Часть 1
24 мая 2019 г., 09:59
В квартире полутьма.
Свет ночного Детройта просачивается между плашками жалюзи, ложится на Коннора бледными линиями: глаза — кончик носа — родинка на кадыке. Маркус поднимает руку, и у Коннора на груди образуется черный пятипалый провал — вместо сердца.
Коннор тоже поднимает руку, чтобы приложить ладонь к ладони, переплести пальцы — и тень смешивается, покрывается буграми, сжимается до размеров кулака. Пульсирует.
— Кого бы ты пригласил на ужин, если бы мог пригласить любого человека в мире? — шепчет Коннор, и Маркус за руку тянет его ближе к себе; шуршит одеяло.
— Махатму Ганди, — тихо отвечает он, зарываясь носом ему в волосы. Глубоко вдыхает, прикрывая глаза, — и я совершенно не понимаю, почему ты решил пробежаться по тридцати шести вопросам Арона на третьем месяце отношений. Или погоди, я должен был ответить «тебя»?..
— Ни в коем случае, — улыбается Коннор, — я бы тебе не простил.
— Как хорошо, что Махатма Ганди мне интереснее, — фыркает Маркус и, когда Коннор толкает его в плечо, ловит его руку, целует запястье, считает губами пульс на сгибе локтя. Коннор беспомощно отворачивается:
— Я не знаю, что в тебе нашел. Ты не представляешь, как это бесит.
— Лучше, чем ты думаешь, — бормочет Маркус и упирается лбом в его висок.
Он лучше многих понимает, каково это — когда незавершенная задача висит в углу зрения голубым прямоугольником несвободы.
Карл настоял, чтобы он снял диод и не надевал форменную куртку: там, где он собирается искать Лео, андроидам появляться не стоит. Маркус может быть тридцать раз карбоновым и еще столько же железным, но против разъяренной толпы под веществами он не имеет и шанса — последние новости хорошо дают это понять. Со второго дня телевизионщикам запретили показывать трупы андроидов, но в сети хватает фотографий.
Лео приходится тащить на спине: опасности для жизни нет, Маркус проверил, но шевелить ногами он все равно не может; удобнее было бы взять его на руки, но зрительно они одной комплекции, а Маркус этим вечером — человек. Слабое существо из плоти и крови, неспособное поднять собственный вес без предварительной подготовки.
— Молодые люди, — раздается мягкий голос, и Маркусу заступают дорогу.
Маркус каменно спокоен.
— Добрый вечер, офицер, — вежливо отвечает он; Лео за плечом мямлит что-то невразумительное и окончательно отрубается.
— Ему, похоже, хватило, — кивает офицер на Лео, и Маркус фыркает:
— Определенно.
Полицейский прикидывает что-то пару секунд и решительно кивает:
— Спускай его со спины, я вас подвезу.
— Спасибо, нам недалеко.
— Брось, не вынуждай меня все-таки выписывать ему штраф и тащить в вытрезвитель, — морщится тот и идет к машине. У него гордый разворот плеч и вьющиеся волосы. Красивые глаза.
Маркус сохраняет его трехмерную модель в памяти, чтобы потом нарисовать.
Машина у полицейского не служебная, и Маркус бы искренне попросил Лео не попортить заднее сиденье, имей это смысл.
Когда он называет адрес, то ждет, что полицейский скажет хоть что-нибудь о том, насколько это «недалеко», но тот только смотрит на Маркуса изучающе и плавно стартует.
— Коннор, — говорит он, и Маркус долю секунды соображает, должен ли он сымитировать вдавленность в сиденье от скорости, и выбирает не:
— Маркус. — Тот улыбается, смотрит на него краем глаза и снова возвращается к дороге. Кидает взгляд в зеркальце заднего вида:
— Ему повезло иметь такого друга, как ты.
— Меня отец попросил, — невесело улыбается Маркус; он знает, какой Лео закатит скандал. Знает и Карл — и они оба не могут по-другому.
— Его? — Коннор удивленно приподнимает брови, и Маркус улыбается еще шире и еще невеселее:
— Наш.
— Как скажешь, — фыркает Коннор и тянется включить музыку; тихонько, почти исподтишка наигрывает какой-то олдскульный рок — и Маркус заставляет себя его не идентифицировать. Он не хочет столько помнить о Конноре. Ему не нужно столько помнить о Конноре: текстуру его волос, личный запах, затянувшийся с утра порез от бритья под подбородком, родинку в основании правой ладони, то, как он удерживает руль, приподняв указательный палец — Маркусу не нужно столько помнить о нем. Но он, кажется, будет.
Коннор тормозит около дома, помогает выволочь Лео из машины и оттащить к порогу.
— Добро пожаловать домой, Маркус. Добро пожаловать домой, Лео, — добродушно мурлычет система, распахивая дверь.
— Доброй ночи, Маркус, — улыбается Коннор, и Маркус оборачивается, неосознанно улыбаясь в ответ:
— Спасибо за помощь, Коннор. Доброй ночи.
— Ты так доволен, что Лео в отключке и тебе не придется слушать его ближайшие несколько часов? — беззлобно ворчит Карл, и только тогда Маркус ловит себя на том, что все еще улыбается.
— Коннор, смотри, куда прешь! — рычит Рид, но тот только отмахивается на ходу:
— Прости, у меня встреча!
— В голубятне? — огрызается Рид, стряхивая с куртки сахарную пудру с едва не уроненного пончика, и Коннор смеется:
— Быть гомофобом не модно уже лет тридцать как. До завтра, детектив!
Маркус ловит его в объятия почти с разгона — Коннор успевает только слегка затормозить.
— Извини, я опоздал, — выдыхает он, обхватывает Маркуса руками — и тот не может на него злиться. Он в принципе не может злиться на Коннора.
— Ничего. Я знаю, у тебя работа… — мягко улыбается он, и Коннор смотрит на него строго:
— А у тебя Карл.
Маркус только ласково проводит ладонью по его спине; выпускает, стоит Коннору погладить его затылок:
— Дома, хорошо?
Коннор не обижен: он привык, что Маркус многое отказывается делать на людях. Он бегло цепляет пальцами его пальцы, но тот не дает их отнять, шагая рядом; удерживает в своих. Коннор на ходу коротко прислоняется к плечу плечом:
— Иногда мне кажется, что ты вулканец.
— Я настолько бесчувственный? — смеется Маркус, и Коннор тепло улыбается в ответ:
— Нет, просто когда я тебя целую, мне кажется, что ты делаешь это только для меня. А для себя держишь меня за руку. Как вулканские поцелуи, знаешь?
Маркус только смеется и сжимает его руку крепче.
Система передает все напрямую Маркусу, когда он дома, но он чинит кран в ванной и никак не может отпустить винт, иначе пойдет вода; Карлу приходится подойти к двери.
И то, что Маркус слышит, не может происходить на самом деле.
— Здравствуйте, — вежливо говорит Коннор, — Маркус дома?
— В чем дело? — резко спрашивает Карл, и Маркус, спешно закручивая винт, почти видит, как Коннор улыбается.
— Я бы хотел позвать его на свидание, — просто признается тот, и Маркус роняет разводной ключ. Дергает ящик, чтобы достать опасную бритву и сколупнуть с виска диод — тише, тише, не спеши, тебе нельзя его повредить…
Маркус замирает с бритвой в руках.
Надо спуститься вместе с диодом и прояснить это недоразумение. Вот что нужно сделать.
— Маркус, подойди сюда, пожалуйста, — говорит Карл после многозначительного молчания, и голубая пуговица диода звенит о зеркало — Маркус едва успевает ее поймать прежде, чем она исчезнет в сливе.
Карл ничего не спрашивает — только просит быть осторожнее. Беспрекословно отпускает из дома при необходимости. Просит сам приладить на место диод, когда Маркус возвращается утром, но всего однажды.
Маркус осторожен: он проверяет и перепроверяет себя перед выходом из дома, контролирует скин, не появляется рядом с участком Коннора, чтобы местные андроиды и системы его не засекли, четко отмеряет силу, чтобы она не превышала человеческую. Вздрагивает, когда видит на улице модель в нескольких экземплярах, и выдыхает: он — единственный в своем роде, хоть в чем-то повезло.
Маркус так старается не попасться, что его не хватает на самое главное. На то, чтобы не влюбиться в Коннора по уши.
Коннор продолжает говорить, запирая за ними дверь, и Маркусу необъяснимо хочется ластиться к нему, слушать его голос, пульс, дыхание. Он осторожно привлекает Коннора к себе, трогает губами жилку у него на шее, прикрывая глаза; на веках проступает кардиограмма, пики на ней сближаются по мере того, как учащается у Коннора пульс.
— Мой хороший, — шепчет Коннор, кладет ладонь на его затылок, пропускает короткий ежик волос между пальцами, мягко гладит, слегка царапает шею — Маркусу требуется усилие, чтобы скин не подвел, не просел, тем более что от одного его шепота манипуляторы сбоят и ноги подкашиваются.
Маркус принимает решение и позволяет себе сползти на пол, вставая перед Коннором на колени. Тот смотрит на него сверху вниз совершенно изумленно, не находя слов, пытается убрать руку с его затылка, но Маркус не позволяет.
— Ты уверен? — свистит Коннор наконец, и вместо ответа Маркус задирает на нем свитер, целует кромку живота.
Он знает на Конноре каждую складочку, с чего ему не быть уверенным?
Коннор шумно переводит дыхание, заглушая звук молнии, и судорожно сжимает пальцы у Маркуса на голове, когда тот трется затылком о его ладонь.
— Кофе хочешь? — спрашивает он, подкатываясь Маркусу под бок; тот качает головой, целует его в макушку. Коннор лениво ищет его руку под одеялом. — Я вот не знаю, хочу я ради него вставать или нет.
— Сделать тебе?
— Не уходи, — просит Коннор, и Маркус почему-то понимает: это не о кофе. Обнимает Коннора обеими руками, зарывается лицом ему в волосы, прижимая к себе, и тот судорожно вздыхает, упирается лбом ему в плечо.
— Куда я от тебя денусь.
— Представляешь, мне дали андроида, — сообщает Коннор задумчиво, и Маркус спокойно поднимает на него глаза.
Это требует от него больше усилий, чем должно бы: он старая модель, с его времени системы подстройки шагнули на поколения вперед, но ради Коннора…
Маркус сбивается.
Ради себя, — напоминает он себе, — ты делаешь это исключительно ради себя. Врешь Коннору — не ври хотя бы себе.
Маркус очень хочет верить, что их отношения делают и Коннора хоть чуточку счастливее — и надо сказать, что Коннор выглядит так, словно это правда.
— Что за андроид? — спрашивает Маркус и трогает Коннора за локоть: — Можно, пока ты рассказываешь, ты меня… — он запинается, — погладишь?
Подобные просьбы очень странно отзываются внутри, мелодичным звоном бьющегося стекла, потому что Маркус не должен хотеть, он для этого не создан.
Маркус хочет Коннора так, что ошибки сыплются одна за другой.
Коннор только смеется и придвигается ближе к нему, целует в плечо и запускает руку в короткие волосы:
— Только если ты будешь меня слушать, а не растекаться по столу.
— Честное скаутское, — мурлычет Маркус, подставляясь под его прикосновения, и Коннор коротко и удивленно смеется:
— Ты был бойскаутом?
— Не был, — признается Маркус. Коннор только фыркает. — Так что за андроид?
— Здоровенная бандура, выше и шире меня, HK800, я бы принял его за грузовую модель, не будь он в форме. Представился Хэнком. Его прикрепили ко мне, а меня — к делам, связанным с андроидами, ты же знаешь, какая жуть сейчас творится… В новостях не показывают, но все равно…
— Я понимаю, почему ты, — отзывается Маркус, блаженно прикрыв глаза. Рука на затылке останавливается на мгновение:
— Почему?
— Судя по твоим рассказам, ты один из немногих в участке, кто не считает, что андроиды это заслужили, — пожимает плечами Маркус. — И уж точно единственный такой без напарника.
— И как ты все это в голове удерживаешь? — вздыхает Коннор, и Маркус осторожно выворачивается из-под его руки, чтобы поцеловать.
Маркус помогает Карлу в мастерской и чуть не ломает кисть пополам, когда приходит смска от Коннора:
«Скажи, что на тебе надето»
Карл не обращает на него внимания, так что Маркус отправляет ответ:
«Это просьба или приказ?»
«Это предложение заняться со мной секстингом, Спок»
«Ты же знаешь, что такое секстинг?»
— Маркус, неужели я должен учить тебя, что чатиться, пока ты с кем-то, невежливо? — замечает Карл, двигаясь к другому углу полотна, и Маркус низко опускает голову, поспешно отправляя:
«Извини, я с Карлом, мне неудобно…»
Коннор, к счастью, отвечает быстро и не звучит обиженным:
«Не вопрос, тогда отложим:)»
«Я тебе отправлю несколько сообщений, прочитай потом ;)»
Маркус хочет было перевести чат в фоновый режим, чтобы не отвлекаться, но первое сообщение приходит раньше, чем он ожидает, и прекратить читать он уже не может. Карл недовольно отправляет его проветриться, и Маркус сидит в кладовке минут двадцать, глубоко дыша и остывая — чуть не перегрелся.
Маркус уже натягивает джемпер Карла, когда Коннор неожиданно звонит. Голос у него плоский и очень виноватый:
— Маркус, привет. Слушай, прости, но… Давай перенесем?
Маркус замирает посреди комнаты:
— Что-то случилось?
— Что? Нет, нет, я просто… — Коннор обессиленно смеется. — Я очень устал. Правда. У меня нет сил ни на что вообще, я… не знаю…
— Хочешь, я приеду? — мягко предлагает Маркус, и уже по тому, как Коннор молчит, понимает: хочет. Привычным движением сковыривает с виска диод, убирает в выделенный Карлом ящик. Опирается о подоконник, чтобы договорить без шума машин, до того, как выйдет из дома: — Если это устал-хочу-побыть-один, не проблема, но если нет, я бы приехал.
— Я… нет, я буду очень рад, правда, но, возможно, в какой-то момент просто вырублюсь на тебе, — неловко смеется Коннор. — И до этого тоже вряд ли смогу даже беседу поддерживать, поэтому вряд ли имеет смысл…
— Мне будет достаточно, если ты просто будешь лежать рядом, Коннор, серьезно, я бы так всю жизнь провел, — Маркус беспомощно улыбается, сжимая в пальцах подоконник. Раздается хруст, и он отшатывается: не выйдет всю жизнь. Вот поэтому и не выйдет. Но хоть сколько-то… у него же есть хоть сколько-то? Уже два месяца, так может, есть еще время?
— Это… черт, ты невозможный, — шепчет Коннор. Маркус только фыркает: кто бы говорил вообще.
— Буду у тебя через двадцать минут.
Коннор открывает ему дверь и прижимается всем телом — не обнимая, а прячась, притиснув руки к себе. Маркус бережно обхватывает его, тычется лбом в висок, прикрывая глаза. Мягко гладит по спине.
— Что-то все-таки случилось, да? — шепчет он, и Коннор глубоко вздыхает — так измученно, что Маркусу хочется взять его на руки, отнести в кровать и лежать рядом, закрывая от всего мира и глядя, как он спит, но нельзя: Коннор может неправильно понять. Или, что еще страшнее, понять правильно, и тогда все. Просто — все.
Коннор шевелится в его руках, чтобы обнять Маркуса в ответ, и тот забывает обо всем, кроме него. Тревожно отстраняет его голову, обхватив за ушами, чтобы заглянуть в лицо, когда он коротко всхлипывает, но нет, показалось — Коннор смотрит сухими глазами. И усталыми — почти до пустоты. Обессиленно прислоняется лбом ко лбу Маркуса. Тот успокаивающе гладит его по спине, плечам, волосам, и Коннор медленно успокаивается, прячет лицо у него в шее, устало перебирает пальцами по пояснице в ответ на ласку.
Маркус бы стоял так часами, но Коннор, в отличие от него, — человек, причем совершенно измученный.
— Сделать тебе чаю? — шепчет он, и Коннор колеблется несколько секунд, прежде чем нехотя отступить.
— Ты знаешь, я давно работаю в полиции, — говорит Коннор негромко, грея пальцы о кружку. Маркус обнимает его за пояс, уткнувшись губами в плечо. — Должен бы уже привыкнуть, и я привык — правда привык, я столько трупов видел, у всего отдела пальцев не хватит. Но это… это другое, понимаешь? Я видел убитых по неосторожности, в драке, ради денег, из ревности — а казней не видел никогда. Они даже сами называют это «синими казнями», видел? Это ритуал. Такой же, как принесение в жертву. Это просто… как инквизиция какая-то. И им все равно, что андроид ничего не сделал, или что он помогает инвалиду, или что из-за его смерти может пострадать человек — им плевать. Он в… — по голосу слышно, что горло у него спирает, Коннор отхлебывает чай, болезненно жмурится — глоток тяжело проходит через передавленный пищевод. Маркус бережно гладит его по руке, — …в-виноват только тем, что он андроид. И все. Это… геноцид.
Его плечи вздрагивают, и Маркус сжимает его крепче, невесомо целует шею.
— Если тебе хочется плакать, это нормально, я пойму. — Коннор слабо улыбается, вздыхает и рассеянно качает головой. Подается назад, чтобы прижаться к нему плотнее:
— Не могу.
— Почему?
— Просто… — он отставляет кружку и поворачивается, чтобы устроиться у Маркуса в руках. — Когда я с тобой, я чувствую себя… любимым. Настолько, что слезы как-то не идут.
— Я могу выйти, если… — предлагает было Маркус, но осекается, чувствуя, как Коннор вцепляется в его руку. Улыбается ему в висок. — Тише. Я никуда не уйду, пока сам не прогонишь.
— Не дождешься, — бормочет Коннор, устраивая голову у него на плече, и Маркус думает, что за все десять лет с момента выпуска не чувствовал себя счастливее.
Коннор засыпает, прижавшись к нему спиной и накрыв руку у себя на груди, и у Маркуса есть целая ночь, чтобы смотреть, как он спит, вдыхать теплый, человеческий запах волос и ни о чем больше не думать.
Коннор сонно улыбается, гладя его за ухом, пока Маркус целует ему шею и плечо.
— Доброе утро, — бормочет он и блаженно вздыхает: — И почему так нельзя каждый день?..
— Можно, — легко соглашается Маркус, нависая над ним. — Мне, чтобы ехать готовить Карлу завтрак, и тебе, чтобы ехать на работу, нужно вставать примерно в одно время, так что…
— О, Боже, нет, — жмурится Коннор. — Если тебе каждый вечер придется мотаться ко мне, а каждое утро обратно к Карлу, я буду чувствовать себя виноватым.
— Ты делаешь то же самое, просто у тебя вместо Карла — работа, — замечает Маркус, и Коннор коротко мотает головой:
— Все равно. И потом, моя работа и Карл — разные вещи, и вообще, мало ли, может, с ним что-нибудь случится ночью… В общем, нет, я против.
— Как скажешь, — улыбается Маркус и встает. Вздрагивает, когда Коннор проводит теплой ладонью по его голой спине, и треплет его по волосам. — Тебе кофе с молоком или сегодня без?
— Господи, выходи за меня, — стонет Коннор, и Маркус смеется, оборачиваясь на пороге:
— Я подумаю. Так с молоком?
Коннор кидает в него подушкой и промахивается.
Маркус толкает Лео.
Последнее, о чем он думает, прежде чем его отключают: Коннор расстроится, когда узнает.
Коннор не может дозвониться до Маркуса — тот не берет трубку, не отвечает на смски — и в итоге все-таки звонит Карлу на домашний: их номер неожиданно находится в телефонном справочнике.
Карл сухо просит его больше никогда не звонить, и Коннор медленно садится, сжимая телефон в руке.
Что, черт возьми, происходит?
*
Маркус не отвечает на смски — но читает их все.
22:02
«Привет. Мы же встречаемся завтра?»
23:40
«Маркус?»
«О, черт, ты наверняка спишь, прости, пожалуйста. Улыбнись, когда проснешься:) И напиши мне, ладно?»
10:15
«Доброе утро:) Как ты, соня?»
«Я знаю, что ты не спишь, у Карла в девять-тридцать укол»
12:41
«Маркус, все хорошо?»
17:50
«Если выяснится, что ты просто посеял телефон, я тебя прикончу, клянусь»
19:11
«Я тебя жду»
«Где ты?»
19:49
«Ты не отвечаешь на звонки. Маркус, я волнуюсь»
Маркус не берет трубку, но слушает все записи на автоответчике. По нескольку раз.
12:34
«Привет, прости, я что-то просто… Ты обычно сразу пишешь, и я… Боже, неважно. Я надеюсь, ты помнишь, что мы сегодня встречаемся в семь. Люблю тебя, пока».
17:12
«Привет, перезвони мне, пожалуйста».
17:41
«Господи, зачем я панику развожу, непонятно…»
17:45
«Черт».
17:45
(неразборчиво)
17:46
«Да не хочу я оставлять сообщение после звукового сигнала».
17:48
«Просто возьми трубку. Пожалуйста. Хотя бы ради того, чтобы сказать мне, что я параноик».
17:49
«Да давай же».
17:49
«Я тебе трубку оборву, я упрямый».
17:50
«Можешь даже не приходить вечером, я все равно сверну тебе шею, как только увижу. Боже, что я несу… Маркус, пожалуйста. Дай мне знать, что с тобой все хорошо. Я буду тебя ждать в семь, столько, сколько понадобится. Просто приходи, ладно?»
19:10
«Привет, я… я на месте, если что».
19:40
(шум улицы)
19:44
(шум улицы)
19:49
«Я не знаю, зачем я звоню, очевидно же, что ты все равно трубку не возьмешь, не спрашивай, я правда не знаю».
5:57
«Поговорил с Карлом. Вернее, я позвонил, и он меня послал, но технически я с ним поговорил. Судя по тому, как он реагирует, с тобой что-то случилось, причем довольно скверное, а еще он, кажется, винит в этом меня, но тут не могу быть уверен, возможно, он просто раздражен. Учитывая, что на твой номер все еще можно звонить, ты как минимум жив: процедура вывода номера из обращения занимает до трех часов, а пропал ты явно еще вчера, в смысле, уже позавчера. Это значит, что ты числишься без вести пропавшим. Это плюс. Но я, блядь, понятия не имею, где тебя искать, и это, мать твою, минус».
11:08
«Я не знаю, в какую передрягу ты попал, но если я могу чем-то тебе помочь, дай мне знать. Я полицейский, в конце-то концов, ну и в какой-то степени все на свете решаемо, так что… Боже, я просто совсем перестал понимать, что думать: тебя нет ни в моргах, ни в больницах, нигде. Не подскажешь, где тебя еще можно поискать?»
00:15
«Привет. Я не знаю, зачем все еще тебе звоню. Мне так проще. И думается проще, и вообще: если работает автоответчик, значит, живой. По крайней мере де-юре. Тогда есть надежда, что и де-факто тоже. Я бы, наверное, каждые пять минут звонил, но очень стремно: каждый раз набираю и думаю, а вдруг все… Сбрасываю, представляешь? Вот и какой из меня коп после этого?»
4:17
«Я не могу заснуть. Эти андроидские восстания просто кошмар, я не знаю, как работать, потому что… Ну… с одной стороны, мне их страшно жалко. Я понимаю, почему это происходит, и понимаю, почему они делают то, что делают. А с другой у меня начальство, которое этого не понимает, и самые высокие риски массовых беспорядков за всю мою карьеру, а это без малого восемь лет! И ладно бы просто беспорядков, трупами же закончится. Мало было этих психов-ксенофобов с их синими казнями, теперь вторая сторона появилась, а это война. Это же война. Еще и тебя с собаками найти не могу».
20:16
(приглушенное мелкое и затрудненное дыхание, перемежающееся длинными судорожными выдохами)
«Работает. Хорошо. Ладно».
7:07
«Доброе утро, мой хороший. Я надеюсь, ты все-таки в порядке или по крайней мере в безопасности, просто по каким-то причинам не можешь выйти на связь. Я боюсь, что… Может так получиться, что я… Я просто… я иду в патруль ночью, так что если я не позвоню больше, ты… ты не расстраивайся очень сильно, ладно?»
17:59
«Привет. Я заступаю на смену, и в общем… Я люблю тебя. Я… не знаю, мне просто очень захотелось это сказать».
18:00
«Господи, если вдруг ты слушаешь автоответчик и я тебя напугал утром, не пугайся: со мной Хэнк, в конце-то концов, почти полтонны защищенного от девиации карбона и стали, все будет хорошо. И со мной все будет хорошо, и с тобой, блядь, все будет хорошо, потому что иначе я кого-нибудь убью. Вот не смей умирать. Не вздумай».
6:04
«Привет. Я живой и невредимый, а вот Крису досталось ночью: в его районе ограбили киберлайфовский магазин, его с напарником чуть не убили, но обошлось легким испугом. Мы с Хэнком даже на подкрепление доехать не успели: разбежались все, только тела лежать остались. Я… я не знаю, сколько еще это вынесу. В прошлый раз ты меня вылечил, а сейчас я неожиданно оказался снова один на один, и ты знаешь, я отвык. Я отвык быть один, без тебя. Удивительно. Давно не чувствовал себя таким беспомощным».
18:04
«Мое дело пытаются отдать федералам. Я, кажется, не отдаю. Утром скажу, чем кончится».
*
Им остается два квартала до «Иерихона», когда у Коннора мягко мигают часы: кто-то звонит. Он спотыкается, когда видит, что написано на дисплее, и останавливается, когда Хэнк говорит:
— Ответь, две минуты у нас точно есть.
Коннор не может выдавить из себя ни звука, когда снимает трубку и прижимает телефон к уху так, что экран скрипит о щеку.
— Привет, — неуверенно говорит Маркус, и Коннор шумно выдыхает. Отмахивается от Хэнка, пытающегося ухватить его под локоть, и хрипит:
— Скажи, что ты цел. Сейчас же.
— Я… да. Вполне. — Коннору требуется два вдоха, чтобы сердце вернулось на место:
— Слава Богу. Я тебя так ненавижу сейчас, боже.
— Это... — Маркус звучит неловко, в голосе скользит полуулыбка, и кто бы знал, как Коннор по этому скучал — так, что колени слабеют, — ...вряд ли правда, насколько я тебя знаю. Коннор, пожалуйста, ты можешь оставить Хэнка здесь и пойти дальше без него?
Коннор выпрямляется мгновенно, сжимает телефон крепче:
— Почему?
— Так… надо, — вздыхает Маркус. — Потому что если он пойдет дальше, то ты можешь поменять точку зрения, но уже ничего не сможешь изменить.
— Я не понимаю, о чем ты, — устало говорит Коннор, — но нет, я не могу уйти без Хэнка.
— Хорошо, — медленно говорит Маркус, — тогда… ты можешь подождать четыре минуты? У тебя есть четыре минуты?
Коннор рассеянно оборачивается, ловит взгляд Хэнка. Тот уверенно кивает, и во рту становится кисло: подслушивает.
— Есть. Но я все еще не понимаю, зачем… — растерянно говорит Коннор, и Маркус тяжело вздыхает.
— Понимаешь. Я уверен, что понимаешь. И пожалуйста… что бы ни случилось, помни, что я люблю тебя.
Хэнк толкает его себе за спину, и Коннор мгновенно хватается за пистолет, но необходимости нет: Хэнк уже отступает, чтобы дать ему дорогу.
Это правильное решение, потому что Коннор действительно не может не кинуться к Маркусу, как только видит его в тусклом ночном свете причала.
Маркус стискивает в ответ крепко, почти до боли, зарывается лицом в плечо, вздрагивает, когда Коннор бережно гладит его затылок, но не отстраняется; прижимает к себе еще крепче, так, что весь воздух выходит из легких, но Коннору плевать. Плевать.
Он шумно вдыхает, стоит Маркусу ослабить хватку, и тот виновато гладит его по спине:
— Прости.
— Я думал, я тебе врежу, как только увижу, — шепчет Коннор, — но не злюсь сейчас совсем. Я так рад тебя видеть, ты себе не представляешь.
— Прости, я… я не мог. И я не ожидал, что Карл на тебя наедет. Извини, — мягко говорит Маркус, и Коннор возмущается, отстраняясь:
— Ты их слушал! Так и знал, что… — он осекается, берет лицо Маркуса в ладони. — Погоди, что… у тебя с глазами… — И ахает, повернув его лицо к свету. Делает шаг назад — Маркус непроизвольно тянется за ним, но отдергивает руку. Тяжело вздыхает:
— Я же говорил, ты наверняка понимаешь, в чем дело, просто не хочешь в это верить.
— Я не… — начинает Коннор и замолкает, потому что Маркус обнуляет скин. Молчит несколько мгновений, прежде чем глухо спросить: — За что?
Маркус вскидывается:
— Ты же говорил, что понимаешь, почему мы это делаем, почему…
— Да при чем здесь это, — морщится Коннор, трет глаза. — Со мной ты так за что?
— Я… Ты мне очень понравился, — признается Маркус и беспомощно опускает руки, — и я боялся, что ты не примешь меня, если узнаешь… когда узнаешь, что я андроид.
Он смотрит изумленно, когда у Коннора вырывается болезненный смешок. Такой человеческий.
— Господи, перестань в это играть, пожалуйста. Мне больно. Правда, не надо.
— У меня нет утилиты отношений, если ты об этом, — отрезает Маркус почти оскорбленно, и Коннор качает головой:
— То есть я сейчас должен закрыть глаза на то, что закрутить роман с полицейским центрального департамента — очень хороший стратегический шаг для революционера, и поверить, что ты все почти полгода — всерьез? По-настоящему. И что ты просто так идеальный, а не для того, чтобы наверняка мне понравиться.
— Да, — твердо говорит Маркус, и Коннор сжимает руки в кулаки, — потому что так и есть. Можешь посмотреть мои логи памяти, мои архивы, все, что хочешь — я не лгал тебе ни в чем, кроме того, что я андроид.
— Зачем, если…
— Коннор, — вдруг влезает Хэнк, и оба поворачиваются к нему почти синхронно, — справедливости ради, надо сказать, что твой бойфренд — страшное старье, это RK200, выпущен в единственном экземпляре специально для Карла Манфреда. Андроид-сиделка. И функции «партнер» у него действительно нет: мало того, что Манфреду она не сдалась, так ее в целом стали вводить только восемь лет назад — до этого была неправдоподобная.
— Защищенного от девиации, говоришь… — задумчиво шепчет Маркус, щурясь на Хэнка. Коннор не обращает на него внимания:
— Ты сейчас серьезно.
— Абсолютно, — пожимает плечами Хэнк. — Что бы ни было — он действительно имел это в виду.
— Коннор, он девиант, — подает голос Маркус, и Коннор быстро оборачивается. Хэнк сплевывает, сдирая с волос резинку:
— Ну спасибо.
— Что?.. Хэнк, и давно ты?.. — растерянно говорит Коннор, и тот жмет плечами:
— Да с тобой рядом кто угодно в разнос пойдет за неделю, не то что я, слабый андроид-детектив.
— С ума сойти, — бормочет Коннор. — И как оно? Жить?
— Очень хуево, но если бы мне предложили стать девиантом снова, я бы стал, — признается Хэнк, и Коннор со смешком хлопает его по плечу:
— Ну да, примерно так. — Он оборачивается, ловит взгляд Маркуса и перестает улыбаться. Трет переносицу: — Нет, это не значит, что я что-то решил. Я еще думаю.
— Это нечестно, — негромко замечает Маркус. Коннор хмурится, но ничего не говорит.
— Я уважаю вашу драму, — подает голос Хэнк, — но нам надо что-то решать.
— Да, ты… почему ты хотел, чтобы я шел дальше без Хэнка? — устало спрашивает Коннор, но Маркус не успевает ответить.
— Потому что во мне маячок Киберлайфа. Это, впрочем, легко исправить, — сообщает Хэнк и лихо сковыривает с виска голубой кружок диода. — Готово. Осталось как-то определиться, что делать дальше.
— Даже если бы я топил против андроидов, я все равно в меньшинстве, так что… — вздыхает Коннор.
— Это неверно, потому что я в первую очередь твой напарник и во вторую — девиант, — замечает Хэнк. — Так что я скорее на стороне тебя.
— Тут нет сторон, — строго перебивает Маркус. — Мы все хотим, чтобы это кончилось с наименьшим количеством жертв.
— Ты хочешь, чтобы это кончилось победой андроидов, — поправляет Коннор, и Маркус сжимает кулаки:
— В данном случае это одно и то же, потому что для того, чтобы нас остановить, нужно положить очень много моих людей.
— Ах, твоих людей, — поднимает брови Коннор, и Хэнк не выдерживает, вклиниваясь между ними:
— Можно вы оба будете вести себя, как взрослые люди, и отделите свои проблемы от общих? Из нас троих только мне тут четыре месяца. По делу: мы тут, очевидно, все на одной стороне — Маркус, заткнись, — и по этому поводу надо что-то делать. У меня есть одна идея, но вам обоим она не понравится.
— Я пойду с тобой, — заявляет Коннор, и Маркус с Хэнком возражают почти хором:
— Нет, не пойдешь.
— Ты будешь мне мешать, — добавляет Хэнк. — Без обид.
— На баррикадах тебе тоже делать нечего, — на всякий случай уточняет Маркус.
— То есть пока мой напарник и мой… — сердито шипит Коннор, смотрит на Маркуса и взмахивает рукой, — …ты рискуете головами, я должен сидеть дома, смотреть новости и пить чай?
— Я б тебя еще в бункер упрятал, — вздыхает Хэнк, — да бункера нет. Ну и новости лучше не смотри.
— Да что вы со мной как… — вскидывается Коннор, и Хэнк ловит его за плечо:
— С кем-то, кем нас можно шантажировать и в случае угрозы кому мы все бросим к чертям собачьим и побежим спасать, роняя тапки? Да сам не знаю, ты знаешь? — поворачивается он к Маркусу. Тот только весело фыркает, качая головой:
— Понятия не имею.
— Прекрасно, — взмахивает руками Коннор. — Вы меня оба сейчас страшно бесите.
— Скажешь мне это утром, — вздыхает Маркус.
«Это самоубийство», — говорит он Хэнку в улье, и тот хмыкает:
«Смотря для кого, старая кляча, — и, глядя Коннору вслед, замечает уже совсем другим тоном: — Он остынет».
«Я надеюсь», — вздыхает Маркус и припускает обратно к Иерихону.
В башне «Киберлайф» холодно.
— Извини, он раздолбал мое такси посреди трассы, — морщится Коннор; дуло неприятно упирается ему в висок. — Если ты сейчас же не пробудишь хоть одного, я тебя прикончу.
— Если пробудишь, я прикончу его, — спокойно сообщает НК800 над его головой.
Хэнк без колебаний выпускает побелевшую руку.
— Придурок, — вздыхает Коннор и ныряет вниз.
— Ты не пойдешь? На трибуну? — удивленно спрашивает Коннор, и Хэнк жмет плечами:
— Хэнк сделал мавру армию, Хэнк может уходить, — ворчит он, и Коннор смеется, толкая его локтем. — Полегче, я все еще не простил тебе того, что ты выстрелил после ответа на вопрос «Кто такой Маркус Манфред?».
Коннор хмыкает:
— Он сказал «предводитель андроидов». Ты своеобразно шутил, даже когда притворялся машиной, я не верю, что ты не отпустил бы что-нибудь скабрезное.
— Я собирался сказать «твоя Мата Хари», — фыркает Хэнк, и Коннор смеется:
— Мой Махатма Ганди.
— Разобрался с собой? — поднимает брови Хэнк, и Коннор морщится:
— Нет. Нет, я… не уверен.
— Зря.
Коннор только неопределенно поводит плечом.
— Не говори ему, что случилось, ладно?
— Не скажу, — обещает Хэнк и толкает его к такси.
Вообще-то, Коннор не собирался ему открывать — но почему-то открывает. Маркус стоит на пороге и неуверенно улыбается; на плечах у него тает мелкий снег.
— Впустишь?
Коннор молча отступает с прохода и запирает за ним дверь. Устало трет бровь.
— Зачем я тебе?
— Мне нравится страшно тебя бесить, — очень серьезно говорит Маркус, и Коннор смотрит на него изумленно несколько мгновений, прежде чем рассмеяться.
— Обещаешь? — Маркус улыбается ему в ответ, осторожно тянется к его щеке, не зная, можно ли, и Коннор не отстраняется.
— Честное скаутское.
— Ты. Невозможный, — раздельно сообщает ему Коннор и трется о ладонь, прикрывая глаза. — И никогда не был бойскаутом, прохиндей.
— «Мой хороший» нравится мне больше, — замечает Маркус, прижимаясь лбом к его виску, и Коннор не говорит больше ничего.
Эпилог
Коннор смотрит с нехорошим удивлением, и Маркус поднимает руки, защищаясь: — У нас же все хорошо было только что? — У нас все хорошо, я проверил, — говорит Коннор так, как будто «проверил» — это сходил, залил все бензином и лично поджег с нескольких сторон, чтоб уж наверняка. — А теперь скажи мне, что ты нашел время съездить к Карлу, пока ныкался по «Иерихону». Маркус мнется с ответом, и Коннор наклоняет голову; голос становится на полтона ниже и градусов на двадцать — холоднее, и если у Маркуса раньше были вопросы, как его очаровательный человек ловит и допрашивает преступников — с пристрастием! — сейчас они все растаяли, как дым. Оказывается, Коннор может быть очень угрожающим, если хочет — даже сидя рядом в кровати голышом и убирая со лба влажные завившиеся волосы. Как бы он выглядел при этом в форме и с кобурой, Маркус не очень хочет узнавать. — Тогда скажи, что ты хотя бы связался с ним. Что он знает, что ты в порядке. Маркус отводит глаза, и Коннор повторяет с нажимом: — Маркус? — Во всех новостях было, я подумал… — бормочет тот, понимая, что звучит ужасно, и Коннор глухо стонет, закрывая лицо руками: — Господи, он не смотрит новости после того, как вы с Лео подрались, ему хватило потрясений, Спок. Подумал он. Как ты переворот-то умудрился провернуть, если ты так хорошо думаешь? Одевайся, мы едем к Карлу. — Коннор… — начинает было Маркус и осекается, увидев нацеленный на себя указательный палец. Да, Коннор определенно справляется без пистолета. — Если ты посмеешь мне возразить, я тебя стукну, — очень спокойно предупреждает он. — Вот за себя не врезал, не смог, я же тебя обожаю, но за Карла — разобью твое прекрасное, умопомрачительно красивое лицо, которое очень люблю. — Как скажешь, — кротко кивает Маркус, поднимая руки, мол, только не бей. Коннор тяжело вздыхает и треплет его по макушке. — Откуда ты знаешь, что Карл не смотрит новости? — спрашивает Маркус, пока Коннор шнурует ботинок. Тот откликается, не поднимая головы, как будто это что-то само собой разумеющееся: — Я к нему ездил, пока тебя не было. — Почему? Ты же звонил. — Звонил, — вздыхает Коннор и нахлобучивает ему на голову кепку; Маркус автоматически поправляет козырек. — И выяснил, если помнишь, что с тобой что-то случилось. А это значит, что Карл — семидесятипятилетний колясочник со слабым сердцем, только что потерявший сына и сиделку в его лице. Естественно, я к нему ездил. Маркус молча переваривает информацию, глядя себе под ноги. — Зачем кепка? Ноябрь, — наконец говорит он, и Коннор коротко и нежно смеется, снимая с него кепку и закидывая обратно на полку: — Мне просто нравится, как ты выглядишь в кепке. Задумался. Пойдем. — Коннор, — останавливает его Маркус за два шага до крыльца, на границе распознавания, прежде, чем система их узнает. Тот поднимает брови, мягко касается плеча. — Я же ему не сын. — Так, — хмурится Коннор и берет его лицо в ладони, заставляя поднять на себя глаза, — а ну не вздумай. Карл тебя воспитал и считает тебя своим сыном. А ты считаешь его отцом. Ты мне при первой же встрече это выдал, хотя мог что угодно соврать. Не обязательно иметь одну кровь, чтобы быть семьей — мы с тобой этому доказательство, я и мои родители этому доказательство, я же приемыш, Рипли по рождению, Андерсон по отцу. Понимаешь — по отцу. Это не делает меня в меньшей степени их сыном или их — моими родителями. Он тебя любит. Ты его любишь. Все, этого достаточно. Пойдем. — Коннор, — снова зовет Маркус, и Коннор смотрит на него насмешливо: — С родителями говорить — это тебе не революцию устраивать, да? Пойдем. Так бывает, что забываешь, что о тебе волнуются. Я тоже забываю, что обо мне волнуются, причем чаще, чем мне бы хотелось, а я тебя старше почти на двадцать лет. О Боже, зачем я это сказал, — он прижимает к губам пальцы, и Маркус притягивает его к себе за шею, коротко целует. Коннор вздыхает: — Я все еще привыкаю к этой мысли. Но моя идея заключалась в том, что тебе десять, и это нормально для десятилетних детей — забивать на своих родителей. Тем более, Карл спец по воспитанию трудных детей, вас у него двое, и обоим не сидится на жопе ровно. Пойдем, хватит сопли на кулак наматывать, робо-Робеспьер. — Сопли на кулак, — смеется Маркус, и Коннор улыбается в ответ солнечно и честно, жмет плечом: — Так мой батя говорит. — Добро пожаловать домой, Маркус, — мягко здоровается система, и если б не Коннор, Маркус застрял бы на пороге еще на добрые пять минут — так ему, оказывается, этого не хватало. Андроид встречает их на втором этаже. Маркус предполагал, что Карл завел нового, ему все еще нужна сиделка, но все равно оказывается к этому не готов — зато готов Коннор. — Привет, Артур, — улыбается он, и почти одновременно с этим Маркус выбрасывает к нему побелевшую руку. Артур моргает несколько раз, крутя диодом, смотрит потрясенно чуть раскосыми теплыми глазами. Все-таки отвечает: — Здравствуйте, Коннор. — Задерживается, отводит глаза. — Здравствуйте, Маркус. — Я никогда к этому не привыкну, — бормочет Коннор, разглядывая потолок. — К чему? — негромко спрашивает Маркус, разглядывая Артура. Коннор вздыхает. — К тому, что мой парень — мессия, — фыркает он и кладет ему на спину между лопаток теплую ладонь; к ней хочется прильнуть и стоять, закрыв глаза. — Шевелись, Иисус, у нас встреча с Богом. Артур, к нему же можно? — Он слаб, — поджимает губы Артур, но отступает с дороги, делая приглашающий жест. Если бы не рука Коннора на спине, Маркус бы и там застрял — только не минут на десять, а просто. Застрял. В комнате слабо попискивают приборы; Коннор улыбается, подтягивая к себе стул, садится верхом и жмет Карлу протянутую исхудавшую руку в старческих пятнах — уже мято-мягкую, но с сохранившейся внутренней силой. — Как врачи? Ворчат? — спрашивает он негромко. Карл отмахивается. Касается трубки в носу. — Не то слово, Коннор. Подключили к чему попало, я не могу даже по дому проехаться самостоятельно, не говоря уж о том, чтобы писать. Эскулапы. — Карл вздыхает, отстукивает датчиком по каркасу кровати какой-то мотивчик. — Зато в вас проснулся талант ударника, — улыбается Коннор. Карл слегка качает головой на подушке: — Немного же времени досталось этому ударнику. Артур говорит, что это все временное, если буду хорошо себя вести, но я знаю, он мне врет. Да и стар я для того, чтоб быть послушным мальчиком. — Он вздыхает, задумчиво смотрит на портьеру. — Артур — страшный зануда. Маркус никогда не запрещал мне пить — отговаривал, может, но не запрещал. А этот только одно: нельзя да нельзя. Знал же, что не надо тебе позволять выбирать мне андроида, так и вышло: что ты правильный, офицер, что он. Одного поля ягоды. Но ты молодец, что приехал, — добавляет он, похлопывает Коннора по руке. Тот смотрит растерянно, моргает. — Не запрещал… приехал… — бормочет он и оборачивается на дверь. Фыркает досадливо и зовет: — Хватит прятаться, допрятался уже! Заходи, или я тебя за шиворот вволоку, и тебе будет неловко. — Какие нежности, неужели Лео привез? — поднимает брови Карл и старается вытянуть шею, чтобы разглядеть, кто там такой скромный. И раскрывает глаза в изумлении, когда Маркус все-таки заходит в комнату. — Пап? — очень тихо зовет он, и Карл протягивает к нему руку, хлопает по кровати: — Иди сюда, мой мальчик. Коннор улыбается, вставая со стула, и прикасается к плечу Карла: — Поправляйтесь. И ведите себя хорошо, пожалуйста. — Целует Маркуса в висок, проходя мимо и придержав за щекотно-колючий затылок: — Удачи. Он стоит с Артуром в коридоре, обсуждая здоровье Карла; тот медленно, неохотно идет на поправку, но теперь, возможно, дело пойдет лучше — если Карл снова захочет поправляться, а Коннор очень рассчитывает, что захочет. Артур жалуется, как тварь, на то, какой Карл упрямый и вообще, но Коннор его успокаивает: вот когда Карл начнет беспрекословно выполнять все предписания врача, тогда надо будет начинать волноваться. Они говорят о цветах — вернее, Артур пытается сплавить Коннору фикус, чем-то ему несчастное растение не угодило, — когда Маркус выходит. Коннор замолкает, чтобы посмотреть на то, как мягко он улыбается. Осторожно подходит ближе, и Маркус вскидывает на него глаза. Улыбается шире. — Полегчало? — усмехается Коннор, и Маркус кивает непривычно яростно, подтягивает Коннора к себе и порывисто целует. Тот смеется, видя, как Артур прячет глаза и пытается свалить на первый этаж прямо через перила. И ахает, когда Маркус, удобнее обхватив за пояс, вдруг без видимых усилий поднимает его в воздух и делает два оборота вокруг своей оси. — Наконец-то, — удовлетворенно мурлычет он Коннору в ухо, и от этих особых интонаций в животе нагревается, как по команде. — Не говори, что все это время умирал как мечтал взять меня на руки, но боялся нарушить легенду, — улыбается он. Маркус очень серьезно кивает: — Не скажу. Я не умирал — я умер. — Коннор смеется, уткнувшись ему за ухо, и тыкает под ребра, когда тот задумчиво продолжает: — Очнулся потом, правда, на свалке, без ног и слухового и зрительного модулей, но… Ай. Не надо драться, я пацифист. — Ты прохиндей, — вздыхает Коннор, и Маркус строит обиженную рожу. Коннор поднимается на носки, чтобы поцеловать его в нахмуренный лоб — работает безотказно — и заглядывает обратно в комнату: — Рад был повидаться, Карл. — Я тоже, — отзывается тот и обвиняюще указывает ему за спину. — Твой дурак ревнует меня к Артуру, представляешь? — Я бы вас тоже ко всем подряд ревновал, — серьезно отвечает Коннор. Карл только глаза закатывает. — Ты ревнуешь Карла к Артуру?! — вопит Коннор шепотом, закрыв дверь. — Ты серьезно?! — Я не ревную, я беспокоюсь о… — начинает было Маркус, но Коннор нетерпеливо отмахивается: — Артур, скажи честно, ты метишь Карлу в сыновья? Бедный Артур уже второй раз за пять минут явно предпочел бы никогда их не знать. — Ни в коем случае, — говорит он почти оскорбленно, — Карл — мой подопечный. — Спасибо, — хмыкает Коннор и, помахав ему, утаскивает Маркуса к лестнице. Фыркает, садясь в машину: — Проблемы младших детей. — Ты, я смотрю, эксперт, — в тон отвечает Маркус, и Коннор, не выдержав, притягивает его к себе за шею и долго целует. Маркусу явно все равно не хватает — он не возвращается на сиденье, оторвавшись, а тыкается лбом в висок, пытается приластиться к плечу, как большой кот — Коннор только смеется, гладя его по голове. — Я старший, — говорит он, когда все-таки заводит машину. — И кстати о старших: у тебя не брат, а Гудини, я понятия не имею, где он. Есть идеи? — В рехабе, — вздыхает Маркус. — На автоответчике есть его сообщение, очень проникновенное, но, боюсь, он вполовину умерит свой пыл, когда снова меня увидит. — Когда выходит? — Через неделю, — Маркус потягивается на сидении. Ловит на себе взгляд Коннора, гладит взглядом в ответ. Тот ежится, улыбаясь и пытаясь сосредоточится на дороге; барабанит по рулю приподнятыми указательными пальцами. — Поедем забирать? Маркус ухмыляется и прикрывает глаза. — Обязательно.
