотт толкается в него, не полностью, всего на половину. Но и этого хватает, так как из сжатых губ всё равно слышится болезненное шипение вперемешку со стоном. Но постепенно дискомфорт исчезает, приходит удовольствие, и обоим настолько хорошо, что у них перед глазами темнеет.       Парень начинает медленно и размеренно двигаться, но вскоре переходит на более быстрый, рваный темп. Лука выгибается, у него подгибаются пальцы, спина больше похоже на дугу. Из горла вырываются уже не стоны, а хрип и мычание. Просто уже не сил, только лишь наслаждение.       Они снова целуются, обнимают друг друга за шею, тесно прижимаются, практически не оставляя пространства между телами. Теперь у обоих кожа запачкана краской, на лицах разводы, где-то высохшие, а где-то новые, густые.       — Пожалуйста… быстрее, — шепчет Лука и зажмуривается, задыхается.       Элиотт выполняет его просьбу, ускоряется, вбивается в податливое тело, сжимая ладони на чужих бёдрах, на которых уже начали проявляться синяки. На плечах и ключицах виднеются укусы, кое-где даже с кровью.       Пот и краски смешиваются, двигаться становится удобнее, легче, и толчки уже чрезмерно быстрые, грубые, сильные. Демори меняет угол проникновения и попадает прямо по простате, и Лука гортанно стонет, сжимает внутри себя горячий член.       У них обоих перед глазами появляются белые пятна, по телу проходит дрожь. Лалльман не выдерживает первый и кончает, пачкая живот ещё и спермой. Элиотт делает пару резких толчков и изливается в Луку. После чего пытается отдышаться, приземляясь рядом с парнем в лужу краски.       Они лежат так ещё пару минут, тяжело дышат, приходят в норму. В студии до сих пор жарко, по их коже стекает пот, одежда разбросана по всем углам, вся грязная и мятая. Но никто сейчас не заботится о том, в чём пойдёт домой. Это чуть позже. А пока что важны лишь переплетённые пальцы и взгляд глаза в глаза.       — Хорошо ты… занимаешься искусством.       — Если искусство — ты, то я готов заниматься им вечно.