По привычке

День сегодня чертовски неудачен, к чему, казалось бы, уже давно пора было привыкнуть и не унывать, но он вновь открывает дверь словно в воду опущенный. Тяжело заполняет легкие воздухом вперемешку с пылью, что летит с заполненных множеством детективов и романов полок. К этим книгам он не дотрагивается, наверное, около года. Тошно. Тошно смотреть на яркие обложки, пестрящие такими картинками, которые в жизни вряд ли когда-нибудь увидишь. Тошно листать слегка пожелтевшие страницы, читать текст, который кое-где поплыл из-за случайно пролитого терпкого капучино с корицей. Тошно вспоминать об этом и подсчитывать пролетевшие дни с момента, когда все в жизни было до коликов спокойно и хорошо. Роняет тяжелый пакет, который вот-вот грозит порваться и выпустить на черный теплый пол большое количество спелых фруктов и полезных овощей. Проклинает все вокруг и задумывается о том, зачем вообще купил столько еды. По привычке. Заходит в маленькую душную комнатку, где лишь одна двухспальная кровать с плетенным изголовьем и большой пустой, как голова его хозяина, шкаф. В этом месте так тепло и хорошо. Как будто и не было этого злополучного года одиночества, пугающего до тихого ужаса и дрожи. Не было этих ночей, после которых просыпаешься либо в слезах, либо в холодном поту, либо в двух этих состояниях сразу. Видя его, парня своей тихой печали, безнадежной любви и нескончаемой боли, пронзающей холодными толстыми иглами, он в ту же секунду бросается на ноги, утыкается крохотным носиком в костлявые бедра, втягивает все больше родного успокающего запаха кедра и еловых шишек, садится рядом, словно преданный щенок, и ждет первого легкого касания к голове. По привычке. — Как день прошел? От низкого голоса с легкой хрипотцой у Чимина по венам разливается терпкое вино, заставляя в считанные секунды опьянеть до потери памяти и яркой вспышки безумия, которая вот-вот отправит бедного паренька, как минимум, в нокаут, как максимум — на тот свет. — Все также плохо. Необязательно каждый день спрашивать это. Ничего не меняется, Юнги. — Опять бурчишь и препираешься, негодник. «По привычке», — тихонько, едва различимо, шепчет он одними губами, зная, что тот паренек, сидящий на белоснежной постели, услышит это отнюдь не ушами, а сердцем. — Извини, — говорит он уже громче. Возможно даже кричит во всю глотку. Мы никогда не узнаем. — Просто все одно и тоже. Одни и те же жалостливые взгляды, слова сочувствия и поддержки. Я не могу, Юнги, я не могу терпеть эту жалость к себе. Это ужасно отвратительно и то, как ты поступил, тоже ужасно отвратительно. — От меня это не зависело. Ты это прекрасно знаешь, — вновь мимолетное касание. Сахарные тонкие пальчики нежно зарываются в янтарные, заметно отросшие, волосы, гладя, успокаивая, заставляя понять и в какой-то мере простить. Он чувствует это так реально, чувствует каждой клеточкой своего тела так сильно, что прошибает будто током. — Сегодня снова льет дождь, — невзначай говорит ему собеседник, когда они сидят в молчании некоторое время. Сложно что-то говорить в подобные моменты съедающей до костей боли. — Прямо в тот день, когда мы познакомились. «И расстались», — хочется добавить в эту же секунду, но юноша обрывает себя, больно закусывая пухлую губу. Дождь для них — это что-то судьбоносное. Что-то, что делит их жизнь на «до» и «после». — Юнги, почему ты до сих пор со мной? Почему не уходишь? Почему разговариваешь, обнимаешь и целуешь, зная, как мне больно. — По привычке, — холодно отзывается бархатный голос, касаясь пушистых локонов, что пахнут душистой лавандой и весенними тюльпанами. — У тебя запах, как у цветка. Я не могу оторваться. И вот еще. Почему сегодня утром я чувствовал запах кофе, которое ты, кстати, на дух не переносил и грозился всякий раз вылить его в наш фикус. — Я даже не понял, как сделал его. Это получилось как-то случайно. Как-то… По привычке? — В любом случае, запрещаю тебе его пить, иначе будет худо в реальном мире, в который тебе, кстати, уже пора вернуться, — с мимолетной дрожью в голосе говорит собеседник, бросив взгляд на наручные часы, которые Чимин купил ему еще, кажется, в Париже. Да, в Париже. В одной из маленьких лавок незаметного старичка с густой бородой и странными темными глазами. — Нет. Не смей. Юнги. Нет, — прерывисто говорит он, срываясь на крик. — Чимин, пора. — Я не хочу туда, иди к черту. Там нет тебя, я не хочу туда, пожалуйста. Иди к черту, к черту, — задыхаясь, без намека на какие-либо силы и спокойствие, шепчет он в родные колени, нервно зарываясь в них носом. Хочется оттянуть момент прощания еще на каких-то жалких пять минуточек, почему бы не уступить? Почему бы не остаться тут навсегда? Свое последнее надломленное «Я не хочу» юноша шепчет одними губами, чувствуя, как по щечкам, которые так любил тискать Юнги, стекаются слезы. Крик, пронзающий тишину крохотной спальни. Подушка, попытавшаяся наскоро впитать град соленых горьких, словно самое ужасное лекарство от простуды, слез. Он открывает глаза, видит перед собой безликий мир, утонувший в серости и тоске по любимому, но, к сожалению, умершему человеку. Невесомо целует черные буквы, выведенные на запястье и образующие любимое имя человека, голос которого он уже никогда не услышит в этой реальности. Встает, вытирает мокрые пухлые щеки, тяжело вздыхает и идет жить. По привычке.