Абсолютная власть

***

Ши Цинсюань лёгок, как порхающая бабочка, сладок, как цветочный нектар, искрится подобно утренней росе, что притаилась на кромке тончайших розовых лепестков. Его шаги совсем невесомы, будто ещё чуть-чуть, и он правда сорвётся куда-то вдаль порывом ветра, обернётся прохладным морским бризом, влажным тропическим муссоном, но шуршат всего лишь полы одежд — Цинсюань рядом, всегда рядом, никуда не уйдёт. Его голос льётся нескончаемым потоком журчания лесного ручья — освежающий, бойкий, выпей, путник, здесь тебе рады, но Мин И кажется, будто его каждый раз окатывает хлёсткими всплесками горного водопада. Если Мин И — меланхоличный серебряный блеск Луны, то Цинсюань — ослепляющее его жаркое Солнце. Не затмевает, нет, лишь сияет так беспечно и ярко, что хочется жмуриться и может быть даже можно позволить себе протянуть руку и коснуться тепла. Всего на секунду. Всего один раз. Опасно, вдруг кожа потрескается и расплавится под натиском тысячи огненных градусов, и Мин И тянется — неспешно, есть время передумать, сделать вид, что просто поправить чёлку, которая неудобно лезет на глаза, но траектория уже просчитана, место приземления ладони неизбежно; конечный пункт — нежнее шёлка щека. Ши Цинсюань замолкает. Ши Цинсюань замирает. Ши Цинсюань боится дышать. Он позволяет себе только удивлённо моргнуть — любопытство на грани с неверием плещется в огромных светлых глазах. Растянутые в вечной улыбке губы сначала тоже застывают недвижно (хочется ли целовать этот плавный изгиб?), прежде чем тянутся ещё шире, обнажая белоснежный жемчуг зубов. Цинсюань — драгоценность, счастливый баловень судьбы, святая наивность, как долго будет длиться твоя беспечность? И он нежится, подставляется, излучает тепло, мягко щурится, и Мин И не слышит, нет, он считывает наизусть по губам такое привычное: — Мин-сюн, ты мой лучший друг. У Мин И пусто в голове, пусто в душе — огромная высушенная равнина, владения Повелителя Земли, только почве никогда уже не стать плодородной, он не даст пробиться ни единому зелёному ростку. Лицо безмятежнее безоблачного неба, ладони — холоднее морозного инея, давно уже не впитывают тепло, сердце — камень, не разобьёшь, не сломаешь, не соберёшь по кускам. И совсем неясно, что делать дальше — ведь прикосновение, на удивление, вовсе не обжигает (что он пытался себе доказать?). Палец оглаживает разрумяненную щёку, ладонь неуверенно движется дальше — зарывается в длинные волны тёмных волос. В них, если прислушаться, тоже всегда шелестит ветер, когда пряди покачиваются при повороте головы, когда взмывают в воздух при резком движении — хотя, чего уж врать, Ши Цинсюань — само воплощение невинной изящности, он — грациозная плавность, он — неколебимая гибкость, не удастся сломать. Веер закрыт и со всей силы зажат в руке так, что покалывает кончики пальцев то ли от слишком крепкой хватки — сцепление с в мгновение ставшей хрупкой реальностью, то ли от нервной дрожи — так волнительно, что с трудом веришь в происходящее, будто одно неловкое движение, и иллюзия происходящего растворится в воздухе сизым туманом. Легонько звенят серёжки в ушах Повелителя Ветров, взмах пушистых ресниц — под их трепет накрывают тонкие пальцы свободной руки чужую жилистую ладонь. Касанием на касание, и внутри Цинсюаня уютно разливается весеннее тепло, душа ликует заливистым пением птиц, мир — цветёт обилием красок. Ему кажется, что кто-то вокруг творит невообразимое волшебство, возможно, даже он сам, или Мин И, который стоит так близко, не вырывает брезгливо руку, удивляя этим даже самого себя. Весь момент пропитан неправильностью искренностью, и Цинсюань закрывает глаза — запомнить бы его навсегда, отпечатать незримым клеймом под корочкой мозга. За тёмным пологом век ничего не видно — кромешный мрак, но чувствительная кожа совсем рядом улавливает слабое дуновение чужого дыхания. Вдох-выдох, тревожное биение сердца, робкие мурашки по коже — не спугнуть бы, не выдать себя, и предательски долго тянутся секунды до неизвестности. В голове у Мин И набатом звенит единственное: «Уходи, уходи, беги». Горло сжимает невидимыми тисками, рёбра ломаются под тяжестью навалившихся внезапно атмосфер, протыкают со свистом лёгкие, кожа упруго трещит по швам. Реальность разваливается с оглушительным грохотом под биение сердца напротив, его — тоже подстраивается под заданный ритм, но удастся ли также почувствовать этот трепет под собственной кожей? Мин И наклоняется, ведомый непонятным порывом (всегда ли его тело было таким непослушным?), преодолевает тысячи ли за раз, и также закрывает глаза, погружаясь в неизведанную тьму. Пустота между двумя богами заполняется мягкостью губ. Весь мир теперь познаётся только на ощупь — через плавный контур податливых губ, через переплетённые вместе пальцы — узел, который не развязать. Ши Цинсюань чувствует свежесть морозного утра со жгучим привкусом мяты — трепещут ресницы, Мин И чувствует, как раскалённым металлом плавится воздух вокруг под давлением прижавшихся тесно губ. Цинсюань чуть приоткрывает рот будто в немом приглашении — если что, можно как бы невзначай оправдать себя удивлением, но где-то в глубине души неосознанно, мрачным клубочком зарождается страх: пожалуйста, не отвергай меня. Нестройным ритмом бьётся под грудью сердце — запертая за золотыми решётками клетки птица, выставлена напоказ — но жаждет свободы. Мин И сомневается, Мин И подчиняется — возможно, он просто пьянеет от терпких ноток вина, которые, кажется, намертво впитались в алые, неожиданно сладкие губы одной из прекраснейших картин, и переполнен бокал. Повелитель Земли мажет своими губами по кромке приоткрытых навстречу ему бархатных губ, легонько обхватывает нижнюю — прикоснуться к освежающей влаге родника, уловить беспокойный шелест ветра, осушить эту чашу до дна. Раскрытые губы смыкаются, переплетаясь друг с другом, ласкают нетерпеливо, весь мир сужается до этого единственного важного сейчас прикосновения, сопровождаемого едва сбившимся дыханием через нос и яркими вспышками под пологом век. Ши Цинсюань чувствует, как стремительно наливаются жаром щёки, как волнительно кружится голова и дрожат колени, когда холодные ладони обхватывают его пылающее лицо, удерживают, тянут ближе к себе, и влажный язык без малейшего сопротивления толкается внутрь, выбивая весь воздух из лёгких. Язык Мин И требователен и настойчив, хозяйничает безраздельно, нещадно исследуя каждый уголок рта — неровность нёба, дугу дёсен, шероховатость другого языка. Повелитель Ветров так на удивление тих, пленённый, непривычно робок, готов вознестись выше Небес всего с одного поцелуя, и так иллюзорно долго тянется время — тягуче и сладко, как и томная нега, затаившаяся между сплетающимися половинками жаждущих губ. Поцелуй разрывается. Мин И заполучает абсолютную власть.