Часть 1
10 мая 2019 г., 23:07
1.
Впервые Какаши узнаёт о «Тихой гавани», когда ему восемь и у него уже больше чем у кого бы то ни было причин быть здесь.
— Однажды тебе потребуется зайти в это место, — говорит сенсей, проходя мимо дверей бара. Они сегодня вдвоём, и всё внимание принадлежит Какаши. — Может, уже требуется. Но пока ты всё ещё слишком юн.
Взгляд падает на неприметную дверь — Какаши недовольно морщится, завидев название, потому что понимает, что это за место. Ничто на свете не заставит его зайти сюда, о чём он и сообщает своему сенсею с неоспоримой уверенностью, вспоминая обрывки случайных разговоров.
«Говорят, Белый Клык ходит туда».
«Значит это правда, что он сломлен».
«Разве можно сомневаться, после того, что он сделал…»
«Белый Клык в «Тихой гавани»… Как же сильные мира сего измельчали».
— Я никогда не пойду туда, я никогда не дам слабину, — клянётся он: детский голос слегка дрожит от силы своей уверенности. Слабость лишь добавит сходства с отцом, а именно этого следует избегать: ему и так стоило неимоверных усилий добиться того, чтобы их перестали сравнивать.
— Какаши, — останавливает его сенсей: садится на корточки, чтобы сравнять рост, и смотрит в глаза, — это не плохое место. Ты слишком мал чтобы понимать это сейчас, но не только сломленные шиноби ходят туда.
Какаши хмурится, раздумывая.
— Вы ходите туда, сенсей? — спрашивает он грубее, чем рассчитывал.
— Иногда, — признаёт сенсей, ни капли не стыдясь.
Какаши не знает, что об этом думать. Его сенсей не может ошибаться, не может делать то, что способно опозорить его или деревню. И если он не скрывает, что посещает этот бар, не значит ли оно, что… нет. Туда ходят только слабаки. Так говорят все.
— Однажды ты поймёшь, Какаши, — спокойно продолжает сенсей, так, как обычно говорит, когда учит его чему-то сложному. — Если все сломлены, то никто не сможет восстановиться. Это место не для того. Иногда люди, которым не всё равно, приходят туда, чтобы помочь своим друзьям и товарищам снова прийти в себя. Иногда они тоже дают слабину и нуждаются в ком-то, кто сможет собрать их воедино.
Какаши слушает и ищет то, что скрывается за этими словами. Но пока ещё не находит.
Но всё равно кивает.
— Я не понимаю, сенсей, — признаёт Какаши, не стыдясь своего невежества. Раз сенсей говорит, что он однажды поймёт, значит, так и будет. — Пока ещё нет.
— Я знаю.
Сенсей поднимается и легко ерошит его волосы.
— Пойдём чего-нибудь поедим, я голодный.
Какаши кивает: задумчивое выражение лица растворяется в скрытой под маской улыбке.
2.
Впервые Какаши посещает «Тихую гавань» когда ему четырнадцать, а помещение до краёв наполнено скорбящими шиноби.
Массовые траурные церемонии затронули практически каждого: все оплакивали любимых и собственные шансы на счастье. Какаши не исключение: он потерял всё, что имел, всего лишь за одну ужасную кровавую ночь. Он никогда не хотел плакать так, как в это утро, смотря вместе со всеми на вырезанные на камне имена тех, кого любил.
Однако он не плакал. Уже более чем достаточно слёз окропило землю, и его останутся незамеченными. Но он дождался, пока все покинут монумент, и коснулся холодных имён, увековечивая ощущения острых каменных граней в своей душе. Прикосновение возвращает его к реальности, подтверждая наличие чёрной зияющей дыры внутри.
И вот он здесь, в месте, в которое он поклялся никогда не входить, ищет того, кто достаточно целостный, чтобы собрать его воедино.
Здесь никого.
Он, наконец, понимает.
Вокруг него целый сломленный город: хрупкие, словно стеклянные, люди задевают друг друга острыми краями и тупым безразличием, ранят друг друга, не способные залечить кровоточащие раны своих друзей, слишком лелея свои собственные.
В его голове снова и снова прокручиваются слова сенсея: «Если все сломлены, то никто не сможет восстановиться».
Какаши не может сломаться. Не здесь, не сейчас. Он слишком хрупкий внутри.
Он знает со сверхъестественной уверенностью, что если сломается, то рассыплется окончательно, и тысячи осколков, составляющих Хатаке Какаши, разлетятся по всей Конохе. Никто не сможет собрать его воедино, никто больше не знает как.
Ему интересно, остался ли хоть кто-то, кому не совсем наплевать, чтобы попытаться.
Это неважно. Он не позволит себе сломаться — согнётся, треснет, но не сломается.
Он в «Тихой гавани» не за этим, и теперь понимает это.
Он просматривает печальную толпу, запивающую своё страдание и отчаяние. Какаши знает некоторых из них, кто-то ему даже нравятся, и он чувствует ту же решительность, что отражается в их глазах.
Он почти вздыхает от облегчения.
Незавидное бремя — собирать воедино целый город, но всё будет в порядке: он не одинок в этом.
3.
Впервые Какаши чувствует необходимость излечить кого-то своим телом, когда ему семнадцать и его взгляд устремлён на парня.
В течение двух лет, как он ходит в «Тихую гавань», Какаши никогда не использовал комнаты наверху — не чувствовал необходимости.
Он один из завсегдатаев «Гавани», один из «лекарей», как думает о них в своих мыслях. «Тихая гавань» — это место, куда люди приходят исцелить раны, способа лечения которых не знают ни в одной из больниц. Такие раны лечат не врачи — а те, кто знает, с чем имеет дело. Он не невинный. Он знает, какое утешение некоторые ищут, и он знает некоторых, кто это утешение может обеспечить.
Но не Какаши: его жизнь и душа принадлежат Конохе, и он будет служить ценой обеих. Однако тело — его личное.
Ради этого парня, тем не менее, Какаши поднимается наверх, не раздумывая ни секунды, и этот факт пугает настолько же, насколько и заводит.
Парень молод, слишком молод, чтобы быть в «Гавани» для подобного. Он с ужасом пялится на свои руки: на лице ясно читается страх. Первое убийство всегда самое чудовищное, и Какаши знает об этом не понаслышке. Он был всего лишь ребёнком, когда отнял первую жизнь, и с тех пор число этих жизней лишь росло. Теперь уже ничто не способно отчистить его руки.
Он надеется, что у этого парня всё сложится по-другому.
— Ты первый раз здесь, — слышит Какаши свои же слова, когда парень с любопытством смотрит на него.
Он расстроен, это очевидно. И пить не привык: его глаза смотрят на Какаши слегка расфокусированно. Но, тем не менее, он кивает и даёт официанту знак принести ещё выпивки, очевидно не желая продолжать разговор. Взгляд снова опускается на руки, а эмоции на лице так отчётливы, что Какаши удивляется, признав в нём чунина.
И садится рядом с ним.
— Они чистые, — говорит Какаши, смотря строго вперёд.
Он знает, что люди не всегда понимают, что им требуется помощь, чтобы прийти в себя, и что кто-то того же возраста, что и этот парень, возможно, окажет её. Он не хочет, чтобы от его помощи отказались. Какаши шестым чувством понимает, как важно установить доверие.
— Да? — шепчут едва слышно.
Какаши принимает это как разрешение утешить его.
— Да, так и есть, — отвечает он, слегка сжимая в своих руках его дрожащие ладони.
Парень поднимает взгляд, не ожидая прикосновения. Зрачки предупреждающе расширяются, и Какаши наблюдает, как он борется с собой. Возможно, не следует так торопиться, но тёплые ладони этого парня, что так пристально разглядывает его самого, выпускать из рук не хочется.
Он, наконец, расслабляется, но Какаши всё ещё держит его руки. Они смотрят друг на друга целую вечность, и если сейчас ничего не сказать, то хрупкая связь, которая только появилась, растворится в неизвестности. Этого нельзя допустить: не тогда, когда наконец найден тот, кто излучает такую невинность, которой Какаши никогда не обладал.
— Потом станет легче, — срывается с языка, и эти слова неправильные, их значение неправильное. Убивать — ненормально, пачкать руки в крови, как Какаши, — ненормально, но почему-то говорит он об обратном, сам того не желая. И слова обратно не забрать — поэтому остаётся только гнуть свою линию дальше и надеяться на лучшее. — Можешь мне не верить, но потом станет легче. Когда встанет выбор: ты их или они тебя. Те, кто дороги тебе — или те, кто дороги им.
Парень слегка кивает, его лицо опадает от слов Какаши. Это провал: едва ли он успокоился от слов Какаши, а вид стал ещё более угнетённым, чем это было возможно.
— А что, если не станет? — спрашивает он через пару секунд, внимательно посмотрев на Какаши.
Услышать, как много в этом вопросе, не составит никакого труда. Какаши читает сокрытый смысл по языку тела и по тому, как звучит голос этого юноши. Ему не нравится убивать. Он не хочет, чтобы становилось легче.
Забавно, что посреди Скрытой Деревни, в самом худшем для этого месте, Какаши случайно наткнулся на кого-то столь невинного, что всеми силами цепляется за свою человечность. Некоторые шиноби могут назвать это слабостью, но Какаши — не из них.
— Тогда как человек ты лучше, чем я, — искренне говорит он, и знает, что это единственно верные слова.
Они сидят в тишине некоторое время. Какаши одной рукой всё ещё сжимает тёплую ладонь, словно ему так важно сохранить этот физический контакт, а второй — сжимает стакан и опустошает его одним глотком.
И когда парень наконец встаёт, чтобы уйти, Какаши тут же ощущает острую нехватку тепла его ладони.
4.
Впервые Какаши чувствует, что влюблён в Ируку, когда ему двадцать и он только что узнал его имя.
Ирука, Ирука ранен!
Какаши до сих пор чувствует привкус страха и паники у себя на языке, когда видит кто такой этот Ирука. На одну мучительную секунду Какаши думает, что уже поздно что-либо предпринимать, и тяжесть, которую он почувствовал в своей груди, норовила парализовать, пока не заметил слабое дыхание Ируки и его взгляд, расфокусированный, но всё же живой. Ирука закрыл глаза, и это выглядело почти как будто он потерял волю к жизни, что подстегнуло Какаши к действию.
Он помнит, как упал рядом с Ирукой на колени, звал по имени, просил держаться, цепляться за жизнь, пока наполнял его тело жизнью своими руками. Он боялся, что этого будет недостаточно. Но, к счастью, обошлось.
На самом деле это глупо. Какаши уже три года думал об Ируке, вспоминая, как впервые столкнулся с этим невинным парнем, и бессознательно искал его каждый раз, когда был в Конохе. Постоянно порывался спросить его имя с самого первого раза, как они поднялись наверх, чтобы утешиться наилучшим образом — своими касаниями и заботой. Но следовал неписанному правилу «Тихой гавани» — никогда не задавать вопросов.
И теперь у него было имя и тело под ним, так близко с тех пор, как чуть не потерял его, и не мог отрицать очевидное. Дело не в утешении; этого, возможно, никогда и не было между ними.
Он осторожен с телом Ируки, помнит о нежной коже, всё ещё затягивающейся на животе, о том, как его тело выгибается, пока Какаши медленно в него входит, чувствуя жар и страсть. Он осыпает лицо Ируки поцелуями в темноте, желая видеть, как он выглядит опалённый страстью. Но в таком случае нужно показать своё лицо, а он к этому не готов. Ещё нет.
Ирука вцепляется в него, опаляя дыханием его кожу, призывая проникать глубже. Какаши чувствует влагу на лице Ируки и сцеловывает его слёзы, двигаясь медленно внутри и заставляя забыть о боли. Если единственное, что он может дать — это удовольствие, то Какаши сделает всё от себя зависящее, чтобы вырвать эти вздохи и стоны вместе со всеми воспоминаниями о боли и потерях.
Сначала он двигается медленно: внутри Ируки тепло и тесно, и от такого удовольствия почти сносит крышу. Он целует влажное лицо, собирает губами слёзы, оглаживает руками нежную кожу. Именно этого не хватало — именно этого Какаши искал с их самой первой ночи вместе.
Какаши чувствует себя утешённым — впервые с тех пор, как переступил порог «Тихой гавани». И неважно, что могло произойти, не встреться они с Ирукой — мысли об этом вызывают страх, от которого движения становятся резче, быстрее, глубже. Ирука живой, он здесь, рядом — но этому требуется подтверждение.
— Пожалуйста, — мягко мычит Ирука в поцелуй, который лишь становится жарче. Рука Какаши смыкается на возбуждённом члене любовника, двигается в унисон с его толчками.
Им не нужно много времени, чтобы достигнуть кульминации — Какаши дрожит и стонет имя Ируки.
В темноте он цепляется за тело Ируки, чувствует, что тот расслабился и уснул, позволяет чужому теплу и ровным ударам сердца убаюкать себя.
5.
Впервые Какаши ненавидит Ируку когда ему двадцать два, а его всё ещё не спросили.
Он терпеливо ждал месяцами, чтобы Ирука сделал или спросил нечто такое, что дало бы Какаши понять, что между ними действительно отношения. Всё, что происходит сейчас, как Ирука зовёт его АНБУ-сан, а маска так и остаётся на лице — кажется поверхностным. И избавиться от чувства, что любит только он, Какаши не может.
Относительно чувств к Ируке сомнений нет. Какаши убеждён в этом с их первой встречи, когда они были ещё мелкими и максимумом было подержаться за руки.
Они танцевали этот танец уже пять лет, разделяли постель последние три года, и это начинало уже чертовски надоедать.
Всё больше усилий требовалось для того, чтобы доказать самому себе, что они не просто сексуальные партнёры. Узнать чужое имя оказалось не так трудно, как казалось на первый взгляд. Едва ли Ирука не хотел увидеться, едва ли не желал иметь возможность звать по имени. Но почему при этом всём он следовал этому чёртовому правилу, оставалось неясным.
Но возможности представиться у Какаши так и не появлялось, и мысли о том, что Ируке всё равно, всё плотнее поселялись в голове.
Что-то изменилось — первое, что чувствует Какаши после того, как заходит в «Тихую гавань» после месячной миссии. Ирука здесь, и в его глазах отражается злорадное веселье. Он кивает издалека, отставляет свою выпивку и просит у официанта ключи.
Какаши в предвкушении лёгкой поступью следует за ним до комнаты.
— Теперь я могу увидеть ваше лицо, Хатаке-сан? — спрашивает Ирука в тот момент, как закрывается дверь, и Какаши не может сдержаться от улыбки.
— Так ты всё же узнал, — говорит он, с трудом не добавив «наконец-то».
Но важнее всего то, что Ирука знает. Не спрашивает у Какаши напрямую, но знает.
— Да, догадался, — Ирука приближается к нему и затем останавливается: его руки тянутся к лицу Какаши, почти касаются кожи. Но замирают — и опускаются, пока внимательный взгляд карих глаз изучает маску.
Он решил, что не хочет здесь оставаться, когда узнал? Бред. Ирука не такой, просто ждёт, когда Какаши сделает всё сам.
— Да к чёрту!
Он сдёргивает маску одним быстрым движением, не обращая внимание на лёгкую дрожь в руке. Карие глаза с жадностью изучают открытое лицо. После Ирука приближается — и целует Какаши, не опуская век и продолжая всё это время смотреть.
— Ты провозился дольше, чем я рассчитывал, — наконец говорит Какаши, прервав поцелуй и отшагнув назад, наслаждаясь возможностью видеть, как лицо Ируки вспыхивает от стыда и возбуждения.
— Сам бы попробовал определить личность АНБУ и не попасть при этом в гости к Ибики. Я бы посмотрел на тебя.
С губ невольно срывается смешок — в Ируке не стоило сомневаться. Не безразличие двигало им, а упрямство и странная нужда выведать всё самостоятельно. Следовало бы догадаться.
— Мог бы просто у меня спросить, — сказал он, втягивая его в поцелуй.
Впервые он может видеть загорелого Ируку, то, как румянец расползается по шее, то, как вздымается грудь, когда Какаши лижет и целует каждый дюйм неприкрытой кожи. Он видит, как стекленеют глаза Ируки, видит, как приоткрывается его рот от стонов, когда Какаши погружает его член в рот. Он может видеть всё при свете: изгиб его ягодиц и сильных бёдер, и тёмные кудрявые волоски вокруг его восхитительного пениса.
И Какаши запоминает каждую мельчайшую деталь, каждый очаровательный изъян на коже Ируки, каждый рельеф, родинку.
И Какаши больше не ненавидит Ируку.
6.
Впервые Какаши приводит кого-то, кроме Ируки, в их комнату, когда ему двадцать пять, и всё катится к чертям.
Нет никакого глубокого смысла в том, чтобы быть с Анко в этой комнате, удерживать её трясущееся тело, пока она бредит и проклинает несправедливость мира после конкретного мозговыноса, в который обернулась её прошлая миссия. Он просто с ней, обнимает её обманчиво податливое тело руками, говорит тихо и успокаивающе и пытается найти правильные слова, которые склеят её снова воедино.
Это не так просто в этом случае, не так просто как обычно.
Анко одна из них, одна из лекарей, и никто из подобных ей раньше не позволял себе сломаться.
Какаши бы нашёл это забавным, если бы ситуация не была такой хреновой. Три завсегдатая «Тихой гавани» — Анко, Ибики и он сам — три главных винтика Конохи, а может, и всей Страны Огня. Возможно, правильно говорят, что те, кому больше всех не безразлично, на самом деле наиболее уязвимы внутри.
Именно поэтому он сейчас здесь, с Анко. Он не может позволить никому другому собрать её воедино, не может рисковать и дать ей неполное утешение, которое может, возможно, сделать только хуже, чем уже есть.
— Ублюдок, — ядовито шипит она, и Какаши слышит ярость в её голосе, и прячет улыбку под маской. Её голос звучит уже лучше, более похож на её обычный. Полчаса назад в нём были только боль и ненависть к себе, ярость уже может считаться улучшением. — Этот блядский ублюдок — худший сенсей в мире.
Он опускает маску на секунду, мягко целуя её в лоб. Лёгкая дрожь её тела говорит ему, что она оценила жест.
— Могло быть хуже, Анко-тян, — говорит он, чтобы развеять напряжённую атмосферу единственным известным ему способом, и она смотрит на него, приподняв бровь и ожидая окончания предложения. — Это мог быть я. Можешь представить меня в качестве Сенсея?
— Придурок! — усмехается она, и этот звук — лучшее, что Какаши слышал за весь сегодняшний день. — Ты был бы хуже, чем Джирая, бедные детишки стали бы извращенцами.
— Есть о чём подумать, новое поколение ниндзя-извращенцев.
Она ухмыляется, и кое-что от старой доброй Анко снова появляется в её выражении лица. Она будет в порядке.
— В твоих словах есть смысл, — говорит она, непристойно придвигаясь к нему. — Но для заядлого извращенца, как я заметила, ты не очень-то пользуешься своим положением здесь.
Она смеётся над его удивлённым выражением лица, которое без труда читает даже при малом количестве света и с оглядкой на его маску. Она тянется к его волосам, впивается в его торчащие в беспорядке пряди и притягивает к себе раньше, чем он успевает опомниться.
Анко, возможно, знает его лучше, чем кто бы то ни был, знает его методы и что он может или не может, предложить. Какаши уже собирается ей об этом напомнить, как она внезапно смеётся, и её губы прикасаются к незакрытому маской участку кожи. Этот поцелуй, возможно, самый невинный из тех, что она кому-либо дарила с тех пор, как была генином.
— Спасибо, Какаши, — серьёзно говорит она без доли прежней иронии в своём голосе. — Мне нужно было именно это. Я получила достаточно для этой недели. И я знаю о чунине, который этому не обрадуется, — она встаёт с кровати, протягивает руку Какаши и заключает его в короткие объятия. — Твой чунин скоро придёт сюда, ему не нужно видеть меня такой, иначе я не смогу больше его пугать. И мне хочется, чтобы меня вжал в матрас кто-то менее заёбанный, чем мы, — добавляет она, когда он двигаются к выходу из комнаты.
Какаши чувствует чьё-то движение в другой части коридора, и быстрый взгляд подсказывает ему, что это Ирука.
— Я провожу тебя, — отвечает он на вопросительный взгляд девушки, когда проходит мимо Ируки, не проронив ни слова. Какаши знает, что как бы Анко ни храбрилась, она всё ещё уязвлена — поэтому и хочет вывести её из «Гавани» раньше, чем та снова убедит себя в том, что может здесь остаться. А Ирука подождёт.
Он выжат и хочет просто полежать рядом с Ирукой. Вернуться в их комнату и ни о чем не думать. Бывают дни, когда он ненавидит «Тихую гавань», и сегодня один из них. Это место может быть хорошим, чаще оно таковым и является, но не для всех. Для Анко бремя, которое с ним связано, иногда слишком тяжёлое.
Какаши физически чувствует напряжение недоверие, с которым смотрят на него, стоит только переступить порог комнаты. Ну неужели из-за недогадливости Ируки придётся объясняться?
— Не знал, что ты и по этой части, — холодно говорит Ирука, как только дверь закрывается, и рука Какаши застывает, так и не стянув маску с лица.
Что? Какаши не может поверить ни своим ушам, ни словам, ни холодному тону голоса Ируки. Это нечестно не только в отношении него, но и в отношении Анко. Он не единожды доказал, что не предоставляет подобного вида услуги никому, кроме Ируки, и он верил, что не один понимает это.
Похоже, заблуждался. Ирука не знал его совершенно.
— По какой именно части? Будьте любезны, Ирука-сенсей, уточните, — слышит он свой голос, злость затуманивает его разум. Словно он видит Ируку в первый раз, и это ему не нравится.
Они никогда не говорили о чувствах, но Какаши всегда верил, что был достаточно прямолинеен. Он ошибался. Не удивительно, что Ирука никогда не высказывал какого-либо интереса о его личности и не искал его вне «Тихой гавани».
Ирука только открывает рот, но на вопрос Какаши не отвечает, а лишь пожимает плечами. Слова, которые сорвались с языка, были не теми. И худшими из тех, что можно было сказать.
Что-то внутри него щёлкает, и мир вокруг меняется. Какаши никогда не позволял себе сломаться, но все рано или поздно достигают предела. Теперь настала его очередь. Ирука, единственный человек, который действительно имеет для него значение, не понял его, и это ранит больше, чем он может признать.
Он знает, что перешёл черту, когда чувствует несопротивляющееся тело под собой, но в голове лишь белый шум и непреодолимое желание наказать Ируку. Это неправильно, ему не следует делать этого. Но остановить себя невозможно, невозможно сдержать язвительные слова, срывающиеся в тот момент, когда он кончает.
Теперь Ирука, что стоит перед ним, ничем не отличается от незнакомца, который смотрит на него с предательством и болью в глазах. Последний бросает оскорбление на прощание, а Какаши всё ещё не смог прийти в себя, чтобы что-то ответить.
Он не двигается и даже не пытается его остановить.
Но как только он слышит, как хлопнула дверь, поглотившая пелена гнева спадает, и Какаши понимает, что наделал и что уже слишком поздно. Он стягивает маску, наполняет лёгкие воздухом и кричит.
Он всё ещё кричит, когда Анко, полуголая, врывается в комнату с бешеным взглядом и готовая убить любого, кто находился внутри. Она смотрит на него, отсылая всех зевак, и закрывает дверь.
Краем сознания Какаши понимает, что следует отругать её за то, что она всё-таки вернулась обратно, но слишком измождён для этого. Его даже не волнует то, что он не закрыл своё лицо, он просто вцепляется в неё и позволяет её бессмысленным словам успокоить его.
7.
Впервые Какаши боится войти в «Тихую гавань» когда ему двадцать шесть, и он знает, что Ирука внутри.
В первый раз с той злополучной ночи Какаши знает, что Ирука будет там, когда он придёт. Тем не менее, этот факт пугает его.
Он знает, что это была его вина, во всяком случае, большая часть. Он знает, что потерял всё: годы самоконтроля и выдержки на одной только силе воли были выброшены в окно из-за одной неосторожной ошибки. Факт того, что Ирука был тем, кто спровоцировал его и посеял хаос, сделал потерю контроля только болезненнее.
Но Какаши нужно быть там сейчас. Нужно исправить ситуацию, попытаться утешить Ируку, словно это единственная возможность проявления близости между ними. Он должен это Ируке и должен самому себе.
По позе Ируки ясно, что он заметил Какаши. Его напряжённые плечи и сжатая вокруг бокала рука говорят сами за себя.
Какаши сглатывает ком в горле, решаясь. Что бы они ни сделали сегодня, прощение должно быть получено.
— Как ты, Ирука? — спрашивает Какаши, присаживаясь рядом и жестом заказывая выпивку.
— Как будто лучший друг ударил мне в спину, — звучит честный ответ.
Какаши смотрит, действительно смотрит на него впервые за последнее время с той самой ужасной ночи и чувствует, как сжимается его сердце. Ирука выглядит паршиво, что неудивительно после того, как стоял одной ногой в могиле. Но куда хуже то, что он выглядит ещё и отстранённым. Так, будто ничто не может его задеть, будто он потерял всё, что было важно, и теперь от него осталась лишь пустая оболочка.
Факт того, что Какаши был первым, кто ранил его, только усугублял ситуацию.
Нет никакой уверенности в том, что границы соблюдены и не нарушены, но он здесь, и это что-то да значит.
Какаши смотрит вопросительно, пока тот просит ключи, и сердце падает, когда Ирука допивает свой бокал и поднимается, забирая связку до того, как Какаши сдаёт её обратно официанту.
— Не этот. Наш.
Какаши следует за ним наверх в молчании, боясь проронить хоть слово, потому что страшно сболтнуть что-то лишнее. Так много хочется рассказать Ируке, но сегодняшняя ночь не для этого. Хватит с него того груза, что есть сейчас.
Они раздеваются медленно и в молчании, неловко смотрят друг на друга, будто незнакомцы, разделяющие постель в первый раз. Какаши снимает свою маску в последнюю очередь, ибо не уверен в том, кого Ирука хочет видеть сегодня: его или кого-то другого. Но раз они здесь вместе, значит, он здесь ради Какаши.
Какаши медленно подготавливает его, даря его телу всю нежность и любовь, которую не выразить словами. Каждое касание — извинение, каждый поцелуй — обещание. Они не отрываются друг от друга, пока хватает воздуха, и единственное, что волнует Какаши — чувствовать вкус Ируки и близость его тела. Сейчас, когда он в отчаянии, не хочется ничего разрушать и боязно снова ранить неосторожными поступками.
Ему не забыть лицо Ируки, искривлённое гримасой боли, во время их последней встречи. Этот образ с тех пор не единожды возникал в кошмарах.
Они вне себя от желания, когда Какаши берёт Ируку. Он знает, что достиг своего предела, и хочет успокоить партнёра: успокаивающим шёпотом пытается объясниться, донести, как ему жаль о произошедшем ранее, как был напуган и как не может больше без него. Ирука словно не слышит — смотрит осоловело и немного безумно. Но Какаши не может остановиться, весь этот поток словно живёт своей жизнью и изливается их него.
Его движения неторопливые, размеренные, стремящиеся не причинить боли или позволить происходящему выйти из-под контроля. Какаши хочет, чтобы это не заканчивалось, поэтому контролирует своё дыхание. Страсть накрывает их волной, почти заставая врасплох, и когда развязка уже так близка, Ирука шепчет его имя снова и снова.
Он вцепляется в Ируку, пока их тела не перестают дрожать, внимательно смотрит на его лицо, пытаясь определить, не выражает ли оно боль.
— Ирука, — говорит Какаши, едва восстановив дыхание и решаясь повторить все те извинения, которые тот не смог услышать. Тяжесть прошедших месяцев давит на плечи, и потребность в Ируке настигает своего апогея. Он знает, что скоро сломается, и вина за прошлое как никогда остро даёт это понять.
Ирука открывает глаза и смотрит на него. И до того, как Какаши говорит что-либо, его лицо кривится, он ломается, вся печаль и злость вырываются с громкими рыданиями.
С величайшим усилием Какаши вливается в этот поток эмоций и заставляет себя держаться, лишь бы Ирука не вырвался. Он наваливается сверху, позволяя партнёру выпустить всю свою печаль на волю. Это единственная вещь, помимо убийства людей, в которой он хорош.
И если это единственное, что он может предложить Ируке сейчас, да будет так.
Сейчас не время для извинений и признаний. Всё это может и подождать.
8.
В последний раз Какаши приходит в «Тихую гавань», когда ему двадцать семь и он решает, что с него хватит игр.
Или Ирука доверяет ему достаточно, чтобы перенести их отношения из этого места в реальность, или они заканчивают всё раз и навсегда.
Это не имеет ничего общего с той ссорой, что произошла между ними этим утром, и, тем не менее, она стала главной причиной. Он не такой высокомерный, как думает большинство. И даже если что-то или кто-то подрывает его авторитет — вряд ли Какаши оскорбится. Даже если это будет Ирука.
Проблема в том, что Ирука был сильно подавлен. Но и в таком состоянии вне комнаты он не взглянул на Какаши — ни разу.
Он в «Тихой Гавани», нет сомнений. Словно не хочет говорить за стенами этого заведения.
Это чертовски глупо. Их отношения длятся десять лет, а они никогда не разговаривали друг с другом за пределами «Тихой гавани».
— Так и знал, что найду тебя здесь, — Какаши заходит в комнату и смотрит на Ируку.
— Да.
Дверь закрывается. Какаши, не снимая маски, смотрит в упор. Нужно преимущество, если он действительно собирается это делать. Уязвимость сквозит между пальцев, и уверенность в том, что нужно расставить все точки над «и», постепенно угасает. Какаши прислоняется к двери и скрещивает руки на груди, прежде чем говорит:
— Ты всегда приходишь сюда, когда расстроен.
— Я знаю, — Ирука всё ещё смотрит на него с тем же холодом и расчётливым выражением лица, которое так нервирует.
— Ирука. Я ничего не отменю. Они готовы.
Ирука кивает.
— Я знаю. Я не поэтому расстроился. Сегодня я сорвался. А следовало больше доверять твоим суждениям. Это трудно — дать им идти своим путем и доверить их кому-то ещё, но мне не стоило ставить под сомнение твой авторитет, да еще перед всеми. Так что-то унижение я сам заслужил. И от этого расстроился куда больше, чем от потери контроля.
Какаши чувствует, что камень с души падает буквально на мгновение — до следующей реплики.
— Но это заставило меня кое-что понять. Я больше так не могу.
То, как Ирука говорит, приводит к странному эффекту. Какаши был готов закончить всё буквально минуту назад, но, поняв, что в ответ пытаются сделать то же самое, испытывает внезапный приступ гнева.
— Что ты подразумеваешь под «больше так не могу»? — Какаши злится. Какаши требует ответа. Какаши осознаёт, что может самостоятельно разорвать ту тонкую ниточку, которая их пока ещё связывает. — Как «так»?
Ирука смотрит на него, а затем обводит комнату прищуренным взглядом. От него веет отвращением и ненавистью.
— Вот так. Я не хочу больше приходить в «Тихую гавань». Ненавижу этот бар, ненавижу этот номер.
Эти слова зажигают маленький огонёк надежды. Может, они на одной волне? Может, ещё есть надежда?
— Разве?
Но нужно убедиться.
— Да. Это — место для тех, кто отчаялся. Укрытие для скорбящих и потерянных. А мне уже не нужно приходить сюда. Да и давно уже не нужно.
Эти слова, наконец, озаряют Какаши, и на мгновение он чувствует небывалую лёгкость. Он делает шаг к Ируке, не сводя глаз.
— Но ты всё же здесь.
— Да, и если ты не знаешь почему, то наш разговор не имеет смысла, — в словах Ируки скопилось столько усталости, что это задевает нечто внутри него.
— Ирука, я, может, и гений, — говорит Какаши, желая удостовериться в том, что всё правильно понял. Между ними больше нет места недопониманию. — Но мысли читать не умею. Так зачем ты приходишь сюда, если так ненавидишь это место?
Ирука возмущённо смотрит на него.
— Зачем? Какаши, ты что, совсем бестолковый? А где ещё мне тебя увидеть, если не здесь?
— Мы живём в одной деревне, ты можешь увидеть меня где угодно. Да ты и так видишь.
— Нет, не вижу. За стенами этого бара всегда только Шаринган Какаши, прославленный Копирующий. И да, его я могу увидеть, как только захочу. И ты знаешь, что мне нужно не это, — говорит Ирука, раздражённо всплеснув руками и сдержанно глядя на Какаши.
Вот он, ключ ко всему. Взгляд в прошлое помогает осознать, как всё могло выглядеть глазами Ируки. Какаши — завсегдатай «Тихой гавани». Какаши не даёт своим товарищам погрязнуть в отчаянии. Ирука знает об этом. Только упускает настоящую мотивацию, не видит, что он может быть разным.
Именно Какаши всё это время был глупцом.
— Тогда объясни мне, — мягко просит он. Вот оно.
— Мы ведем себя так уже десять лет, и я всё… больше не могу. Устал притворяться, будто мне плохо, а ты меня утешаешь. Я вовсе не малохольная барышня, и к этому времени ты сам должен был это понять.
Конечно же, он знал об этом уже давно. Кем бы Ирука ни был, но точно не слабаком. И ему давно следовало это заметить: он постоянно приходил в «Тихую гавань» и уходил наверх только с Какаши, но, тем не менее, давал советы и утешение людям, которые в этом нуждались. Это было слишком очевидно.
Какаши, наконец, расслабляется, почувствовав, что напряжение отпускает его.
— Ирука… — начинает он, но тут же прерывается, когда Ирука смотрит глаза в глаза, качая головой.
— Нет, — этот слово звенит между ними, и Какаши задумывается, как бы обстояли дела, приди он к осознанию позже, когда это уже не имело бы значения. — Сначала сними эту проклятую маску.
Какаши застывает от его приказа, не в силах оторвать взгляд. Ирука впервые просит его о чём-либо, и потрясение от этого тормозит мыслительный процесс.
Он улыбается, стягивая маску. И внезапно комната становится ярче и светлее.
— Ирука, я всё ещё не умею читать мысли. Ты должен сказать мне вслух, — мягко просит Какаши. — Чего ты хочешь?
Он говорит это в тот самый момент, когда Ирука осознаёт его чувства, и тут же весь вес их общей глупости обрушается на него. Это было бы даже смешно, если бы не та прорва времени, которую они потратили, танцуя этот дурацкий танец.
Но они, наконец, поняли, и теперь это останется с ними.
— Всего. Я хочу всего.
Ему не остаётся ничего другого, кроме как сократить дистанцию и впиться в желанные губы, вкладывая все невыраженные за десять лет чувства в поцелуй. Ирука отвечает ему с той же страстью, горячо и требовательно. Они вцепляются друг в друга, пока не заканчивается кислород, и Какаши отрывается практически против воли.
— Пойдем сдадим ключ. Нам он больше не нужен. Продолжим дома.
Ирука кивает и следует за ним, бросая быстрый взгляд на комнату на выходе.
Они телепортируются к дому Какаши от дверей «Гавани», быстро избавляются от одежды по пути в ванную и нетерпеливо целуются всё время. Какаши так много хочет сказать Ируке сейчас. Слова, значение которых он боялся не донести, теперь сами срываются с его губ.
Он сдерживается, оставляя их до утра, когда будет время поговорить и разобраться во всём. Сейчас всё время посвящено изучению тела, которое он знал как своё собственное, касаниями и поцелями. Ирука столь же нетерпелив, сколь Какаши чувствует. Его руки горячо и жёстко прижимают ближе, будто желая слиться воедино.
Они падают на кровать вместе, неистово и совершенно переплетаясь. Каждое движение их тел — в унисон.
Когда всё заканчивается, Какаши закрывает глаза, опустив голову на грудь Ируки. Он позволяет его дыханию и его присутствию за пределами бара убаюкать себя.
Он знает, что больше никогда не вернётся туда.
Он нашёл свою собственную тихую гавань.
=Конец=
