Мечты Кэсседи

Кэсседи мечтает, сколько себя помнит. Мечтает стать супергероем и попасть на страницы комиксов. Мечтает завести единорога и отправиться вместе с ним в грандиозное путешествие по волшебной стране. Мечтает оказаться героем рыцарского романа и гордо нести стяг на поле боя. Мечтает о том, чтобы Дерек Слоан ответил ему взаимностью. Из всего списка именно последний пункт кажется максимально невозможным. С комиксами, рыцарскими романами и единорогами проблем нет. Чтобы погрузиться в эту атмосферу, достаточно просто закрыть глаза и ненадолго окунуться в свои мечты. Там кем угодно можно быть. Хоть рыцарем, хоть человеком пауком нового поколения. Хоть, непосредственно, самим единорогом. Никто слова против не скажет. Наоборот, будут восхищаться и, может быть, капельку — совсем чуть-чуть — завидовать. Тринити его идеи, безумные сны и невероятные в своей бредовости мысли о будущем привычного мира нравятся. Она — одна из немногих, с кем Кэсседи Морган исправно делится своими странными мечтами. Они знакомы так давно, что и вспоминать страшно. Их с ранних лет женихом и невестой дразнили. Да и сейчас продолжают дразнить все, кому не лень. И все, кто не знает, что Кэсседи — гей. Фантазии — это то, чем Кэсси живёт и дышит. Без них он своей жизни почти не представляет. Когда-то они сводили его с ума, а звание безнадёжного мечтателя казалось чем-то вроде клейма. Теперь он находит это отнюдь неплохим качеством личности. Да, мечтатель. Да, безнадёжный. Но это ведь не порок, правда? — С твоей бы фантазией романы писать, — мечтательно произносит Тринити, с повышенным интересом перебирая ломтики картофеля-фри, лежащие на подносе. — Нет, Кэс, я серьёзно! Попробуй. Вдруг втянешься? — Боюсь, это были бы очень странные романы, — усмехается он. — Мир ещё не готов к моим шедеврам. Тянет через трубочку колу. Внимательно наблюдает за теми, кто входит и выходит из столовой. Это место для них почти синоним к определению наблюдательного поста. Отсюда открывается отличный вид. Каждого студента видно, как на ладони. Кэсседи этим и пользуется. Это в мечтах он дерзкий, резкий и решительный, а в реальности неловкий, неуклюжий и самый-пресамый ботаничный парень. Из тех, кого называют серыми мышами и заучками. Единственное, что умеет — виртуозно попадать в неловкие ситуации. Такое себе достижение. Он бы от этой особенности с удовольствием избавился. Но, увы. Будь Изабелла из «сумеречной саги» парнем, она была бы такой, как Кэсседи. Не иначе. Будь в реальности единороги, они бы дружно Кэсседи затоптали. Или же из всех добродушных и максимально дружелюбных существ ему достался бы самый норовистый и злобный. Везение, как стиль жизни. Везение в кавычках, конечно. Флаг, попавший в его руки, был бы неподъёмным и после нескольких неудачных попыток гордо взвалить его на плечо раздавил бы знаменосца. А среди супергероев он оказался бы тем, кто погибает первым и делает это отнюдь не в тех обстоятельствах, когда чужой поступок вызывает гордость и слёзы восторга. С большей долей вероятности, его бы просто уничтожил кирпич, упавший с неба в самый спокойный день в году. — Да брось, — машет рукой Тринити. — Это стало бы твоей визитной карточкой. Главной фишкой. К тому же, говорят, что метод визуализации реально работает и… — Про Слоана писать ничего не буду. Я вообще не пишу, мне картинок достаточно, — резко отвечает Кэсседи. — Обсуждали уже тысячу раз. — Давай обсудим в тысячу первый! — Хватит! — Ладно, ладно, уговорил. Но тогда не будь жадиной и поделись своим умением придумывать разные истории, а то я опять эссе завалю, — она примирительно выставляет перед собой ладони и замолкает, продолжая ковыряться ломтиками картофеля в соусе. Кэсседи обречённо вздыхает, смотрит в сторону выхода и тут же превращается в натянутую струну, заметив появление в столовой Дерека. С ним всё запутанно и не в пример труднее. Дерек — совершенство. И — классика жанра! — полная противоположность своему неудачливому поклоннику. Спортсмен, умница и просто красавец. Ещё одна причина, по которой Кэсседи не рискует писать что-то с ним в главной роли. Если однажды он возьмётся воспевать Слоана, остановиться будет сложно. Практически нереально. Но Слоан действительно прекрасен, и идеально в нём всё, начиная от растрепанных темно-русых волос и проникновенного взгляда серых глаз, заканчивая тоненьким шрамом над губой, полученным во время неудачно прошедшего матча. Кэсседи восхищается им едва ли не с первой встречи. Тем печальнее осознавать, что мечты, напрямую связанные со Слоаном, реальностью никогда не станут. Такие, как Слоан, на таких, как Морган, не западают. Это неоднократно проверенный и доказанный закон жизни, а против правил не попрешь. Ещё печальнее тот факт, что каждая попытка хоть как-то наладить общение с объектом восхищения раз за разом оборачивается катастрофой. И это не преувеличение. Ни разу не оно. Кэсседи каждый момент, связанный с Дереком, помнит так, словно это не то что вчера, а буквально пару минут назад произошло. И каждый раз готов приложиться лбом о столешницу, потому что в его случае обещанная визуализация работать наотрез отказывается, или же работает очень и очень криво. Тот самый расклад, о котором говорят: бойтесь своих желаний. Иногда они имеют свойство исполняться. Кэсседи помнит первый матч, на котором ему довелось присутствовать. Тот неведомый прежде азарт, его захвативший в кратчайшие сроки. Предвкушение. Восторг. И момент, когда Дерек, избавившись от защитного шлема, улыбнулся, повернувшись к трибунам лицом. Кажется, тогда его, Кэсседи, действительно ослепило ненадолго, потому что он видел не одно, а целых два солнца. Одно в небе, а другое на игровом поле, рядом с тренером. И не сказать сходу, какое из них светило ярче. Пожалуй, всё-таки второе. Тогда Кэсседи решил во что бы то ни стало познакомиться с лучшим игроком команды их колледжа. И даже сделал несколько шагов на пути к исполнению заветной мечты. Жаль, что в итоге, сделав пять, откатился на все двадцать. Никто, наверное, не знал и не догадывался, сколько нервных клеток было сожжено прежде, чем он нашёл более или менее адекватный предлог, чтобы подойти и заговорить. Зато все прекрасно знали, сколько он выпил, прежде чем решился провернуть этот номер. И все, без исключения, сказали бы, что сделал он это зря. Потому что последние несколько стопок были явно лишними. Кэсседи всё продумал. Прикинул. Решил, что разыграет, как по нотам. И облажался. Закосить под преданного поклонника спортивного таланта у него получилось отменно. Возможно, потому, что он и не косил особо — откровенно восхищался и расписывал свои до наивности восторженные впечатления от игры, размахивая руками, словно ветряная мельница, припоминал самые яркие моменты матча и пытался с видом знатока рассуждать о профессиональном спорте. Начало было неплохим и даже воодушевляющим. Финал подкачал и подкачал знатно. Удержать в себе выпитое Кэсседи не удалось. Посреди восторженной речи алкоголь начал настойчиво проситься обратно. В жизнь Дерека Слоана Кэсседи вошёл, как «парень, который его обблевал». Притом, сделал это не тет-а-тет, а на глазах у приличного количества свидетелей, не упустивших возможности снять момент позора на камеру и распространить видео среди студентов колледжа. Дерек, к слову сказать, повёл себя, как истинный джентльмен. На смех неудачливого поклонника не поднимал. Больше того, помог ему добраться до ванной, выдал таблетки от головной боли и от тошноты, заботливо поинтересовался состоянием здоровья и предложил заночевать прямо в его доме. Получив однозначный отказ, вызвал такси, запретив Кэсседи добираться самостоятельно, а наутро прислал сообщение, спросив, всё ли нормально. Кэсседи не ответил. Он и без того со стыда сгорал. Сообщение добило его окончательно, превратив в горстку красного, от зашкаливающего смущения, пепла. После этого перформанса Кэсседи неделю просидел дома, ссылаясь на недомогание, а, на деле, боясь высунуться за дверь своей комнаты. Ему по-прежнему казалось, что стоит покинуть спасительные стены, и его тут же поднимут на смех. — Да ладно, с кем не бывает? — дружелюбно поинтересовался Дерек, когда перед ним попытались извиниться. Похлопал по плечу и удалился, оставив Кэсседи в прострации. Морган сотни раз слышал странные истории о не менее странных фанатах, готовых месяцами и неделями не мыть руку, к которой прикоснулся их кумир. Но сам впервые примкнул к их лагерю только теперь, когда чужая ладонь коснулась его толстовки. Кэсседи пообещал себе, что больше никогда не опозорится перед Дереком, но тут в свои права вступил закон подлости, отлично отражённый в формулировке «никогда не говори никогда». Блевать на ботинки восходящей звезде футбола больше не доводилось. Но падать ему под ноги, быть совершенно случайно облитым с ног до головы липкой колой у него на глазах, или, устроив себе вылазку на роликах в выходной день, на полной скорости врезаться в ничего не подозревающего Слоана — сколько угодно. При этом — подсознательно ожидать, когда все эти фейлы возымеют эффект и заставят Дерека взорваться, будто триста килограммов тротила. А потом — удивляться тому, что он всегда реагирует спокойно и никоим образом не выказывает недовольство. Похоже, Дерек являл собой пример поистине невозмутимого человека, способного философски относиться к любым неприятностям и надоедливым людям, которые то и дело обрушиваются на тебя, словно снег на голову. Или летят с пригорка на полной скорости, а потом мягко на тебя приземляются, в то время, как твоё собственное падение назовешь каким угодно, но только не мягким. Каждый новый случай подливает масла в огонь, заставляя снова и снова гореть от стыда. Хотя… Было бы чему. Этих нелепых ситуаций было столько, что гореть уже и нечему. Всё уже давным-давно. Думая об этом, Кэсседи тяжело вздыхает и тянет колу так активно, что давится ею и едва не захлебывается. Очередное доказательство бесконечного везения. Это происходит незадолго до того, как Дерек подходит с подносом к стойке и останавливается прямо напротив их столика, играющего роль наблюдательного поста. — Похоже, это твоя судьба, — усмехается Тринити. — Быть лузером и посмешищем? — Да нет же. Привлекать внимание Слоана. — Я бы предпочёл другую обстановку и другой расклад, — ворчит Кэсседи, отряхивая с толстовки мелкие капли и отставляя стакан на противоположный край стола. На всякий случай. — Например? — Ту, где я не буду выглядеть клоуном, сбежавшим из психиатрической клиники. — Ты и не выглядишь. В этом есть доля очарования, знаешь? — Ага, расскажи. Дерек устраивается за пустующим столиком. Но это явно ненадолго, потому что пустует столик только пока. Пара минут, и туда с радостью и воодушевлением слетятся поклонницы спортивных звёзд. До разговоров о высшей лиге и прочих прелестях спортивной жизни, естественно, способен додуматься не только Кэсседи, но и многие другие. У этих других есть ещё и преимущества. Парочка весьма выдающихся преимуществ размера этак четвёртого, призывно мелькающих в вырезе кофточки. Пару месяцев назад Тина дошла до того, что попросила Дерека расписаться у неё на груди, а он не отказался. Оставил размашистую подпись предложенным маркером, улыбнулся и скрылся в раздевалке. Кэсседи, ставший свидетелем, со своим блокнотом соваться уже не рискнул, посчитав это бессмысленным. Скомкал заготовленный листок, швырнул в мусорное ведро и ушёл. Вообще-то, не злорадствуя, он готов признать, что Тина очень даже ничего. И хотя выглядит, как «классическая клиническая дура из молодёжной комедии», в общении она вполне приятная. Они как-то делали вместе один проект, тогда и успели узнать друг о друге чуть больше. Тина жаловалась, что её воспринимают исключительно как ходячие сиськи, Кэсседи сетовал на собственную неуклюжесть и умение влипать в тупейшие ситуации. Друзьями они после этого не стали, но… Стереотипов в голове осталось на порядок меньше. На время. Теперь они снова просыпаются, и Кэсседи совсем не против посоревноваться в злословии, отпуская едкие комментарии на тему того, что Тину воспринимают так, как воспринимают, неспроста. Сама себя так позиционирует. Сама и виновата. Тринити замечает направление его взгляда. Улыбается понимающе. Тянет за рукав. — Идём отсюда, — бросает равнодушно. — Да, сейчас, — с готовностью откликается Кэсседи, собирая на поднос остатки еды. Свою порцию солнца он на сегодня уже получил. Налюбовался. Пора сваливать, пока кто-нибудь особо остроумный не решил отточить на нём своё мастерство, и не начал отпускать ироничные, на их взгляд, замечания о неприлично капающей слюне и выпадающих глазах. Кэсседи планирует пройти мимо чужого столика красиво, грациозно и — самое важное — невозмутимо. Ничего криминального. Просто поприветствовать, спросить, как дела, пожелать приятного аппетита. Но хер там был. Закон подлости снова и снова работает. Он слишком любит Кэсседи, чтобы вот так взять и однажды оставить его в покое. Кэсседи видит цель, не замечает препятствий. Идёт напролом. Но чего он точно не видит, так это ножки столика, о которую и спотыкается в конце концов. Грациозно у него получается разве что руками взмахнуть при падении. Вопль, разносящийся по столовой, всё впечатление портит. Кэсседи слышит грохот и звон битого стекла, но не сразу замечает, куда именно улетел его поднос. А когда тайна такой быть перестаёт, приходит к выводу, что лучше бы провалиться ему сквозь землю, чем вот так. Живописные пятна от недопитой колы на ещё недавно белоснежный кофточке. И картошка фри в волосах. Местами. Фейл. Гребаный фейл. Фейлище. — Да, блядь! Ну ты и косорукий, Морган! — восклицает Тина, вытряхивая из тёмных прядей картошку. — Извини, — севшим голосом произносит Кэсседи. Тина закатывает глаза и, прихватив сумочку, пулей вылетает из столовой. Кэсседи с трудом сглатывает и поднимает глаза на своего наблюдателя. Дерек смотрит на него, вскинув бровь. Как будто ждёт объяснений. — Снова ты? — спрашивает, с трудом давя смех. И явно слышно, что ржёт он не над ситуацией, а над тем, кто её спровоцировал. — Извини, — повторяет Кэсседи. — Ничего, — хмыкает Дерек, поднимаясь и прихватывая забытый Тиной диктофон. — Ненавижу интервью, так что, в какой-то мере, ты меня спас от допроса. Спасибо. Жаль только, что оно всё равно состоится. Не сегодня, так завтра. Хорошего дня, Морган. — И тебе, — всё ещё в прострации, на автомате практически, отвечает Кэсседи. — Надеюсь, ты это не нарочно сделал? — интересуется Тринити, когда они покидают столовую. — Я похож на идиота? — Ну… Как тебе сказать, чтобы не обидеть, — усмехается Тринити. — Спасибо. Твоя поддержка, как всегда, неоценима. — Обращайся. Кэсседи показывает ей язык и, перебросив рюкзак через плечо, вырывается вперёд, надеясь, что хотя бы сейчас пересечёт коридор без приключений. Не хватало ещё растянуться на ровном месте под смех других студентов. Это будет столь же унизительно, как устроиться на подработку в секс-шоп, а потом попасться на глаза парню своей мечты, разгуливая по улицам в костюме фаллоимитатора. Или сыграть в спектакле, приуроченном к уроку полового воспитания, роль сперматозоида. Только потому, что твоя тётя преподаёт естественные науки, и отказать ей ты не можешь. Впрочем, встречу и спектакль он уже пережил. Переживёт и падение. *  — Отцы и дети. Вечная тема, — понимающе произносит Тринити, и от этого её снисходительного тона становится тошно. Разумеется. Что может быть "лучше", чем пропустить премьеру долгожданного фильма, на которую чуть ли не полгода мечтал попасть? Только пропустить премьеру, поцапаться с матерью, проиграть в споре и сделать то, что она скажет. Кэсседи думает о пицце, попкорне и боевике года. Потом о работе в салоне матери. Потом опять о пицце и боевике. Несопоставимые величины. По собственному желанию он бы никогда. Он бы ни за что. — Матери и дети как бы тоже, — меланхолично отзывается, разглядывая разноцветные браслеты на запястьях. — Я обязательно перескажу тебе самые яркие сцены, — обещает Тринити. И кладёт трубку. — Вали уже, — беззлобно откликается Кэсседи, обращаясь к тишине. Его мать профессионально дурит мозги своим клиентам. Делает это не первый год и, видимо, неплохо, раз уж благосостояние их растёт, а поток визитеров не идёт на спад. В распоряжении Вирджинии карты, руны, кофейная гуща. В рабочее время она отзывается на имя мадам Моргана — дань собственной фамилии — и обещает рассказать, как выйти из тупиковых ситуаций. За соответствующее вознаграждение. Она продаёт амулеты и всякие фэн-шуй вещицы, попутно обрабатывая всех и каждого, кто рискнул однажды переступить порог её заведения. Образование — она психолог — тому отлично помогает. А ещё она старательно поддерживает образ потомственной ведьмы и каждый день устраивает маскарад, пряча русые волосы под чёрным париком, а голубые глаза — под цветными линзами. Сегодня тот же маскарад ожидает и Кэсседи. Разница в их с матерью отношении к ситуации велика настолько, что по глубине могла бы соревноваться с марианской впадиной. Кому-то всерьёз доставляет возможность наверстать упущенное и вспомнить о несложившейся карьере актрисы. А кто-то относится к импровизации скептически и вообще не понимает, как такая идея могла посетить. Вирджиния его даже слушать не желает. Напяливает на сына парик, выдаёт ему линзы и ворох сомнительных украшений. — У твоих клиентов со зрением плохо, что ли? Они женщину от мужчины отличить не смогут? — В зале — полумрак. — Но… — Никого не с кем путать не нужно. Ты не мою роль исполняешь. — Но… — Я не могу пожертвовать этой поездкой. — А я своей, значит, могу? Зачем это всё? Ты и так дуришь своих клиентов постоянно, а сейчас… — Не дуришь, а делаешь счастливыми, — поправляет Вирджиния. — Дуришь, — настаивает Кэсседи. Мать треплет его по волосам. — Если кто-то хочет заблуждаться, почему я должна отбирать у него эту возможность? Они мне платят не за то, чтобы я им пророчила всякую дрянь, а за слова о светлом будущем. Не отступай от моего принципа, и все останутся довольны. Будешь хорошо себя вести, дам тебе денег на билет и на мороженое. — Мне двадцать вообще-то, — недовольно произносит Кэсседи, уворачиваясь от поцелуя. — И в следующем году я отсюда съезжаю. — Хорошо. В таком случае, на кино, мороженое и пиво с презервативами. — Мам! Она смеётся и удаляется. У неё поездка, которую нельзя пропустить. На самом деле, принимать клиентов не так уж сложно. К тому же изворачиваться, изображая ужа на сковороде, ему не приходится. Вирджиния обо всём позаботилась заранее, всем составила гороскопы и сделала нужные расклады. Кэсседи остаётся лишь достать нужный конверт и передать тем, кому они предназначены. Он почти готов стянуть с себя парик и заняться приготовлением кофе, чтобы отметить окончание своеобразного рабочего дня, когда в салоне звенит колокольчик, и на пороге появляется тот, кого в месте, подобном этому, увидеть совсем не ожидаешь. Дерек и сам чувствует себя неловко. Проводит ладонью по волосам, приглаживая. Осматривается по сторонам. Мы закрыты, хочет крикнуть Кэсседи, но вместо этого держит рот на замке. Некоторое время они смотрят друг на друга. Кэсседи хочется швырнуть парик на стойку, их разделяющую, и сбежать, куда глаза глядят. Он не верит, что может остаться неузнанным, однако судьба к нему благосклонна. Дерек невольно облизывает пересохшие губы. Волнуется. Не знает, с чего начать. — Мадам Моргана? — произносит, спустя, кажется, вечность. — Мистер, — поправляет Кэсседи. Лёгкая усмешка и намёк на расслабленность. — Мистер Моргана? — Мерлин, — не сразу, но находит подходящую ассоциацию Кэсседи. — Серьёзно? — Нет, но так привычнее. — Хорошо, — подводит итог Дерек, принимая правила игры. — Кофе? — Пожалуй, спасибо. Кэсседи приглаживает незнакомые, непривычные смоляные патлы. Принимается за готовку с повышенным энтузиазмом. И надеется, что не выдаст себя действиями, что проще простого. Достаточно быть собой и уронить на визитера чашку с горячим напитком. Или споткнуться. Или сбить пару фарфоровых слоников со стеллажей. Да мало ли возможностей? Но всё проходит гладко. Они пьют кофе. В молчании. Дерек мучительно подбирает слова. Кэсседи вспоминает все штучки и уловки матери, способной вытащить из собеседника любую информацию. Ей бы в шпионы идти, а не расклады делать. У него из психологических знаний одни лишь названия пособий и воспоминания о цветах обложек. — Что привело тебя сюда? — спрашивает он, стараясь говорить не так, как это делает Кэсседи Морган из колледжа. Дерек пожимает плечами. Кэсседи сделал бы то же самое. Он никогда бы не предположил, что звезда их колледжа способна постучать в дверь к гадалке. Обычно люди вроде него над мистическими явлениями посмеиваются. Особенно, если точно знают, что мистика постановочная чуть более, чем полностью. А здесь это очевидно. — Понятия не имею, — признаётся Дерек. — Не знаю, с кем ещё это можно обсудить, вот и подумал, что гадалка — не самый плохой вариант из существующих. — Какие-то проблемы? — Очевидно. — Какого рода? — Есть один человек… И этот человек мне очень нравится. Но я не думаю, что это взаимно. И опасаюсь, что мои слова, поступки могут быть восприняты, как насмешка. — Что за человек? — Милый, добрый, наивный. А ещё… — Дерек усмехается, — фантастически неуклюжий. Всё ломает, теряет, разбивает и спотыкается на ровном месте, но это не раздражает. Скорее, это мило. Да. Мило. Кэсседи сжимает ладонь на своём колене. И, кажется, на время забывает, как дышать. Признание похоже на сказку, и перед глазами всё плывёт. Он словно проваливается куда-то в параллельную реальность, в сравнении с которой мечты о единорогах и прочем кажутся мелочью, не имеющей значения и какой-либо ценности. — Скажи ему об этом, — произносит, собравшись с силами. — Скажи обязательно. Он будет рад. Несколько секунд Дерек осмысливает сказанное, хмурится, прикидывает шансы. Но вскоре морщинка между бровями разглаживается, лицо светлеет. Он улыбается радушно. — Да. Пожалуй, я так и сделаю. * Выходные проходят медленно и лениво. Кэсседи листает комиксы, уделяет пару часов макету для нового проекта, а затем, прихватив три коробки пиццы, заваливается в гости к Тринити. Они обсуждают премьеру, на которой Трин довелось побывать в одиночестве, а затем устраивают марафон кино криминальной тематики. Кэсседи в сотый раз пересматривает «Крёстного отца» и восхищается актёрской игрой Аль Пачино. Тринити любуется Мадсом Миккельсеном в каком-то откровенно дурацком боевике от Netflix. Вместе они приговаривают пиццу и долго обсуждают актуальный вопрос: нормально ли считать идеалом мужчины человека, который вдвое тебя старше, в отцы тебе годится, и на экране воплощает образы психопатов. — А как прошёл тогда твой вечер? — интересуется Тринити. — Ничего особенного, — отмахивается Кэсседи. Не сказать, что он суеверен, но кое-что не прочь сохранить в секрете. Хотя бы в самом начале. Чтобы не спугнуть удачу. Он не мечется из угла в угол, не разыгрывает по ролям момент признания, но засыпает со счастливой, предвкушающей улыбкой. А в понедельник утром выглядит так, словно сорвал джекпот. Тринити встречает его у центрального входа и выглядит, как минимум, удивлённой. Как максимум, откровенно шокированной. — Обалдеть! — выдаёт вместо приветствия. — Что-то случилось? — Ага. Наша спортивная звезда внезапно, я бы сказала, очень внезапно, предложила Шейле встречаться. Шейла… Помнишь её? Эй! Кэсседи помнит. И помнит отлично. Шейла Криспин. Девчонка-катастрофа, которую не раз и не два называли его астральной близняшкой. Потому что она такая же неловкая, неуклюжая, тихая. Один в один. И это… Это забавно. В первый момент он думает, что хуже быть просто не может. Что пару дней назад он попал в самую неловкую ситуацию из всех возможных. Это хуже, чем споткнуться в столовой, хуже, чем не суметь затормозить, катаясь на роликах, хуже, чем протянуть листовку знакомому, стоя перед ним в костюме члена. Было бы, признайся он в своей симпатии первым, а не просто дай совет. Сейчас же его положение отнюдь не безнадёжно. Он смеётся. Вспоминает тот восторг, что ещё недавно затягивал розовым туманом мозги, и снова смеётся. А потом разворачивается и идёт к выходу. — Ты куда? — кричит Тринити. — Покупать лотерейный билет. — Но… — Потом. Всё потом. Смеясь, он сбегает по ступенькам. Может, Тринити ему и не поверила, но он действительно планирует купить билет. Кэсседи мечтает не только о том, чтобы Дерек Слоан ответил ему взаимностью. Помимо прочего он мечтает ещё и выиграть в лотерею. Тем, кому не везёт в любви, должно повезти в игре. Он, судя по всему, потенциальный миллионер.