Liebesglanz

      Прохладным сумраком ночь укрывает двоих, боящихся сомкнуть тяжелые веки, ибо в груди у обоих горит боль недавней, казавшейся бесконечной разлуки. — Ну… пожалуйста… Расскажи еще… — нежной щекой Давид ластится к теплой ладони Маттео. — Еще один раз и все. — Да-а-а-вид, — протянет Маттео устало-ласково. — В который раз, а? Не надоело еще одно и то же слушать? По десятому кругу.       Осторожно отнимет ладонь от лица своего нежного мальчика, но только затем, чтобы обнять его за сильные плечи и притянуть ближе к сердцу. — Не надоело, — Давид промычит ему в грудь. — Я так долго не мог слышать твой голос… — Да? — зачем-то спросит, усмехнувшись в ворох этих иссиня-черных локонов. — Тогда, может, что-то новое? Как насчет сказки про прекрасного принца? — Нет, — Давид поднимет на него свои опаленные долгим одиночеством глаза. — Расскажи ту самую… Про бедного мальчика, который разучился дышать. — Вообще-то, сказочник из меня еще тот, — Маттео коснется горячим лбом его, прохладного, отдающего бьющимся ритмом виска. — Одним словом… Хреновый из меня сказочник. — А ты все равно расскажи! — Давид упрямо твердит свое. — Okay… — Маттео покрепче обнимет его. — Но ты же знаешь, о чем она. Так что если забуду что — подсказывай, договорились? — Ага, — Давид с упоением уткнется лицом в родную шею. — Тогда слушай, — Маттео эпично прокашляется, продолжив. — Жил на свете бедный мальчик. Мальчик с огромными, небывалой красоты карамельными глазами. Но с еще более красивым, невероятной доброты и чистоты сердцем. А потом… — Ты забыл рассказать, чем мальчик любил заниматься, — Давид елозит носом по шее. — А, да, — Маттео улыбнется чуть криво. — Мальчик этот любил рисовать удивительные картины. Только все они получались у него темными-темными. Как будто он боялся света, боялся разбавить им темноту. Так он и жил, пока не начал взрослеть. А потом…       Маттео чувствует, как сжимается мальчик в его объятиях, как он, подогнув под себя ноги, весь слово захочет срастись с ним единым целым. Маттео знает: сейчас будет самая тяжелая часть его сказки. Но он продолжает: — А потом пришли злые люди, которые сказали ему: ты не такой, как мы… Ты не можешь жить среди нас. И пришлось бедному мальчику найти себе место, где его никто не увидит и не найдет. Оно стало его убежищем… И так бы он там жил еще долго-долго, и выходил бы в мир людей только по ночам, словно живущей одной лишь тьмой вампир.       Маттео делает паузу. По груди его от ямочки между ключиц стекает пара соленых капель: Давид, сколько бы не слышал эту сказку, так и не научился не плакать, когда Маттео доходит до этого места. — Т-ш-ш, — он успокаивающе гладит его по спине. — Ну, все. Хватит. Ты же и так знаешь, что было дальше. Не буду продолжать. Давай-ка спать… — он на мгновение освещает мрак комнаты экраном телефона. — Уже почти три часа ночи. — Нет!.. — сквозь всхлипы шмыгает носом Давид. — Расскажи дальше. Я сейчас успокоюсь… Иначе точно не усну.       Он кивает, но прежде чем продолжить, склоняется к полуоткрытому рту и целует влажные губы. И чувствует этот трепет в ответ, Убедившись, что Давид может слушать, спускается чуть ниже и, глядя в глаза, шепчет дальше свой нехитрый рассказ: — Так бы и жил он в кромешной тьме, один в этом мире… Если бы однажды, совершенно случайно, не повстречал другого одинокого мальчика. Который… — здесь наступает черёд Маттео ослабнуть голосом. А значит сейчас ему нужны успокоительные объятия.       Давид, смахнув ладонью последние слезы, найдет его руку. Сплетаясь чуть влажными пальцами, едва касаясь, неосязаемо погладит большим запястье. И даже сам не до конца поймет, сколько сил придаст Маттео это прикосновение. — Так что там с тем, с другим мальчиком? На мгновение откинув назад затылок, вновь обратит взор к Давиду. Чуть шершавым ребром ладони проведет по линии смуглых скул. Наконец, улыбнувшись, вновь начнет говорить: — Тот мальчик… Он долгое время жил только ради себя и своих проблем. Не мог выкарабкаться… — Потому что тоже был одинок, — уточнит Давид.       Помаячит глазами в согласии: — Так вышло, что бедный мальчик однажды решился пустить другого в то убежище. А ночью хлынул ливень, что безжалостными потоками тонн воды почти что скрыл под ней этот тёмный приют. И мальчикам, не успевшим из него спастись, пришлось научиться дышать под водой. Одним на двоих дыханием. — А когда кислород закончился? — вдруг встрепенется Давид, дернувшись в надежно держащих его руках. — Ну… Он не сразу закончился. Мальчик, живший в убежище, испугался. — Чего? — Того, что на двоих этого кислорода не хватит… Он почему-то забыл, что другой давно отдал ему свой. И сбежал, оставив второго задыхаться. — Он испугался, что этот другой когда-то начнет жалеть, что лишил себя воздуха ради другого… Он не хотел быть эгоистом, привязывающим к себе человека, обрекая его на жизнь в бескислородной тьме. Не желал, чтобы злые люди добрались и до него. — Да, — Маттео прильнет губами к его лбу. — Но он тогда просто не знал, что оба давно научились дышать не кислородом. И когда первый, в отчаянии, с ветром отправил второму послание, сетуя на судьбу, проклиная свою природу… Второй не мог не прийти к нему, чтобы напомнить. — О чём? Маттео, окинув милое личико нежным взглядом, медленно прислонится лбом к краю волос: — О том, что отныне дыхание обоим дарует любовь. О том, что он рядом. О том, что больше не нужно жить в темноте. О том, что её… — Ее давно победил свет любви. — Вот видишь, — усмехнется Маттео, когда Давид, не дав ему закончить, коснется самыми кончиками дрожащих пальцев этой улыбки. Маттео поочередно прильнет губами к каждому. — Ты сам все знаешь лучше меня. — Чем все закончилось? — Что? — Чем закончилась сказка? Ты не сказал концовку.       Распознав хитрый план своего смышленого мальчика, Маттео ответит шепотом: — А разве она закончилась? Это кислород может закончиться. Но разве может иссякнуть свет, идущий из самых глубин живого сердца? — Двух… — поправит его Давид. — Двух сердец.  — И поэтому отныне у них есть все время в мире. Сколько угодно. Оба станут безмолвны на какое-то время. Просто будут смотреть друг другу в глаза. — Ты еще кое-что забыл, — сорвется упрек с губ Давида. — В каждой сказке есть волшебная фраза. Маттео закатит глаза: — Вот ты хитрец… Я не буду это повторять в …дцатый раз за ночь.       Давид обиженно надует полные губы и уже заерзает в намерении повернуться к нему спиной, но разве его мальчик не сможет его удержать? — Я люблю тебя. И обиды как не бывало, потому что в раскрывшиеся губы навстречу его губам Давид выдохнет: — Я тоже тебя люблю.