(No)love

Умиротворенную мелодию, разливающуюся по комнате приятным дурманящим теплом, смешивающимся с горячащим кровь холодным напитком, нарушает резкая трель дверного звонка, которую хозяин сначала решает проигнорировать, но когда настырный гость продолжает нетерпеливо трезвонить, он поднимается с кровати и лениво плетётся к входной двери. Открыв, он лишь удивлённо хмыкает, ощущая дежавю, и, не дожидаясь гостя, проходит обратно в комнату, вставая у окна. Иронично, но сколько бы огней ни освещали этот город, Акселя всё равно пугал этот мрак ночного небосвода. Он любит ночь. Любит до безрассудства. Любит растворяться в ней. Любит её магический ужас. Её завораживающую пошлость, заключённую в узких улочках Парижа. Но боится больше. В ней когда-то навсегда растворились самые счастливые моменты его жизни, а сейчас он каждый раз пытается утопить себя, растворить во мраке. В ней когда-то навсегда превратились в россыпь пепла его мечты и надежды. В ней отныне навсегда заперлось напуганное одиночество его души. Хотя может её никогда и не было вовсе… На самом деле Орьян знал, что долго Максанс не продержится. Знал, что точно не смог бы навсегда распрощаться с ним, когда он тихо посапывал, олицетворяя вселенское умиротворение. Знал, что Макс просто не выдержит без него. И знал, что прибежит по истечении пары месяцев максимум. И вот, он здесь. Спустя месяц. «Безумно предсказуемо, — проносится в голове у Акселя.— И почему только я всё ещё хочу его?» Орьян ухмыляется собственным мыслям, всматриваясь в загадочно-устрашающую мглу. Фовель пришёл сюда не просто так. Не просто потрахаться, не просто поныть, не просто устроить сцену или выяснить отношения. Он пришёл решить. Пришёл навсегда покончить с непониманием, сводящим его с ума. Пришёл играть не на жизнь, а на смерть. Поэтому он с ходу открывает все карты. — Скажи честно, — уверенным голосом проговаривает Максанс, — Ты любишь меня? — по коже пробегают мурашки от собственных слов, потому что он прекрасно понимает, во что играет. Понимает, что это чёртова русская рулетка. Непредсказуемая и зловеще предвещающая проигрыш. Он осознаёт, что через несколько секунд весь его пошатанный замок надежд может рухнуть, превратившись в руины, из которых он будет пытаться собрать какое-то подобие жизни. Ведь жить дальше будет невозможно. «После»–просто нет. Фовель и сам не понимает, как смог отчаяться настолько, что почти приполз сюда с подобным вопросом. Сам не знает, как мог надеяться на хотя бы утешительный приз после того, как его превратили в жалкую шавку. — С каких пор тебя потянуло на сопли? — не скрывая усмешки, отвечает вопросом на вопрос Аксель. — Да или нет? —стоит на своём Макс, понимая, что звучать уверенно получается из рук вон плохо, а дрожь в голосе не унимается, выдавая его состояние. — Мне нравится, как ты трахаешься, — немного задумавшись, бросает Орьян, стоя спиной к Максансу, вглядываясь в ночные огни развратного Парижа через злосчастное панорамное окно, рамки которого, кажется, заперли в себе всё, что происходило между ними. Только вот в этих рамках становилось невыносимо тесно. Такую цену Орьян даёт их подобию отношений. Вот так плюёт на всё. Перечёркивает. Не придаёт значения. Безжалостно топчет ногами. Какое-то жалкое «мне нравится, как ты трахаешься», когда внутри Фовеля распускаются колючие кроваво-карминовые розы, разрезающие на части. — Это не ответ, — из остатков уверенности, которая еле-заметным дымом выходит из лёгких, процеживает Макс со стеклянными глазами. Он понимает, что эти ответы Орьяна не ведут ни к чему хорошему для него. Они лишь старательно пытаются запудрить мозги. Запутать. Завести в лабиринт, из которого опять будет невозможно выбраться. Чёрт, главное не поддаться. Голоса призрачным эхом ударялись о чёрно-серые стены, рассыпаясь пеплом на тёмно-коричневый ламинат почти пустой комнаты, в которую сквозь панорамное окно гадко просочилась ночь, дразняще играя бликами огней омраченного города с напитком в стакане, где стремительно тает лёд, и с глазами двух душ, гаснущими прямо сейчас. Орьян предпочитал называть себя минималистом. Потому что сколько бы он ни жил в квартире, она всегда будет оставаться полупустой. В ней всегда будет отчетливо слышно эхо разбитых сердец. Конечно, проще назвать себя минималистом, чем признаться в том, что не заполняешь квартирую кучей бессмысленных безделушек, чтобы не привязываться снова. Чтобы было не так больно в последний раз хлопать дверью. Комната казалась безумно огромной, просторной настолько, что Аксель вполне мог устраивать здесь многочисленные оргии, но мебели почти не было. Лишь большая кровать из чёрного дерева и с простынями цвета чёрного кофе с каплей сливок у стены, маленький стеклянный столик, вечно заполненный какой-то кипой скомканных бумажек, кажется, с нотами, на противоположной стороне комнаты, кресло и музыкальный инструмент, покрытый еле заметным слоем пыли оттого, что хозяин не мог осмелиться вновь сесть за него, как бы сильно ни хотел. Никаких полок с книгами, никаких комнатных растений, постеров и картин на стенах, ковров, предметов декора. Ничего, что могло бы сделать квартирую уютным гнездом. Кажется, Орьян даже лампочку выкрутил, не нуждаясь в полном освещении своего мрачного убежища. Может, именно эту загадку Фовель так страстно желал разгадать. Может, ему не было важно ничего. Ни прошлое, ни настоящее, ни будущее. Может, он просто провалился в это безумие, вцепляясь в парня мёртвой хваткой. И это чувство даже нельзя назвать любовью. Это нечто выше. Больше. Тотальнее. Эти чувства сложнее, грязнее, пошлее, но гораздо глубже. Их градус выше, чем в самом концентрированном абсенте. И этот увядший сад уже не покинуть.  — Что такое любовь вообще? — отпив из стакана охлаждённый виски, задаёт вопрос Аксель, делая вид какого-то блядского философа. Но перевести тему на обсуждение смысла жизни и подобной отстранённой ерунды на этот раз у него не выйдет. — Точно не только секс, — пытается язвить Макс, сам не понимая, как на это хватает сил. — Да? Ну так поведай же мне, что ещё, знаток, — с какой-то злостью отрезает Орьян, сжимая челюсти. Он как будто снова смеётся над Фовелем внутри. Не считает, что тот познал достаточно страданий, пропивая свою печень, пытаясь достичь забвения, проводя тонким лезвием по измученной коже на руках, избивая стены, рыдая до состояния, когда глаза, кажется, могут просто выкипеть, чтобы заявлять, что знает хоть что-то о любви. Не считает, что Максанс годен для столь высокого чувства. Наверняка, он вообще думает, что Фовель не пригоден для чего-то, кроме секса. Как ебучая резиновая кукла из магазина секс-игрушек. — Я не знаю, Аксель, — обессилено проговаривает парень, чувствуя себя настолько ничтожным, что хочется, чтобы кто-то убил его тапком, как долбанного таракана.— Я не знаю, как объяснить это, — запинается, делая сбивчивый вдох, чувствуя, как немая истерика подкатывают огненным комом к горлу.— Как объяснить тебе. И имеет ли это смысл вообще… — Не знаешь, — цепляется за фразу, вновь победно ухмыляясь, — Конечно ты не знаешь,— с еле различимыми нотками отчаяния в голосе проговаривает он, затем невыносимо надолго замолкая, делая ещё несколько глотков напитка,— Мне не присуще любить, — наконец сухо умозаключает он, рассматривая янтарную жидкость в стакане.— Я не верю в эту чушь, — фыркает Акс.— Любовь – это просто выдумка объёбанных сказочников, сними наконец розовые очки, ты же взрослый человек, — отрезает Аксель, а Максанс в это время чувствует, как чёрная дыра в груди неминуемо расползается с немыслимой скоростью. Кто же смог сделать этому маленькому манипулятору так больно? Кто смог вообще позволить себе обидеть его? Кто смог без труда оставить, когда Фовель готов бросить к его ногам целый мир и даже больше? Кто смог уйти не попрощавшись, когда Максанс уже бесчисленное количество раз пытается перевернуть страницу, которую каждый раз сдувает сильнейшим порывом ветра под названием «Аксель»? Почему кто-то вырвался из рамок панорамного окна, а Максанс, кажется, навечно останется узником этой холодной квартиры? Мир жесток и несправедлив. И даже кукловод может быть уязвим. Но от этого его куклы лишь будут страдать сильнее. Или может Фовелю просто отчаянно хочется верить в то, что Аксель не просто так вытирает об него ноги каждый раз, выдавая это за снисходительность и нежность. Хочется верить в то, что у подобного поведения есть причина. Хочется верить в то, что Орьян не настолько бесчувственный и холодный, как остатки виски в его стакане. Ведь лучше убеждать себя в том, что он когда-то сам был глубоко ранен, потому сейчас опасается, делает больно, мучает, издевается, чем столкнуться с жестоким, разбивающим иллюзии и надежды осознанием того, что он действительно лишь ледяная глыба, которой был всегда. Может, Орьян действительно никогда ни к кому ничего не чувствовал, кроме животного желания залезть под нижнее бельё. Может, просто Максанс не удостоился такой чести. Может, его сердце когда-то так же сожгли, развеяв прах над Сеной. Может, в глазах одного из семи миллиардов человек на планете гордо красуется кратер, принадлежащий ему. Может, он в прошлом такая же марионетка. Может… Но на самом деле Орьяну правда просто чужда любовь. На самом деле он чёртов волк одиночка, который боится луны. На самом деле он–просто механизм. Всего лишь машина. Железяка, да и только. Но почему-то внутри что-то болезненно дребезжит, когда Фовель уходит. Почему-то чёртово эхо хлопнувшей двери навязчиво звенит в ушах. Аксель со злостью бросает стрелянный стакан в соседнюю стену, яростно сжимая кулаки. Аксель через миллионы усилий проглатывает огненным ком в горле, не давая предательским слезам одичания выйти наружу и раскрыть остатки его живого нутра даже пустым комнатам этой квартиры. Аксель безбожно корит себя за невозможность почувствовать. Аксель сползает по стене, не понимая, чего сам хочет. Кажется, разбитое стекло и рамки панорамного окна–это их предел. Кажется, это и есть символы их неудачной любви. Игры в одни ворота. Цирка для одного блядского клоуна. В этой вселенной номер 1345 железная дверь в 176 раз закрывается за широкой спиной Фовеля. В этой вселенной 100 миллионов сказочных надежд рухнуло, рассыпавшись на миллиарды осколков. В этой вселенной он 20 раз ударил по стене сбитыми кулаками. В этой вселенной на его руках появилось 5 свежих порезов. В этой вселенной он разбил 10 чёртовых стаканов, из которых когда-то пил злосчастный виски. В этой вселенной в 1345 раз восстало из пепла, чтобы сгореть вновь, одно сердце, упав шпилем вниз, словно Нотр-Дам де Пари. Может в какой-нибудь другой вселенной для Акселя Орьяна и Максанса Данэ–Фовеля звёзды сошлись по-другому?