Безумие

Безумие — как-то так выглядят его дни сейчас. Безумие, безумие… ничего более. Каждый день — необходимость совершать одни и те же действия, что отбирают не только силы и остатки самообладания, но и вынуждают выслушивать насмешки, терпеть унижения и побои. Но это — не вся его жизнь теперь. Ночью, когда никто не видит и не помешает, Мо Сюаньюй упражняется, снова и снова повторяя ритуалы, которые в конечном счете уничтожат его душу. Вот это — тоже безумие. Как долго он выдержит? Даже мать не узнала и не приняла сына таким — сдалась, покинула его, наложив на себя руки. А он? Сколько ему осталось? А какая разница, если безумие — это теперь самое сладкое, что у него есть? Ночами Мо Сюаньюй дрожащими губами шепчет слова заклинаний, размашисто чертит круги на полу, пускает кровь себе и тому, кого приносит в жертвы. Были уже курицы, крысы, лягушки и ужи. Что-то получалось, а что-то лишь вытягивало силы и вызывало тошноту. Но ничего не поделаешь, путь тьмы требует разрушений. В его же случае разрушать уже просто нечего. Отчаяние, помноженное на боль и самобичевание, становится пропастью, в которой он давным-давно добровольно потонул. Приятно думать, чьи записи ему достались, чьими ритуалами он пользуется. Радостно осознавать, что тот, кого окрестили бездарем, достиг уже немалого и готов доказать это. Сначала он подумывает избавиться от назойливой семейки. Мо Сюаньюй всей душой ненавидит тетку, ее мужа и своего сводного брата. Однако если они погибнут, кого вся деревня обвинит в первую очередь? Нет, лучше ему совсем не станет. А вот он… Губы невольно кривятся в болезненной гримасе, стоит лишь подумать… Он, он! Человек в золотых клановых одеждах, на которых, словно мишень, вышито солнечными нитями «сияние средь снегов». Молодой мужчина со спокойным лицом и любезной полуулыбкой. Тот, чей тихий, мягкий голос до сих пор просачивается в сны, чей лик навеки запечатлен в памяти, будто выжженный каленым железом. Братик… Несомненно, Цзинь Гуанъяо заслуживает того, что он для него уготовил. Мо Сюаньюй повторяет ритуал снова и снова, добавляя все новые подробности. Иногда победоносно хохочет в ночной тиши, пугая тех несчастных, кто мог в это время проходить мимо его хижины. Иногда горько ревет, размазывая по щекам слезы и остатки косметики. Иногда, закончив, обессиленно лежит на полу и не может даже перевязать себе рану на руке, откуда бралась кровь для ритуала. Братик… все для тебя! Так продолжается неделю, месяц, еще один, и еще. Жизнь в это время — точно такое же безумие. Память снова и снова играет с ним, подбрасывая далекие, но такие прекрасные остатки прошлого. Зачем брату было нужно с ним сближаться? Зачем он помогал ему освоиться, рассказывал о полезных в обучении вещах? Зачем гулял с ним по башне, зачем звал к себе в комнату? Зачем сам предлагал лучшую косметику, которую, по его словам, заказывал специально для него? Зачем улыбался так, что и сомнений не оставалось — ради этого человека Мо Сюаньюй готов на что угодно? Зачем влюбил в себя того, кто никогда не был ему нужен? Конечно, Мо Сюаньюй давно знает все ответы. Но он не может, до сих пор не может ни в чем винить Цзинь Гуанъяо. Пусть он уже и давно не тот наивный четырнадцатилетний мальчишка, ослепленный красотой и величием старшего брата, но время, проведенное в кричащей роскоши главной башни клана, остается лучшим, что было в его жизни. Как и человек, влюбленность в которого не прошла до сих пор. Крохотный уголок в давным-давно потемневшей душе, где еще хранился золотистый теплый свет. — Ну же, страдай. Страдай, как и я! — шепчут губы в ночной тиши, пока кровавые буквы отливают сияющим алым на полу, а тьма бархатисто окутывает рассудок, лишая сожалений и боли. Каждую ночь, каждую ночь. От безысходности, от обиды, от злости. Это случается спустя несколько месяцев. Обращение к темным ритуалам подтачивает и без того слабую душу. Разум не всегда при нем, и потому, обернувшись однажды к дверному проему, Мо Сюаньюй не верит своим глазам. Это же видение, принесенное больным воображением? Видеть Цзинь Гуанъяо здесь, в этой жалкой лачуге — это настолько же глупо, сколь невозможно. От самой нелепости ситуации он смеется, прикрыв глаза ладонью. Сил подняться с пола совсем нет, все, что было, он потратил на очередной ритуал. Ладонь все еще в крови, коснувшись лица, он пачкает себя ею. Но под слоем размазанных по скулам румян ее совсем не видно. — Значит, это действительно твоих рук дело. Голос звучит холодно и жестко. Таким в туманных грезах он не может быть. В фантазиях он всегда тягучий и ласковый, как мед. Мо Сюаньюй поднимает голову, всматриваясь в силуэт в дверях. Золотые одежды не разглядеть — на человеке темная накидка, скрывающая то, что может привлечь внимание. Но этот голос он ни с чем не спутает. Сколько бы лет ни прошло, Цзинь Гуанъяо всегда будет для него особенным. — Следовало сразу же отправить сюда людей. — Яо… — Не зови меня так. Мо Сюаньюй поднимается, садится на полу. Перед глазами все еще двоится, но смотрит он жадно, голодно. На то, что ритуал приведет к таким результатам, он и не рассчитывал. Он действительно пришел? Он тут, с ним? Почему? — Братик… Лицо человека у двери искажает едва заметная гримаса. Конечно, ему не нравится. Да и кому бы такое пришлось по душе? Если присмотреться, можно заметить, как осунулось красивое лицо Цзинь Гуанъяо. Под глазами залегли тени, губы плотно сжаты и слегка дрожат. А еще во взгляде что-то… не только презрение. Может ли любимый брат его бояться? Каждый ритуал — это ночные кошмары. Каждую ночь Мо Сюаньюй терзает его дерзкими видениями. Среди них плач и стенания, мольбы, признания, обвинения и много, много неприличных действий. Каждую ночь. Это ведь безумие. — Братик, что же ты стоишь у входа? Проходи! Прости, встретить тебя в подобающей одежде не могу — у меня ее попросту нет. А дорогая косметика, что ты мне дарил, давно закончилась. Ты принес мне новые румяна? Если нет, то что ты тут забыл, в этой глуши? — Зачем ты это делал? Зачем мне знать твои печали и стенания? Какое мне дело до них? — голос становится чуть крепче, в нем звучат угрожающие нотки. — Мо Сюаньюй, мне никогда не было до тебя дела. Звучный хохот перебивает его. Так смешно, так нелепо. Зачем он это говорит? Разве не очевидно теперь, после всего пережитого? Зачем он так много говорит, какая в этом необходимость? Бархатистая тьма кутает его в свои объятия, лишая остатков трезвомыслия. У него ничего не осталось, кроме нее. Даже себя давно потерял. — А мне было, братик, — жарко шепчет Мо Сюаньюй и закусывает губу, — всегда было. Я всегда тебя любил, всегда хотел. Я бы и сейчас лег с тобой в постель, как раньше. Не для того ли ты здесь? — и он кокетливо оттягивает ворот грязных одежд, смотрит на него с полуулыбкой. Только для того, чтобы снова увидеть на красивом лице холодное пренебрежение — результат отвращения, которое тот всегда, всегда к нему испытывал, вот только теперь не скрывал. И снова хохочет, держась руками за живот. Он смеется над собой, таким жалким, так много о себе возомнившим. Мо Сюаньюй давно сломан, оба это знают. Обоим уже нет до этого дела. Так что терять? Безумие. Но теперь, когда Цзинь Гуанъяо здесь, оно совершенно другого вкуса — насыщенной, алой, живой крови, соленой и густой, а не горькой, как у пустых слез. Нож всегда в его руках, и сейчас он медленно тонул в плоти, вызывая столь же сильные чувства, сколь и те, что он испытывал к брату. Улыбка стынет на губах, когда он отхаркивает кровь. Больно. Больно! Но раз все так обернулось — какой смысл во всем? Он своего добился, получил даже больше, чем рассчитывал. Он увидел Цзинь Гуанъяо еще раз. Даже сказал многое из того, что так хотелось. А умереть тут, на его глазах — не самая ужасная участь. Боль застилает глаза похлеще слез. Сколько времени у него? Хочет ли он еще сказать что-нибудь? Нужно ли ему это? Губы дрожат. В последний момент он ощущает эту слабость, давящую, толкающую слова из окровавленных уст, и не выдерживает. — Спасибо, что пришел. Я был рад… я так рад, что смог увидеть тебя еще раз. И я ни в чем тебя не… никогда… Слова глупые, по-детски наивные. Кровь мешается со слезами, а нож выпадает из противно скользких рук. Дыхания договорить не хватает. Мо Сюаньюй мечется на полу, извиваясь и зажимая рану. Он хотел быстрой смерти. Он хотел мести — не жестокой, совсем нет, вреда этому человеку он никогда не причинил бы. Мести в качестве памяти, в качестве укоров совести. Но это ведь братик. О какой совести может идти речь? Он такой жалкий, даже умереть нормально не может… Цзинь Гуанъяо стоит совсем рядом, смотрит на него, но что на его лице, Мо Сюаньюй уже не видит. Презрение, как обычно? Нетерпение, когда уже наконец он умрет? Ведь он наверняка здесь именно поэтому — лишить жизни того, кто больше не нужен. Ладони мягко ложатся на перепачканные плечи. Одна затем опускается на живот. В тело против воли Мо Сюаньюя вливается энергия, способная поддержать его жизнь и заживить рану. Не понимая, что происходит, он лишь неверяще распахивает глаза. — Зачем… — Тебя заточат в темницу, — следует сухой ответ из тьмы спустя пару секунд, — а раз уж ты так хорош в темном ремесле, то для тебя найдется работа. Ответить сил уже не остается. Вопрос продолжает его мучить, но задавать его уже некому. В памяти вспыхивают события далекого прошлого. Тогда, несколько лет назад, конечно, в нем лишь бурлила обида и неверие, он не задумывался о причинах. Но потом, спустя годы, не раз задавал себе вопрос — почему Цзинь Гуанъяо не добился его смерти? Почему он просто подстроил все так, чтобы Мо Сюаньюя отослали со скандалом, предварительно опозорив? Какое-то время это кормило надежду, но потом беспросветная тьма и ее поглотила. Но то же самое происходит и сейчас. Губы трогает едва заметная улыбка. — Братик… спасибо. Однако Цзинь Гуанъяо уже давно покинул хижину.