A Very Thought Of You

      Загадочник сжимал Освальда в объятиях, и чувствовал, как под его руками расслабляется спина друга, еще секунды назад напряженная до самого предела. Он и сам ждал, когда его накроет волна спокойствия и облегчения от того, что между ними теперь уже и правда не осталось никакой вражды. Однако что-то мешало ему почувствовать это облегчение, неприятно гудело где-то в лабиринтах сознания, и он понятия не имел, что именно. Ответ не приходил, и Эдвард пообещал себе разобраться с этой загадкой, когда настанет чуть более подходящее время.        Освальд уже собирался отправиться домой, но вдруг как-то странно поёжился немного скривив лицо.  — Освальд? Что такое? — Эд удивленно поднял бровь.  — Что? Не понимаю, о чем ты, — ответил Пингвин совершенно невозмутимо.  — Тебе будто… Больно?  — А! Ты об этом! — Освальд отмахнулся. — Пустяки, просто разболелся глаз. То есть то, что от него осталось. Выпью пару таблеток и буду как новенький, полагаю. — Он улыбался, но заметно побледнел и опустился в кресло. — Пей сейчас же, Освальд. Ведь ты взял у Ли нормальное обезболивающее? — строго спросил Эд. Пингвин вытащил из недр пиджака пузырёк, показательно потряс им, и быстро убрал обратно. — И оставался на нормальную обработку раны? — еще строже уточнил Нигма, вперившись в Освальда тяжёлым взглядом. — Потому что я оказал лишь первую помощь. Тебе нужны уколы, перевязки и, по-хорошему, постоянное наблюдение… — Эдвард, Эдвард, — нервно улыбнулся Освальд. — Я и сам понимаю, что нужно посетить… Нашего милого доктора Томпкинс. Чтобы как можно скорее приступить к делам. Тебя ведь это беспокоит? — Кроме того, тебе может грозить заражение крови, — продолжил Эд, игнорируя этот вопрос. — И уж прости, но, скорее всего, нужна операция. Да. Сиди. Я принесу воды. Освальд сжал губы в ниточку, молча вцепившись в подлокотник. Приняв лекарство, Пингвин просидел неподвижно, закрыв здоровый глаз и странно навалившись на руку, ещё около десяти минут. Все это время Эдвард пристально, почти не мигая, смотрел на него. — Ну, вот я и в полном порядке, — внезапно очнулся Освальд, чрезмерная бледность которого никуда не ушла. — Теперь мне пора. Нужно хорошенько выспаться. Уже у самой двери Эд вдруг выпалил, чеканя слова: — Вообще ты мог бы остаться сегодня у меня. Занял бы спальню. Я прекрасно посплю на диване. Тебе очевидно нехорошо. Или я мог бы проводить тебя до дома. Или… — Эдвард, хватит, — прервал Освальд как-то очень устало. — Хватит испытывать вину за случившееся. И извиняться больше не надо. Когда подвернется случай, тоже прикроешь меня от гранаты, например, — ухмыльнулся он. — Не подвернется, надеюсь, — пробормотал Эд, глядя на закрытую дверь и ощущая, как усиливается то странное, не дающее покоя гудение. Ещё и наступившая тишина стала какой-то уж чересчур звенящей. Вскоре он почувствовал такую головную боль, что пришлось самому принять анальгетик, а потом и снотворное.       Когда Эдвард, наконец, открыл глаза, свет из окна казался уже совсем не утренним. Голова словно весила три тонны, а гудение стало напоминать пчелиный улей. Он снова потянулся к таблеткам, но вдруг осознал, что делает это чисто механически. В мыслях тревожно и громко звучало: «Как там Освальд?» — Да какого черта творится! — вскричал он, вскочив на ноги. Нигма принялся ожесточенно ходить по комнате, заставляя старые половицы издавать надсадный скрип. — Ещё вчера я чувствовал абсолютное торжество, — рассуждал Эдвард вслух, — Я был спокоен, уверен в себе, был готов поставить Готэм на колени! И был… Счастлив? Он плюхнулся в то же кресло, в котором вечером сидел Пингвин, подняв облачка пыли. — Был счастлив… — продолжил Нигма, крепко задумавшись. — Потому что обрёл гармонию, потому что этот дурак Эд больше не нарушит моих планов! Он мёртв! Есть только я — Загадочник! — широкая победная улыбка на миг осветила его лицо, но тут же сменилась гримасой боли. — Мозг явно намекает, что я что-то упускаю, — процедил Эдвард, сжав кулаки так, что на ладонях остались следы от ногтей. — Так. Ещё я был рад тому, что мы с Освальдом наконец-то можем доверять друг другу. Я всегда дорожил нашей дружбой и взаимовыгодным партнёрством. И совершенно нормально, что я о нём беспокоюсь. После того, что он для меня сделал. Да. В этом всё и дело. Улей затих на долю секунды, но вернулся и стал ещё громче. — Ну и плевать! — прорычал Нигма. — Проведаю его. Видимо, от чувства вины придётся избавляться усерднее, чем я думал.       Всю дорогу до дома Кобблпота, Нигма пытался вспомнить десяток-другой планов для обсуждения, сотни которых еще вчера роились в его голове. Но теперь там поселилось иное, то, что не давало сосредоточиться совершенно ни на чём. И Эдварду это крайне не нравилось. Что было хуже всего: он начинал подозревать, что оно сидело там уже очень давно и просто ждало своего часа, чтобы свести его с ума. — Нужно определить катализатор. Тогда я пойму, с чем нужно работать, — бормотал он, не заметив, что Ольга уже открыла ему. — Мистер Кобблпот не принимает, мистер Нигма, — громко и сурово сказала женщина. — Здравствуй, Ольга! — встрепенулся Эдвард так, что с него чуть не слетела шляпа. — Так он дома? Что еще значит — не принимает? Скажи, что это я! Или я сам скажу, пусти. Он попытался прошмыгнуть мимо домоправительницы, но та стояла стеной. — Велено не пускать никого, сэр. И даже вас. Мистер Кобблпот сегодня отдыхает. До свидания, мистер Нигма. — Отдыхает, ну да. Всё равно, это странно. Стой! — он вцепился в закрывающуюся дверь изо всех сил. — Ольга, минуту! Женщина вопросительно уставилась на Нигму. — Он что, никуда сегодня не ходил?! — вскричал он грозно. — Не ходил на приём к Лесли Томпкинс?! Ольга посмотрела на него так, словно видит впервые. Но явно смягчилась в лице. — Нет, сэр. И мне было велено не лезть с помощью. Только достать лекарства по списку. Я ходила к доктору Томпкинс сама, рано утром. Она дала не всё. Сказала, что мистеру Кобблпоту нужно показаться ей лично. Доктор, конечно же, сама не может прийти: слишком много пациентов, а о том, чтобы позвать ее или прийти на приём не может быть и речи: мистер Кобблпот отказывается наотрез, сэр. А у него ведь не только глаз… Эдвард словно завис в пространстве, но очнулся и закричал: — Пусти меня живо! Слышать ничего не желаю больше! Он увидел, что Ольга отходит в сторону, почему-то поднимая руки, и осознал, что его собственная рука наполовину вытащила из кармана пистолет. — О … Я не буду в тебя стрелять, Ольга, — Нигма, всё же, взял себя в руки, хотя это было сложно, как никогда. И прошмыгнул внутрь, мимо замешкавшейся домоправительницы.       Эдвард взлетел по лестнице, приготовившись ломиться в комнату Пингвина, но дверь оказалась открытой. Из ванной слышался шум воды. Тяжелые шторы в спальне были почти наглухо задёрнуты, потому Эд не сразу разглядел несколько небольших пятен на простыни, пониже подушки, которые, при ближайшем рассмотрении, оказались пятнами засохшей крови. Около кровати, на полу, валялись использованные окровавленные бинты. После оглушительной пустоты, Эдвард почувствовал ужас, гнев, тревогу и — черт знает что ещё — сразу. Они навалились как снежный ком и словно обездвижили его на несколько секунд. Он даже не сразу понял, что вода течь перестала. — Ольга? — послышался измученный голос Освальда. — Мне нужно обновить перевязки. Будь любезна. Он, пошатываясь, вышел из ванной, одетый в большой махровый халат, который, почему-то был спущен почти до пояса. — Я ТЕБЯ СЕЙЧАС ТАК ПЕРЕБИНТУЮ, ЧЕРТ ПОДЕРИ, ОСВАЛЬД! — яростно закричал Нигма. — ТЫ ЧТО ТУТ ЗАБЫЛ ВООБЩЕ?! — в свою очередь вскрикнул Пингвин, судорожно пытаясь натянуть халат повыше и стараясь отвернуться. — Где Ольга? Почему она вообще тебя впустила? Ольга! — Живо дай посмотреть на глаз, — отрезал Эдвард, стремительно приблизившись. Освальд не смог даже отскочить или отвести руку Нигмы, схватившую его за подбородок. Крепко, однако, очень осторожно. Эд принялся разглядывать рану, которая выглядела очень плохо. Припухла и покраснела еще сильнее, тревожно натянувшись во многих местах. Кроме того, чудился какой-то нехороший запах, приглушенный запахом лекарств. Эд наклонился еще ближе и потянул носом, чтобы удостовериться в этом, после чего аккуратно коснулся пальцем участка кожи возле края раны. Освальд дёрнулся от боли. — Хватит тут нюхать мой глаз! Пусти! — Он, наконец, вырвался, но ненадолго: Эд, поймав его за плечо, заметил причину, по которой Оз надел халат таким странным образом: на лопатках и пониже красовались серьёзные гематомы, кровоподтёки от ушибов, а в нескольких местах была глубоко содрана кожа. — Твою ж… — Нигма даже задохнулся от возмущения, выпустив его. — Да ты думаешь головой вообще! Тебя нужно доставить к Ли немедленно! — Хватит! — взвился Освальд, отойдя от Эдварда на достаточное расстояние. — Приходишь без приглашения, указываешь, что мне делать! Я в состоянии сам разобраться со своим здоровьем! Доктор Томпкинс занята, ты это прекрасно знаешь. Найду другого врача, я … Я работаю над этим. И вообще! Я уже просил тебя вчера успокоиться. Он угрюмо опустился на кровать.       Даже в своем перенасыщенном нелогичными эмоциями состоянии, Эдвард видел, что с его другом тоже творится что-то совсем не то. У него тоже и следа не осталось от вчерашнего торжественного настроения. Но Освальда хотя бы травмы оправдывали! Эд снова предпринял попытку взять разум под контроль. — Я спокоен. Как всегда, — сказал Нигма ровно-стальным тоном. — Но просто смотреть, как тот, кто звался королём Готэма, и всегда был достоин этого звания, кто сражался за этот чёртов город, сидит сейчас передо мной вот такой вот жалкий, разбитый и беспомощный — не могу и не буду. Необходимо вернуть тебя в норму. И ты… — его голос смягчился неожиданно для него самого. — Ты же мне нужен, Освальд. Пингвин посмотрел прямо на него. Эдвард заметил, что, несмотря на явно жуткую боль и нестабильное состояние, смотрит он совершенно спокойно, равнодушно и в зелёном глазу ни следа слёз — ничего. Лишь следы бессонницы. — Конечно, прости. Ещё вчера выяснили, я помню, — он вяло ухмыльнулся. — Кстати, ты действительно мог бы помочь с перевязками. У тебя, всё же, больше медицинского опыта, чем у Ольги. Почему эти слова впивались иголками в без того воспаленный мозг, почему от этого поведения было не по себе — Нигма всё так же не имел понятия. Он терпеть не мог не иметь понятия о чём-либо.       Мокрые взъерошенные волосы, тонкая шея, голые острые плечи — он сейчас как никогда походил на птичку. На маленькую, кошмарно беззащитную и хрупкую птичку. Именно словосочетание «кошмарно беззащитный» приходило на ум Эду, повторяясь, словно на плёнке. Лишь по суровому и решительному выражению лица можно было понять, что Пингвин ни за что и никому не даст себя в обиду. Даже если придется сражаться из самых последних сил. Это восхищало. Нигма обрабатывал раны очень осторожно, но Освальд неизбежно вздрагивал, хотя и не проронил ни звука.       «Сколько ещё боли я тебе принесу…», — эта мысль оказалась настолько тяжелой, что застилала глаза, мешая работать, Эдвард направил все силы на концентрацию внимания. Ему было до тошноты плохо и тоже больно от того, насколько сильно пострадал из-за него этот человек. За время работы в GCPD Эд видел жуткие раны и увечья, гораздо хуже, и максимум что испытывал — живое любопытство. Нет, дело вовсе не в брезгливости, откуда ей вдруг взяться вообще. Просто сейчас ему далеко не всё равно. Отрицать это не было никакого смысла.       Перевязочных материалов еле-еле хватало на глаз, с которым очень срочно нужно было что-то решать. Но Эдвард с умом распределил всё так, что хватило на все раны. То тут, то там на бледной спине Освальда встречались редкие веснушки, «словно крошечные цветочки на поле битвы» — лезло в голову. И целая россыпь — на плечах. Нигма легонько провёл по ним пальцами, не зная, зачем. Он точно знал лишь то, что он не мог и не хотел противиться желанию это сделать, и что кожа у Оза мягкая, прохладная после душа и приятная. Очень захотелось ещё и прислонить к его плечу раскалённую голову: будто ей от этого тут же стало бы легче. — Эй, ты чего там делаешь? — проворчал Пингвин, дёрнувшись и вернув Эда к реальности. — Щекотно как-то. — Обработал последнюю царапину, — ответил Нигма почти невозмутимо. — Можешь одеваться и отдыхать. Я ухожу. — Заходи вечером, если хочешь, — буркнул Освальд уже из-под одеяла. — Наверное, уже высплюсь. Пресекая на корню позыв подоткнуть ему это самое одеяло, Эдвард вылетел из спальни, словно пуля. — Мистер Нигма! — Ольга едва успела поймать его внизу. — Как чувствует себя мистер Кобблпот? Ему ещё что-нибудь нужно? — Я сделал всё необходимое, Освальд пытается уснуть, не беспокой его. — Он едва мог устоять на месте. — Я сам схожу за медикаментами к Ли. Вернусь через несколько часов. И не смей мне препятствовать больше. Я в таком состоянии, что в другой раз могу не уследить за рукой.       Работа в больнице действительно кипела как никогда. Доктор Томпкинс работала на износ, казалось, поток раненых и покалеченных не прекратится никогда. И уж кого хотелось видеть меньше всего — взлохмаченного и как никогда безумного Загадочника. Однако что-то в его пылающем взгляде заставило ее сочувственно дрогнуть, что-то совершенно новое, мучительное. — Чего тебе, Эд? Что стряслось? — она даже жестом пригласила его присесть, но он проигнорировал это, словно застыв. — Освальду срочно нужна помощь, — Нигма чеканил слова быстро-быстро, словно боясь, что Ли прервёт и не даст закончить. — Необходима операция на глазу: вот-вот начнется абсцесс. Вся спина избита каменными осколками, вдруг повреждения сильнее, чем кажется! И всё из-за меня, Ли, всё из-за меня! — он вцепился в её халат мертвой хваткой. — Он прикрывал меня, ты понимаешь? Пожертвовал собой! Не задумавшись! — Во-первых, отцепись сию минуту, — твёрдо приказала Томпкинс. Как ни странно, Эд повиновался, словно в трансе, и, всё же, опустился на стул. Ли тихонько выдохнула, массажируя пальцами виски. — Где Пингвин? Почему он не приходит сам? Ему так плохо? — Он живет на обезболивающих и снотворном. Наотрез отказывается сюда идти. И, почему-то, мне вообще не кажется хорошей идеей тащить его силой. — С каждой минутой Нигма выглядел все более поникшим. От блеска Загадочника не оставалось и следа. — Эд, — Томпкинс подошла чуть ближе, — со своей стороны скажу, что сейчас совершенно неважно, какие там между нами были разногласия. Вы наравне со всеми сражались за независимость Готэма, причём, в первых рядах. Здесь Освальду не откажут в помощи. Но, насколько я поняла, он, по непонятной тебе причине, не хочет приходить сюда. Эдвард медленно кивнул, но через секунду резко вскинул голову: — Погоди. Ты сказала «по непонятной ТЕБЕ причине». Надеюсь, я верно понял: причина известна тебе? Ли, почему-то, закатила глаза и улыбнулась. — Как дети, честное слово. Передам для него записку. Обещай не смотреть. Тогда он согласится прийти. Договорились? — Согласен, конечно, — он рассеянно пожал плечами. — Слушай, Ли, это уже лишнее, но, быть может, и я смогу получить некоторую помощь? — Ты тоже ранен? — Нет, дело в моем… Ментальном состоянии. Что-то непонятное, какая-то мысль, которую я не могу выцепить, распознать, засела на задворках сознания и разрушает меня! Всю мою уверенность, осознанность, личность! Я себя сейчас не то, что Загадочником, даже Эдом Нигмой не назову. Почти был уверен, что дело в чувстве вины перед Освальдом, но нет, есть что-то ещё. Сам не знаю, почему делюсь с тобой. По привычке, видимо. Он почувствовал, как подступают… Слёзы? Вот этого ещё не хватало. — Ничего страшного, Эд, — усмехнулась Ли, теперь уже абсолютно уверенная в том, что сейчас он не опасен. — Поговорю с тобой на твоём любимом языке: «Всегда желанней, чем сестра. Смешаю «да» и «нет». Могу быть лекарем. Внуши меня себе — я только яд. Что я?» Последней строчке — особое внимание, — с этими словами она вручила ему записку и небольшой пакет. — Здесь медикаменты на сегодня. И уж позаботься о том, чтобы завтра Освальд Честерфилд Кобблпот притащил сюда свою птичью задницу! Нигма уже раз сто повторил загадку и вслух, и про себя, возвращаясь к Освальду. Отгадал-то он её почти сразу: речь шла про ложь и самообман — в последней строке. Ложь, внушаемая самому себе, никогда не будет «во благо». Он не мог понять, по какой причине Ли акцентировала на этом внимание. В чём он себя обманывает? Эд чувствовал, что ответ близок, но он постоянно ускользал.       Погруженный в размышления, давно потерявший счёт времени, Эдвард, в итоге, действительно прибыл к дому Освальда. Но не к тому, в котором Пингвин пребывал на данный момент. Перед ним возвышался особняк отца Освальда, выглядящий величественно и торжественно в пробивающихся сквозь пелену тумана лучах заходящего солнца. По всеобщему мнению, он должен был давно превратиться в руины после того, что пережил Готэм за этот год. Однако, не считая нескольких разбитых окон, снаружи дом казался вполне целым, насколько это возможно для такого старика. Нигма выругался на себя вслух за рассеянность и потерю драгоценных часов. Всё же, он решил ненадолго заглянуть внутрь, если удастся. По старой памяти. Что-то влекло его в это место, и он уже начал немного привыкать к странным позывам, которым было сложно противостоять. Хотя они его всё так же страшно раздражали.       Скрипучая дверь оказалась заперта. Однако, недолго поколдовав над замком, Эд, всё же, попал в мрачный холл, пахнущий старым деревом. Этот запах всегда вселял ощущение покоя и тепла. Но сейчас всё было не так. И дело даже не в том, что к знакомому запаху примешались другие — запахи пыли, влажности, затхлости. Просто здесь недоставало чего-то ещё. Лёгкой ноты, всегда присутствовавшей во всех помещениях, и теперь уже выветрившейся отсюда. Насовсем?.. Эдвард шёл по пустым комнатам, среди перевёрнутой мебели, разбросанных, разбитых вещей, и чувство тоски, смешанной с болезненной ностальгией, душило его, с каждой секундой всё сильнее. Он присел на краешек грязного дивана в гостиной и воспоминания навалились лавиной. Счастливый, могущественный Освальд Кобблпот, любимый жителями Готэма мэр. Освальд, который по-настоящему верит в себя, который осознал, что способен на большее, чем просто запугивание, подкуп и шантаж в достижении своих целей. Потому что он замечательный. Он сильный, он умный, он упорный и харизматичный. Ему всегда было не наплевать на этот город и людей, живущих в нём. Он достоин искренней симпатии, а не только покорности дрожащих шавок и тупых громил вокруг себя. Освальд смог поверить в это. Потому что Эдвард видел его таким. И смог продемонстрировать ему эту сторону его многогранной личности. Как и Освальд увидел в нём гораздо больше, чем странного паренька из полицейского участка, помешанного на загадках. Эд впервые обрёл настоящего друга. Впервые был на самом деле с гармонии с собой, впервые не был раздираем на части своими личностями. Был принят таким, какой есть. Стал важен и необходим этому удивительному человеку, который всегда понимал его лучше, чем он сам. И он — Оззи (Эдвард прошептал это имя вслух, словно выдохнул) — его — и, снова, будто тупой удар по голове — полюбил. Калейдоскоп образов чуть не выжег Нигме подкорку мозга — сияющие восторженные глаза, зелёные, словно море, пропитанное солнцем, наполненные счастливыми слезами, искренняя улыбка на бледном лице, руки, сжимающие его в теплых объятиях, сжимающие так, словно Освальд хочет впитать в себя каждую их секунду. Он. Такой могущественный, но такой маленький, дрожащий под его ладонями, прижимающийся всем телом, отдающий всего себя до последней капли. Ему. Ослеплённому вбитым в чёртову голову образом Крингл, не желающим видеть ничего дальше собственного носа, дальше своей глупой зацикленности. Нет, он был не просто единственным настоящим другом. Он был его Освальдом. — А ТЕПЕРЬ ТЫ ВСЁ ПРОСРАЛ, ТУПИЦА, АБСОЛЮТНО ВСЁ! — крик, разрезавший тишину пустого дома, был невыносимо громким. Он понял. Понял, что его так мучило и почему это вырвалось на свободу именно вчера. Что гудело и зудело, словно адский улей, разрывая его на части. Что было ужаснее всего сейчас. Он бежал. Нёсся в мэрию изо всех сил, зная, что не посмеет ничего сказать. Потому что это больше никому не нужно. — Прошу прощения, мистер Нигма, но вы смотрели на часы? — Ольга говорила с ним сурово, однако, уже не смея преграждать путь. Ночная охрана впустила его: Кобблпот и правда ждал, и просил домоправительницу передать охране соответствующие распоряжения. Дело было не только в этом: женщину пугало перекошенное, совершенно несчастное и страшно бледное лицо Нигмы. А на часы он, видимо, действительно не смотрел: взглянув на стрелки, перевалившие глубоко за полночь, Эд побледнел еще сильнее и покачнулся, едва устояв на ногах. — Мистер Кобблпот вас не дождался, сэр. Уже снова уснул. Отдайте медикаменты мне, — тихо сказала она, осторожно протянув руку. — Нет! — воскликнул Нигма, отдернув пакет. — Нет, — повторил он чуть спокойнее. — Позволь, я занесу сам. Кроме пакета я должен передать кое-что ещё. И это очень важно. Ольга лишь пожала плечами, приглашая его пройти.       Эд прокрался в комнату совершенно неслышно, но задел ногой какую-то железную штуку, совершенно невидимую в темноте. Она загремела изо всех сил, однако Освальд только лишь чуть-чуть пошевелился. Максимально осторожно Эд, всё же, добрался до его кровати, опустившись на колени рядом с ней. На этот раз шторы были прикрыты не полностью, и лунный свет пробивался сквозь них, падая Освальду прямо на лицо. Но его это, похоже, совершенно не беспокоило. — Выпил всё, что оставалось, да?.. — тихонько шепнул Нигма с горькой усмешкой. И добавил серьёзно и тревожно: — Пожалуйста, выздоравливай, я очень тебя прошу. Что угодно для этого сделаю. Для тебя я сделаю всё, что угодно, Освальд. — Он смотрел на спящего, который дышал ровно и глубоко. На тень от длинных ресниц здорового глаза, на его птичий нос, над которым все посмеивались. Красивый, тонкий, аристократический нос. Они ничего не понимают. На нём тоже снова появились веснушки. Как и на спине. Сколько бы Освальд с ними ни боролся, каждую весну они напоминали о себе. Смотрел на черные торчащие волосы, зачем-то снова уложенные после мытья. Улыбнулся: лежит дома, покалеченный, но о стиле не забывает ни на миг. Смотрел на маленькие, плотно сжатые губы. На тонкие пальцы, лежащие на подушке. Смотрел. И слушал эту фразу в своей больной голове, которая, наконец, вывела его из оцепенения, которая, наконец, открыла ему последнюю истину: «Мы же братья». Уже не просто друзья, не деловые партнеры. Глупо было бы отрицать. Но вот э т о. Определение, не оставляющее никакой лазейки. Освальд давно похоронил в себе любовь. Это же… Очевидно? И это названное «братство» — максимум, которым он, глупый Эдвард Нигма, теперь может довольствоваться. Очевидно. — Самообман, мой милый, милый Оззи, — шелестел он, уже давно не сдерживая слёзы и осторожно накрыв своей рукой его руку. — Это вовсе не чувство вины, понимаешь?.. Эдвард Нигма разгадал самую главную загадку в своей жизни. Но думал слишком долго и разгадал её слишком поздно. Он бесконечно сильно любит Освальда Кобблпота. Величественного и опасного мистера Пингвина. Его маленького Оззи с огромным сердцем. Не удержавшись, Эд легонько поцеловал Освальда в висок и выскользнул из спальни, не забыв подложить записку Ли ему под пальцы. Реальность вокруг распадалась на куски. Он не помнил, как переместился в гостиную и впал в тревожное забытье. — А ну подъём! Ты чего здесь разлёгся, Эдвард? — голос слышался издалека, словно из какого-нибудь глубокого колодца. Свинцовые веки никак не желали подниматься и выпустить Нигму из липкой глухой черноты, в которую он провалился на несколько часов. — Ой, ладно, — прицокнул Освальд. — Валяйся сколько угодно, мне не жалко, просто знай, что через пятнадцать минут я отправляюсь в госпиталь. Под звук удаляющихся шагов Эд, наконец-то, открыл глаза. Первое, что он осознал — зуд и шум исчезли. Но он не успел порадоваться этому факту и пару мгновений, потому что его невыносимым грузом придавило теперь уже совершенно полное Осознание. Навалилось всё-всё-всё, что он игнорировал, что давил в себе, что не мог объяснить, такое ОЧЕВИДНОЕ, такое БЛИЗКОЕ, и… ЕСТЕСТВЕННОЕ, что совершенно, категорически необъяснимо, как он мог так долго жить в отрицании. Он был здесь секунду назад. Вышел, оставив витать в воздухе еле уловимый терпкий запах бергамота и новой кожи. Оззи. Его Оззи. Тот, кем он всегда восхищался, любовался, о ком думал, кем бесконечно дорожил. Все эти странные сны, которых он не мог вспомнить, после которых вскакивал, словно в горячке и больше не мог уснуть — все они были о нём. Все они вползали в его сознание, обретая форму, всплывая в памяти до мельчайших деталей, открывая всё, чего он так не хотел о себе знать, причиняя боль своей яркостью, страстностью, своей… музыкой. Особенно один, который полностью никогда не забывался и не давал покоя. Точнее, это была одна из галлюцинаций, которые он видел, пытаясь справиться с тем, что сотворил на пирсе два с лишним года назад. Сотворил из трусости, из страшной глупости. И уже тогда подсознание устроило для него этот перфоманс с бесстыдно-красивым поющим Освальдом. Это было настолько эстетично, больно и невыносимо соблазнительно, пробудило такие эмоции и желания, которым Эдвард не нашёл никакого оправдания. Тогда и решил, что пора завязывать с наркотой и вырывать из себя образ… друга. И ничего у него, конечно же, не получилось.       Эд вцепился в свою несчастную голову так, словно хотел проломить череп. Он едва мог делать прерывистые вдохи, ведь рёбра словно разламывались на части. Он всё так же страшно беспокоился: как Освальд сегодня справляется без лекарств? Не ухудшилось ли состояние ран? Хотел бежать и убедиться в том, что он действительно отправляется в госпиталь. Но просто не мог пошевелиться. Ко всему прочему прибавилась страшная тошнота и озноб. Осознание словно отравляло его. Жрало, словно голодный зверь, вырвавшийся из клетки. — Глядите-ка, кто, в конце концов, проснулся! — Пингвин снова появился в проёме дверей. В костюме с иголочки, с идеальной прической, бодрится изо всех сил. Но голос его был слаб, сам побледнел до серости, а повязка выглядела очень нехорошо. Он тяжело прохромал к дивану, к вновь застывшему Эду. — Ну как, идёшь со мной? Завтрак ты проспал, но я попросил Ольгу оставить тебе сэндвичей, можешь захватить. — Освальд говорил таким тоном, словно ему было совершенно всё равно, пойдёт с ним Эд или нет. Словно он просто терпит его внезапную раздражающую навязчивость. По крайней мере, что-то внутри Нигмы внушало именно такие мысли с гадким шипением. Однако Пингвин посмотрел на него очень обеспокоенно: — Эй, Эдвард, ты в порядке? Лицо прямо… В тон костюму. — О.свальд. — прохрипел Эд, и его бы сейчас действительно стошнило, если бы не тот факт, что он уже почти двое суток ничего не ел. Освальд весь словно сжался, как будто его ударили, еле слышно пробормотав что-то вроде: — неужели настолько… — но через секунду собрался и твёрдо сказал: — теперь ты точно едешь со мной в госпиталь. Опять сам не свой, какого-то черта, Эдвард. И куда ты снова подевал Загадочника? Позавчера он был вполне себе на месте. Не нравится мне это. «Конечно, ему не нравится. Ты жижа какая-то, не человек. Ну, а гением тебя тем более сложно назвать. Кому такое понравится, тупица?» — шипела внутренняя змея. Сквозь обрывки сознания, Эд понимал, что какой-то человек, видимо, один из подручных Освальда, тащит его на себе на улицу и сажает в машину. А потом он почувствовал, как в его предплечье вонзились тонкие, но очень цепкие пальцы. Он снова провалился в липкую темноту, едва коснувшись сидения. Ему мучительно мерещилось, будто он лежит на острых коленях и эти пальцы, такие прохладные, осторожно проникают в волосы, перебирая их, ласково поглаживая кожу головы, словно раскалённую добела. Но разве это могло быть правдой?..       Эд Нигма стоит на ветру, в абсолютной темноте и тишине, если не считать тихого плеска волн — совсем рядом. Внезапный резкий холодный мигающий свет, льющийся из ниоткуда, позволяет увидеть высокую тёмную фигуру, которая неумолимо приближается к нему. Но не пешком: человек словно пропадает и возникает снова, вместе со светом, всякий раз — всё ближе. Наконец, он выскакивает прямо перед лицом, ослепляя безумной бешеной улыбкой, в которой нет ни намёка на благие намерения. — Ну что, разгадал загадку, кретин?! — кричит Загадочник вне себя от злости. — Как долго ты собирался от меня э т о скрывать?! — не уступает Эд, хватая его за грудки и безмерно радуясь, что, наконец, получил такую возможность. — Скрывать? — опешил Загадочник, пытаясь отодрать его от себя. — Черт подери, я тебя переоценил. Эд ослабил хватку. — Я ничего не понима… — Удивил, — фыркнул Загадочник, стряхивая с идеального костюма невидимые пылинки. — Лучше бы что-то новое рассказал. Ты — действительно худшее, что могло случиться со мной! Ты так БОЯЛСЯ САМОГО СЕБЯ, что не давал этим жить ни себе, ни мне! Ты перекрывал меня каждый раз, когда речь заходила о наших с Освальдом чувствах! В эти моменты тебе такое прекрасно удавалось, а ты и не знал! И прятался за моим именем, словно за щитом. Но от меня в тебе вообще ничего не было. Когда я возвращал контроль, то блокировал абсолютно все твои эмоции, чтобы не вызывать тебя обратно. Другого выхода не было. — Я не понимаю, — как будто в трансе повторил Эд. — Ты постоянно пытался уничтожить тех, кого я любил. Говорил, что это моя слабость… А сейчас ты будто бы… За? И прости, я не ослышался? НАШИХ чувствах к Освальду? Ты хочешь сказать, что… Лицо Загадочника осталось непроницаемым. Мерцающий свет делал его каким-то неестественным, нечеловеческим. Горящие словно угли глаза, казавшиеся совершенно черными, только усиливали это впечатление. Он подошёл к Эду так близко, что между ними осталась лишь несколько сантиметров, улыбнулся невозможно широко и прошипел: — Тех, кого ты любил, Эд? Сам ведь знаешь, как абсурдно это звучит. Я пытался избавить тебя от балласта. Ты ведь и сам признал, что Крингл и эта… Как её… Изабель. — Изабелла, — пискнул Эд, на что Загадочник только глаза закатил. — Даже не представляешь, как мне плевать. Так вот, они были твоей зацикленностью. Каким-то глупым образом, с детства вбитым в голову. Тут ты абсолютно прав, как мне ни странно признавать это. Ну, а что касается Ли Томпкинс… Может, ещё раз удивишь меня? Что, правда её любил? — Нет, — отрезал Эдвард, твердо глядя в насмешливые чёрные глаза. — Не любил. Я искал ему замену. Кого-то, кто сможет заполнить пустоту, кого я смогу, с натяжкой, назвать равным, кто хотя бы немного сможет меня понять. Так, как понимает он. Но… Это же совершенно невозможно. Никто, кроме него. Никто. Эду захотелось упасть, раствориться в земле, исчезнуть и ничего не чувствовать, ни о чём никогда не думать. — Чего поник? Стоишь и думаешь, не полный ли ты идиот, Эдвард Нигма? — хищно промурлыкал Загадочник. — Полнейший. Упустил единственную любовь, единственную страсть, против которой не могу пойти даже я. Потому что не хочу идти против этого. Это неразумно. В этой любви могла быть наша сила. В человеке, который собирает нас воедино, раскрывая лучшие стороны моей гениальности и твоей человечности. Мы ждали его и только его одного. И что теперь? «Братья»? Нам этого не достаточно. Ой как недостаточно. Ты это прекрасно знаешь. — Я не знаю, что теперь делать, — голос Эда был еле слышен. — Я причинил ему столько боли. Из-за меня он стал калекой. Терял всё, что у него было. Я убил в Освальде те чувства ко мне, когда привёл его на этот чёртов пирс. Убил зачатки надежды. Да. Это я стрелял, не ты. Теперь я знаю. У нас с тобой всё тоже куда сложнее, чем казалось. Он словно весь сжался и стал ниже ростом, но вдруг… — Ты никакого! понятия! не имеешь! о любви! — отчаянно кричал Эд.Он шёл на Загадочника, захлёбываясь слезами и шатаясь на страшном ветру. — Максимум, что ты можешь испытывать, чудовище, это похоть. Умеешь только брать желаемое. Оззи для тебя — не более, чем ценный ресурс. Я тебе не позволю к нему и пальцем прикоснуться. Он достаточно натерпелся! Я не позволю ни себе, ни, тем более, тебе снова причинить ему вред! — внезапно он сделал молниеносное движение, сомкнув пальцы на шее своего альтер-эго. — Без меня ты ему уж точно и даром никогда не будешь нужен, ясно?! — хрипел Загадочник, изо всех сил разжимая его пальцы. — Ты просрал его, тупица, а мне теперь думать, как все исправить! Как же сильно ты меня ДОСТАЛ, ЭД. Они подходили все ближе и ближе к краю, пока вдвоём не потеряли опору и не рухнули в тёмную ледяную воду.       Наконец, Эдвард вдохнул резкий запах нашатыря и из тумана возникло встревоженное лицо очень молодой медсестры. Все вокруг казалось слишком белым, слишком ярким, слишком громким. Но сознание стало чуть более целостным. Возможно, он даже способен на связную речь. — Эй! Вы меня слышите? Мистер… Загадочник? — она пощёлкала пальцами перед его носом. — Да, я слышу, — выдавил он. Получилось, надо же. Теперь они оба были здесь. Снова оба. — С-слава богу, — она шумно выдохнула, с облегчением отскочив от него на достаточное расстояние. — Доктор Томпкинс боялась, что придётся положить Вас в палату, а мест и без того не хватает. Она просила передать, что вы очень истощены и переутомлены, и вам следует… — Хватит болтать! — рявкнул Эдвард, заставив девушку отскочить ещё дальше. — Ой, не дергайся ты так. Просто сию минуту скажи мне, где мистер Пингвин. Он должен был приехать вместе со мной.  — Д-доктор Томпкинс увела мистера Пингвина, поручив заботиться о вас, — лепетала медсестра, пытаясь не смотреть в глаза Нигмы, в которых с каждой секундой всё ярче разгорался яростный огонь, — Больше я ничего… — Эдвард! — Освальд ковылял к нему так быстро, как только мог. — Я не могу позволить себе отправиться на операцию, не убедившись, что ты пришёл в себя, мой друг. Вслед за ним вошла раздраженная Ли, всем своим видом подтверждающая эти слова и показывающая, что она обо всём этом думает. — Доктор Томпкинс утверждает, что ты более-менее в порядке, — тараторил он, — мол, тебе просто надо поесть и поспать, но вот смотрю на тебя и «в порядке» — это ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО ПРИХОДИТ МНЕ В ГОЛОВУ! — эти слова он уже прокричал Ли в лицо. — Освальд, Освальд, тише, — Нигма понимал, что сейчас он ещё слишком слаб, и если встанет, с большой вероятностью рухнет на пол. Не то чтобы он был против упасть к ногам Освальда Кобблпота, но сейчас явно не подходящее время. Поэтому он просто потянулся к нему и взял за руку. И Освальд, хоть и вздрогнул, словно от разряда тока, её не отнял и обратился в слух. — Ли права: обо мне сейчас точно не стоит беспокоиться. Главное — это ты. То есть, я. я имею в виду, твоё здоровье, не моё, — спохватился он. — Ох, Эд, — нервно улыбнулся Освальд. — В сотый раз прошу тебя перестать так сильно обо мне беспокоиться, это уже пугает. Ли зашила пару ран на спине, ни трещин, ни переломов нет. Только сильные ушибы. Эдвард вопросительно и очень сурово посмотрел на Томпкинс. Та невозмутимо кивнула и добавила: — Ну и с глазом вы успели вовремя: ещё бы чуть-чуть и абсцесс действительно начался бы. — И что теперь? Его… Не сохранить? — еле выдавил Нигма. — Нет, Эдвард, — резко ответил Освальд, вырывая руку и отворачиваясь от него. — Мы его заменим, — пояснила Ли с укоризной в голосе. — В обычных условиях пришлось бы сначала удалять глаз, а потом начинать сложное и долгое протезирование. Но у нас есть некоторые образцы первоклассных глазных протезов из коллекции Стрэнджа, которые можно и нужно устанавливать сразу же. Операция будет непростой, зато такой протез сможет функционировать как обычный глаз, и восстановительный период займет куда более короткие сроки. Только вот всё это в теории и не приходилось испытывать эти штуки до сих пор. — Что ж, я любезно предоставляю вам эту возможность, — съёрничал Пингвин. — Становлюсь вашим смелым добровольцем. — Только если вы оба сейчас же прекратите свой обмен любезностями. На это сейчас нет времени. У меня полно других пострадавших. Чтобы был в операционной через пять минут, мистер Кобблпот, или на всю жизнь останешься благородным пиратом. — Ли решительно покинула помещение. — Какого черта она со мной так разговаривает! — взвился Освальд. Но тут же застонал от боли, едва прикладывая ладонь к повязке. — Иди, не заставляй её ждать, — вздохнул Эдвард. — Так значит… Ты нашёл записку? Поэтому согласился прийти? — Понятия не имею, о какой записке идёт речь, — бросил ему Освальд из-за плеча скучающим тоном. — Я пришёл, потому что лекарства уже не помогали терпеть эту боль. Мне нужно снова быть в строю. Ты был прав. Будь добр, теперь займись собой, Эдвард. — Хорошо, я… Схожу домой и переоденусь, да, уже три дня в этом костюме. Поем. И вернусь. Ли говорила, сколько продлится операция? — Не надо возвращаться сюда. Я свяжусь с тобой, когда будет нужно. Его монотонные железные интонации словно отхлестали Нигму по лицу. Ощущения были именно такими. «Он не хочет меня видеть после всего этого. Понятно. Он понял, что с него довольно,» — словно оглушённый он пялился на закрытую дверь ещё пару минут, пока в голове не раздалось раздражённое: «Ну какая же ты МЯМЛЯ, ЭД! Почему я вообще должен тебя терпеть, черт возьми!» — Сколько может длиться операция, мисс? — настойчиво поинтересовался Загадочник, спрыгивая с кушетки. Медсестра всё ещё была здесь. Переволновавшись, она не сообразила спросить у доктора Томпкинс, можно ли ей уже оставить этого пугающего пациента. Судя по той твердости, которую снова обрёл его голос и по тому, что он сейчас уже уверенно стоял на своих двоих — вполне себе можно. Только ответа на его вопрос у неё не было и она понимала, что ему это очень не понравится. И потому молчала изо всех сил. Загадочник зловеще улыбнулся — Я — редкий дар, присущий мудрецам, — начал он, медленно приближаясь к девушке. — Со мною ты верней достигнешь цели. Но знай, что у меня есть свой предел. Пересечёшь его — и нет тебе прощенья. Что я?! — Я… Я не знаю, — лепетала она, пытаясь нащупать на столике, рядом с которым стояла, что-нибудь острое. — Может быть, т. терпение, сэр? — ИМЕННО! — закричал он, приблизившись почти вплотную и крепко схватив её за запястье. — ТЕРПЕНИЕ! И ТЫ ЕГО ИСПЫТЫВАЕШЬ! — Но я действительно не знаю, сколько продлится такая операция, — захныкала медсестра, — боюсь, даже доктор Томпкинс не знает, они ведь впервые используют такой сложный протез! Пожалуйста, можно я пойду… — Черт. И правда, — замешкался Загадочник. — Эта голова работает отвратительно. Воспользовавшись этим замешательством, девушка несильно полоснула его по щеке скальпелем и, вырвавшись, выбежала вон. — Ах ты маленькая дрянь! — выругался он, зажимая порез бинтом. — Что ж, тогда придется прикидывать самому. Просто не стану терять времени. Он обернулся за три с небольшим часа. Запретив себе любые размышления и споры между своими личностями, успев добраться до дома, помыться, довести себя чуть ли не до сияния, надеть свежий зелёный костюм и совершить вылазку во всё ещё заброшенный ботанический сад, чтобы нарвать огромный букет красных роз, которые Освальд обожал. Но никая еда ему в рот так и не лезла, как и не шёл никакой сон. Ненормальная энергия била ключом, сжигая оставшиеся ресурсы его организма.       Операция длилась уже около шести часов, и Нигма успел стать огромной зеленой мозолью на глазах всего госпиталя. Он удачно устроил розы в морге, налив воды в пустое ведро, и теперь мерил шагами коридоры, а любого, кто пытался с ним заговорить и куда-нибудь усадить, молча смерял таким испепеляющим взглядом, что у бедняги сию же секунду появлялись неотложные дела. Наконец, к всеобщему облегчению, он просто рухнул на пол, как раз неподалеку от операционного блока. На этот раз казалось, словно он борется с волнами огромного океана: то видел реальность, но будто бы издалека, то словно погружался в темноту. Сквозь вспышки сознания появлялись лица и голоса, сливаясь в сплошной водоворот. Однако лицо Ли он сумел распознать и выдавил из себя последнее, за что цеплялось сознание: — Как… Оззи… — Операция прошла успешно, он сейчас спит, — звуки ее голоса были замедленными и низкими, словно на испорченной плёнке. — Розы… в морге… — И ты поспи, наконец, нормально, Эд. С этими словами она явно что-то ему вколола. И мучительный океан обратился в спасительное абсолютное ничто.       Ничто не измеряется временем. Просто однажды, может быть через миллиард лет, ничто наполнилось солнечным светом, проникающим под слипшиеся веки. И послышались тихие прекрасные звуки. Кто-то пел одну из его любимых старых песен, пел очень красиво и душевно, с небольшой приятной хрипотцой: …like a river flows surely to the sea Darling so it goes Some things are meant to be. Take my hand, take my whole life too… For I can't help falling in love with you.* И тонкие прохладные пальцы вплетались в его волосы, только теперь Эдвард был в этом абсолютно уверен. Он широко раскрыл глаза. — Оззи — выдохнул Нигма, счастливо улыбаясь. В голове было светло, тихо и спокойно. — Эд! — воскликнул Освальд, застигнутый врасплох, вскакивая с его кровати. — Ты… Ты очнулся! Прости, я просто… — Оззи, всё хорошо, слышишь? Сядь обратно, пожалуйста. Именно так, как сидел минуту назад. Если не сложно. — Эдвард тоже попытался приподняться на подушках. — Ладно, если ты хочешь… — Освальд покраснел, как маков цвет, но исполнил просьбу, присел и снова положил дрожащую руку ему на голову. — Смотри-ка, совсем немного подвяли, — Эдвард кивнул на розы в красивой вазе, стоящей на тумбочке между их кроватями. — Я ведь недолго был в отключке? — Больше двух суток, Эд, — вздохнул Освальд, легонько поглаживая его волосы. — Я попросил менять воду дважды в день. Они прекрасные, спасибо. Я… страшно волновался за тебя. — Прекрасный здесь ты, Оззи, — Эдварду было так тепло и хорошо, что он на зажмурился, словно огромный кот. И совершенно перестал следить за своими словами. — Скажи мне, как ты себя чувствуешь теперь? Тебе уже не так больно? Но Освальд снова молча встал и отошел к своей постели. — Ты, видимо, ещё не совсем в себе. — в его голосе явно послышались близкие слёзы. Такого Эдвард стерпеть не мог. — Да какого же чёрта, Освальд! — вскипел он, вскочив и бросившись к нему. — Я переживаю за тебя, я не сплю и не ем, я впадаю в какое-то подобие комы, неужели тебе сложно меня успокоить? Неужели ты не понимаешь, что происходит?! — Я отличие от тебя, Эдвард, — всхлипнул он, — я не люблю загадок. И страшно, слышишь, страшно боюсь сейчас ошибиться. Мне хватило одного раза. Знаешь, что написала Ли? Да, да. Я прочёл эту записку. Она написала «Он вернулся не ради Готэма, и уж точно не ради меня. Вам обоим необходимо прозреть. Во всех смыслах.» Я не поверил. С чего бы? Но твоё поведение было слишком странным и эти слова проронили зерно чертовой надежды, которую я хоронил в себе все эти годы. Она придала мне сил. Я не посмел тогда сказать тебе ничего, кроме того, что мы с тобой как братья. Это слово показалось максимально близким эквивалентом правды. Потому что я никак. Не могу. Поверить. Эдди, мой потрясающий, мой… Любимый Эдди, что я тебе могу быть нужен так же, как ты нужен мне. Поэтому я решил оградиться от тебя. Я же… — Освальд едва мог говорить из-за рыданий, которые душили его. — Я же… Урод. Калека. Я давно свыкся с тем, что никто, кроме матери, в этой жизни не полюбит меня. Поэтому так отчаянно слежу за стилем. Чтобы хотя бы не вызывать отвращения. Но я не могу. Оказывается, я отчаянно не могу свыкнуться с тем, что меня не полюбишь… ты. Это оказалось важнее жизни, которую я за тебя с радостью отдал бы. Важнее всего. Я тебя слишком люблю. Он обессиленно осел на кровать, не в силах взглянуть на Эда. — О господи, Оззи — только и выдохнул Нигма, сгребая его в объятия. Ему едва хватило терпения дослушать эту ужасную исповедь до конца и не прервать ещё на середине. Он усадил его на колени, словно ребенка, сцеловывая слёзы, прижимая к себе, словно самое драгоценное сокровище. — Тебе нельзя так плакать, смотри, повязка уже мокрая насквозь… Чёрт, ну о чём я вообще. Слушай меня. Внимательно слушай. Освальд всхлипнул ещё раз и замер в его руках, измученно глядя своим прозрачно-зелёным глазом. Эдвард взял в ладони его заплаканное лицо. Самое милое сердцу, самое прекрасное на свете лицо. И улыбнулся самой тёплой из своих улыбок. — Я скажу тебе две невероятно важные вещи, птенчик. Ты должен понять, что это абсолютная правда и не подвергать их сомнению ни на секунду. Обещаешь? Освальд заворожённо кивнул. — Так вот, — продолжил Нигма. Второе: для меня ты самый красивый на всей этой гребаной планете. И все, кто считает иначе — слепые идиоты. А первое — я люблю тебя, Освальд Честерфилд Кобблпот. Мой мистер Пингвин. Без условий, без оговорок. Люблю таким, какой ты есть. Люблю за то, кто ты есть. Люблю любым. И навсегда. Каждую секунду этой сумасшедшей жизни. Которую я бы тоже с радостью за тебя отдал. Потому что дороже тебя, Оззи, у меня ничего нет. И даже миллион субмарин с сокровищами тебя никогда не заменят. Я слишком долго себе врал. С меня довольно. — Я ушам не верю… — шепнул Освальд, вцепившись в больничный халат Эда изо всех сил — Не верю. — Но ты обещал, Оззи, — улыбнулся Нигма и со всей нежностью, на которую только был способен, поцеловал его мягкие приоткрытые губы. Освальд, обвив его шею руками, отвечал на поцелуй, может, не очень умело, но вкладывая всю свою невысказанную любовь, и Эдвард наслаждался каждой волшебной секундой.       Они бы не отрывались друг от друга целую вечность, но их прервало знакомое вежливое покашливание, мягко говоря, застигнув врасплох. — Смотрю, вы оба резко пошли на поправку, — Ли очень сильно пыталась не расхохотаться, глядя на то, как стремительно они разлетелись по разным сторонам кровати. — Думаю, завтра уже можно будет вас выписывать. Только убедимся в том, что твой новый глаз, Освальд, приживается нормально. — С-спасибо, Ли, — Пингвин изо всех сил старался выглядеть невозмутимым и собранным, в то время как Эдвард суетливо надевал очки. — Расслабьтесь уже, — усмехнулась она. — Я только рада тому, что между вами больше не осталось… недоговорённостей. Вы же из-за этого всех вокруг измучили, а не только себя! Сейчас вас оставлю. Только передам вот это. Она протянула им конверт, в котором оказалось приглашение на торжественное мероприятие в честь освобождения Готэма — через две недели. И, судя по всему, включающее в себя чествование героев полиции. Их имена стояли рядом: «Освальду Кобблпоту и Эдварду Нигме». А в строке «место проведения» было указано «мэрия Готэма». — Джима повышают? Мои поздравления, — сладко промурлыкал Освальд, ничем не выказав возмущения. — Наши поздравления, — так же сладко добавил Эдвард у него из-за плеча. — Ага, конечно, — ухмыльнулась Ли. — Всё, отдыхайте. Но только помните, что у нас тут, кхм, общественное место. — Кажется, Обри Джеймс возвращается в родные пенаты. Только этого мне сейчас и не хватало, — раздосадованно заметил Освальд. — Ну и ладно. Мне никогда не было уютно жить в этой дурацкой мэрии. Ни сил, ни желания биться за неё. — Ну, ты всегда можешь пожить у меня. Сколько угодно, любовь моя, — успокаивающе улыбнулся Эд, снова притягивая Пингвина к себе. — И да, о пенатах: я совершенно случайно и недавно забрёл в дом твоего отца. Он вполне себе цел! — Что?! После всех этих банд? — поразился Освальд. — Ну, без кое-какого ремонта и генеральной уборки там не обойтись, но ведь таков удел всех старых домов! Пара-тройка месяцев — и уже можно будет заезжать. — А ты, Эдди? Переедешь со мной? — Освальд уютно устроился у него на плече и легонько водил пальцем по ключице. — Я, конечно, довольно неплохо обосновался, — задумчиво произнес Нигма, чмокнув его в макушку. — Но, безусловно, хочу быть там, где ты. Всегда. Я буду рад вернуться в этот дом. На следующий день Томпкинс подтвердила, что протез Пингвина приживается как следует, а Нигма (во многих смыслах) пришёл в себя. Оставалось пропить кое-какие лекарства, хорошо питаться и отдыхать, а Освальду, кроме всего прочего, ещё некоторое время носить специальные очки только с одним прозрачным стеклом, пока что полностью закрывающие протез от света. Он должен был постепенно настроиться. Кроме того, Ли настоятельно рекомендовала ему хотя бы недели полторы, а лучше — две воздержаться от всяческих физических нагрузок, чтобы, к тому же, зажили все раны. Но они и сами никуда не спешили. В этом хаосе возвращение к мирной жизни к ним все потеряли интерес, поэтому было время спокойно наслаждаться обществом друг друга без Джима Гордона и прочих проблем на хвосте. И Эд ни за что не стал бы рисковать здоровьем Освальда. Было время на разговоры, на грандиозные планы, на бесконечные объятия и поцелуи.       В день торжественного мероприятия Освальд отлучился к портному, условившись встретиться с Эдом уже на месте. Разумеется, они сейчас не хотели привлекать к себе повышенного внимания и держались более-менее отстраненно. Слишком долго задерживаться не стали, оставшись ровно на столько, сколько того требовали приличия. — Освальд, — негромко позвал Нигма, возникая у Пингвина за спиной. — Мне кажется, давно пора уходить отсюда, тем более, что… — Ещё как пора, они страшно действуют мне на нервы. Чёрт знает почему, но у меня какие-то нехорошие предчувствия из-за этого назначения Гордона. Как бы он не стал. Ещё усерднее, — взвинченно и мрачно прервал он, не дослушав, но спохватился: — Погоди. Я перебил тебя. Итак? — Нет, ничего, — очень загадочно улыбнулся Эдвард. — Это сюрприз. Просто, пока ты ходил к портному, я кое-что устроил. Через пару секунд после того, как они вошли в тёмную квартиру, множество свечей зажглись, как одна. На середине комнаты возник небольшой столик с двумя красивыми винными бокалами. А в углу… — Пианино?! Ты, наконец, раздобыл пианино? — восхищенно воскликнул Освальд. — И как вообще ты это всё… Когда… — Разве это важно? — тихо спросил Эд, заключая его в объятия. — Я даже не уверен, что до него сегодня дело дойдёт. — Нет, — Освальд смущённо помотал головой. — Важно только то, что ты — рядом со мной. — Думаю, при таком освещении, ты можешь их снять, наконец, — Нигма потянулся к очкам Пингвина, то чуть было рефлекторно не перехватил его руку, но удержался и замер. — Не бойся. Посмотри на меня. Выждав ещё мгновение, Освальд открыл глаза. Новый был отчаянно голубым и выглядел непривычно. Ещё и из-за того, что кожа вокруг ещё не зажила до конца и ресницы только-только начали пробиваться снова. Эдвард внимательно его разглядывал. — Дай обратно, — заволновался Освальд, попытавшись выхватить очки, но Нигма поднял их высоко над головой. — Он жуткий, я хочу его закрыть, он… — Похож на глаз Фиш Муни, — улыбнулся Эд. — Перестань, Оззи. Всё замечательно. Ты выглядишь чудесно. Я готов твердить тебе это столько раз, сколько потребуется. Потому что считаю именно так. Я раздобыл не только пианино, но и хорошее вино, приготовил вкусный ужин, так что мы с тобой устроим настоящий праздник.       Под звуки старого граммофона они сидели на полу, у того же камина, что и почти три недели назад. И казалось, что прошла уже целая жизнь. Эдвард любовался счастьем на лице Освальда — его прекрасной улыбкой, светом в глазах — снова двух — и чудесными лучиками в уголках этих глаз. Только вот, несмотря на чудесную атмосферу, Освальд, по всей видимости, никак не мог расслабиться и перестать беспокоиться: то и дело он прятал от Нигмы правую сторону лица. — Прошу тебя, хватит, — тяжело вздохнул Эдвард, снимая и свои очки, и стремительно сокращая расстояние между ними. — Не отворачивайся от меня. Не отворачивайся больше, слышишь? Никогда. Он медленно запустил пальцы в пока ещё идеально уложенные волосы Освальда, кончиками чуть касаясь висков. Оз прикрыл глаза, испустив еле слышный выдох и потянулся к Эдварду. Нигма решительно притянул его к себе и, через мгновение, они слились в единое целое, оказавшись в том мире, где кроме жара поцелуя, кроме тепла и осязания любимых тел, уже ничего не было важно, уже ничего не существовало. Они даже не осознали, как оказались на кровати. Эд осторожно гладил спину Освальда через его тонкую черную рубашку, чтобы убедиться, что своими прикосновениями уже точно не причинит ему боли. Но Освальд улыбался, хоть и дрожал от волнения. Его пальцы всё не слушались, поэтому Эдварду пришлось справляться и со своей, и с его одеждой. — Я такой неловкий, боже… Дурацкий, — оправдывается Освальд, задыхаясь, но Эд мягко прерывает его, нежно гладя по щеке: — Ты у меня восхитительный. Было так сложно не терять контроль над своей страстью при виде этой фарфоровой кожи, при виде этих россыпей крошечных веснушек, но спешить нельзя: он будет максимально осторожен с Оззи. Тем более, что он издаёт такие сладкие стоны от медленных поцелуев в шею, от нежного посасывания ключиц, и, наконец, становится смелее, обвивается вокруг, придвигаясь бёдрами, и отвечает тем же, чуть покусывая. — Ты готов, Оззи? — спрашивает Эд, когда наступает подходящий, по его мнению, момент. — Я… Думаю, да, Эдди, Думаю, готов, — шепчет Освальд, широко распахнув глаза и сжимая простынь в кулаках. — Доверься мне, — ласково просит Эдвард. — Мы прекратим, если что-то пойдёт не так, обещаю. — Я верю, я… люблю тебя, Эдди… — и он, напряженный словно струна, становится хоть чуточку, но мягче в руках Нигмы. — Все будет хорошо, мой птенчик. Я тоже очень тебя люблю.       И всё действительно было хорошо, нет, это было божественно. Измождённые, но бесконечно счастливые, они уснули в объятиях друг друга самым спокойным и глубоким сном.       Утром Эдвард проснулся чуть раньше, получив возможность любоваться своим спящим сокровищем. Освальд спал на животе, подставив утреннему солнцу зарубцевавшиеся раны на спине. Здесь, безусловно, останутся шрамы. Как еще одно напоминание о том страшном дне. О том, как Оззи, не задумавшись ни на секунду, спас его от этой сраной гранаты. Ещё тогда все должно было стать понятно. Его любовь никогда не умирала. Она не могла умереть. Эд тихонечко проводил по ним пальцами в задумчивости, как вдруг хриплый голос произнёс: — Доброе утро, Эдди. Значит, это всё на самом деле? Мне не приснилось? — улыбался безбожно растрёпанный Освальд. — Давай проверим, — Нигма наклонился к нему с поцелуем. — По-моему, всё взаправду. Доброе утро, Оззи. Освальд испустил тяжелый вздох. — Что такое? — встревожился Нигма Но тот вдруг лишь шире улыбнулся и крепко прижался к нему: — Нет, ничего. Я, конечно, тебе обещал, Эдди, но, похоже, мне понадобится гораздо больше времени, чтобы поверить в то, что я не брежу. — Я и сам страшно боюсь опять проснуться, птенчик, — шепнул ему Эд. — Можно загадать тебе одну загадку? — Прямо с утра? — засмеялся Пингвин? — Ну ладно, давай. — Меня в упор не видят, коль я есть. Но видит уж, скорей, бедняк, а не богач. И слишком поздно обо мне, бывает, узнают. Узнал — храни меня, но в клетке не держи. Что я? — Уф, — призадумался Освальд. — Дай подумать. Погоди. Похоже на… Счастье? — Именно, умница, — улыбнулся Эдвард, вдыхая запах его волос. — Эта загадка о тебе. Потому что ты — моё счастье. — А знаешь, о чем я подумал, только-только проснувшись? — Освальд пристально на него посмотрел. Уже ни капли не стесняясь и не даже не думая отворачиваться. — Я не понял, где именно нахожусь. Но через мгновение осознал, что это совершенно не важно, потому что с тобой я всегда — Дома. — Мы теперь оба Дома, Оззи.       …Если бы не городской шум Готэма, вечная какофония, исходящая из самой его утробы, этим неестественно-солнечным, слишком прекрасным утром, проходя по одной из улиц, можно было бы услышать одну красивую старую песню, лившуюся из открытого окна ещё более старого дома. Под аккомпанемент пианино её пели два голоса: один звонкий и переливчатый, другой — немного приглушённый. Совершенно непохожие друг на друга, но словно сливающиеся воедино. Словно именно так и должно быть. The mere idea of you, the longing here for you, You'll never know how slow the moments go till I'm near to you, I see your face in every flower, Your eyes in stars above, It's just the thought of you, The very thought of you, my love.** Allien Regdel 10.05.2019 *Elvis Presley - Can't Help Falling In Love (Часть, которую пел Освальд: Как река непременно впадает в море, Дорогой, некоторым вещам суждено случиться. Возьми мою руку, возьми всю мою жизнь, Потому что я не могу не любить тебя) **Ray Noble - The Very Thought Of You (Часть, которую пели мальчики: Сама идея о тебе - и я томлюсь по тебе Ты никогда не узнаешь, как долго тянутся мгновения, Пока я не окажусь рядом с тобой. Я вижу твоё лицо в каждом цветке, Твои глаза - в звездах в вышине. Это только мысль о тебе. Сама мысль о тебе, моя любовь.)