Психотерапия. Там Высоко.

***

— Это очень плохая идея, Верг, — Данте быстро отворачивается и садится на кровать. Во всем его существе так и сквозит осуждение и недовольство. Вергилий стоит у окна и тяжёлым взглядом смотрит на исчерченную шрамами спину близнеца. Шрамы постепенно светлеют, но все равно сильно выделяются на коже. Нужно это сделать. Нужно самому Данте. Нужно попытаться исправить то, что Мундус натворил. Нужно, но как? Данте — жертва многократных изнасилований, он может воспринять попытку ему помочь, как очередное поползновение на его тело. А что будет с собственным телом, для которого это вообще первый в жизни опыт, Вергилий старается не думать. Чёрт его знает, как оно отреагирует на старшего брата? Может даже, вообще не встанет. А надо… Надо… После того как почти полгода их держали в заточении в подземельях Сильвер Сакс, в течение которых брата регулярно насиловал сам Мундус, Император Ада, а еще полгода они провели в постоянных бегах от его гончих, многое изменилось. И месяц отдыха в доме принявшего их к себе старого демона существенно улучшил эмоциональное и физическое состояние обоих нефилимов. Но все же уход и отдых их исцелили не до конца. Особенно старшего, Данте. Еженочные кошмары продолжали сниться, страх прошлого превращался в паранойю, он не находил себе места. И чего только не перепробовали Вергилий с Дедушкой. И в конце концов все-таки пришли к этому. К шоковой психотерапии. Вергилий грациозным движением соскальзывает с подоконника, захлопывает окно и направляется к двери. Раз уж он решился на подобное, нужно обеспечить полную изоляцию от внешнего мира. Интересно, а в этом доме хорошая звукоизоляция, или Дедушка будет внизу делать звук телевизора погромче и слушать, как стоны и вопли нефилимов и скрип кровати заглушают новости? Чёрт. Он опять думает не о том. Мысли расплываются… И все же ему безумно интересно. Прикоснуться к близнецу, тронуть его в каком-нибудь запретном месте, изучить его реакцию… Он медленно подходит к нему со спины и кладет руку на плечо. Данте резко дёргается, стараясь уклониться от прикосновений, но заставляет себя остаться на месте. Его опущенная голова и понурый вид словно вопрошают «ну зачем?». Вергилий встряхивается и ведёт ладонью по отметинам на спине брата. Он чувствует чудовищное напряжение в родном теле, ощущает тщательно скрываемый близнецом ужас. Так хочется обнять, успокоить, уверить, что всё хорошо… Но так нужно. Сначала будет больно, так говорил Дедушка. А потом будет хорошо… И все исправится. Главное — нежность. И удовольствие брата. Данте мрачно говорит что-то там про его собственную безопасность, наставляет, как несмышленого ребёнка, но Вергилий не слушает его. Жадный изучающий взгляд скользит по телу брата, ощупывая каждый кусочек загорелой кожи. Когда брат упоминает что-то о «психику доломать можно», Вергилий приходит в себя и снова пугается. А что, если брат прав? Но ему вспоминается серьёзный взгляд и спокойный голос Дедушки. Всё будет хорошо. Должно быть. Вергилий словно в тумане. Пристальный тёмный и тревожный взгляд брата не даёт покоя, а изнутри грызёт нещадно любопытство. Вергилий гипнотизирует взглядом распростертое на кровати тело, неторопливо скользя пальцами по холодным звеньям цепи, опутывая запястья близнеца… Но последние слова брата, уже прикованного прочной цепью к спинке кровати, бьют глубоко в самое сердце, оставляя зияющую брешь в уверенности в себе. — Братик… Ты пойми, пожалуйста, что я себя никогда не прощу, если что-нибудь с тобой сделаю. Не добавляй мне комплексов, их, кажется, и так уже многовато. Так что мне делать? Данте понижает голос почти до шёпота, и от его интонаций у Вергилия отчего-то бегут по телу сотни мурашек. Больше всего во всей этой ситуации он не уверен в себе. Он внезапно с ужасом осознаёт, что не может проанализировать и предсказать свою реакцию на тело брата. Уже сейчас понятно, что оно вызывает нешуточный интерес. А вдруг… Но вот уже брат раскинулся перед ним на кровати, беспомощный и открытый, передавший полную власть над собой ему. Вергилий неосознанно бормочет какую-то чепуху, не слушая ответы, забирается на кровать, ласково гладит ноги брата. Мозг занят одной проблемой. Как?! Наверное, нужно начать с поцелуя. Поэтому Вергилий медленно наклоняется и прижимается к жёстким губам тёплым поцелуем. Брат спокойнее выдыхает в его рот и наконец перестаёт быть одеревеневшим. Он даже слегка выгибается под братом, шепча что-то неразборчивое, и трется носом о щеку Вергилия, но младший слишком хорошо видит, с каким трудом даются брату эти заигрывания. В широко раскрытых глазах беспросветной стеной стоит дикий ужас, смешиваясь с горечью и досадой. Вергилию мучительно хочется прекратить всё это, обнять близнеца и изгнать из его глаз тоску и боль, но нельзя. Нельзя. Это нужно для него самого. — Не тяни, — через силу выдавливает из себя Данте. — Подожди. Я не хочу причинить тебе боль, — он наклоняется к брату и оставляет влажные поцелуи на щеках, висках, ключицах и шее. Данте ведёт себя странно. То начинает рвано дышать и даже поддаваться на ласки, а глаза начинают теплеть, то вновь заглатывает воздух и замирает, как истукан, со скрытым страхом наблюдая за братом. Вергилий видит его ужас. Хочется успокоить близнеца. Ладонь коротким движением ложится на бедро, гладит бок и касается живота. Губы шершавой дорожкой тёплых поцелуев проходятся по груди. Но Данте напрягается ещё сильнее. В его глазах неуловимо что-то меняется, но Вергилий не смотрит туда. Данте молчит, лишь глубоко дышит, заставляя себя расслабиться, а Вергилий медленно чертит узоры по его лицу и шее. — Разве не в боли смысл? — наконец сдавленно спрашивает брат. — Разумеется, нет, — успокаивающее шепчет Вергилий, самыми кончиками пальцев разводя по лицу брата, запоминая каждую черту, каждый шрам, внимательно следя за реакцией. Ведёт вдоль скулы, ногтем отчерчивая нитку шрама, соскальзывает к губам, слегка нажимая подушечками и оттягивая нижнюю. Нужно попытаться хоть немного расшевелить и расслабить брата. Данте неожиданно крепко прихватывает зубами его палец. Вергилий чувствует острые резцы и едва заметное касание языка к подушечке, будто пропускающее по телу электрический разряд. И вздрагивает. Где-то внизу живота зарождается тянущее тепло. Вергилий наклоняется и мягко целует брата, прихватывая его верхнюю губу, высвобождая пальцы, медленно соскальзывает вниз, обходя языком выступающие ключицы. Тело Данте по-прежнему расслаблено, это успокаивает. Но настороженный взгляд напрягает. Он осторожно стягивает с брата джинсы. А тот даже не сопротивляется. — Ты же никогда никому не доверял. — Думаешь, не стоило начинать? — короткий саркастичный смешок и кривая ухмылка на подрагивающих губах. Вергилий склоняется ниже, почти ложась на близнеца, чувствует, как на вдохе приподнимается грудь брата, целует его шею, так что Данте даже непроизвольно запрокидывает голову, поддаваясь, и неосторожно ведёт раскрытой ладонью вниз, замирая над тёмными отметинами чужих жестоких пальцев. Нужно стереть эти следы! И воспоминания тоже! — Не смей, — Данте дёргается слишком резко и сильно, почти стряхивая его с себя, напрягается мгновенно и весь, так что звякнувшая цепь впивается в руки и сдирает кожу до крови. — Иначе не стоило начинать, — медленно отвечает младший, и ладонь, не тронув шрамы, соскальзывает ниже, гладит и перебирает рёбра. Успокоенно выдохнув, Данте расслабляется, и Вергилию становится уже слишком страшно. Ведь брат, действительно, полностью ему доверяет. Ну, почти полностью. И от этого только хуже. Он медленно поглаживает кожу уже обнаженного бедра брата, стараясь убедить — в первую очередь себя — что всё хорошо. — Данте. Ты вообще хоть что-нибудь чувствуешь? — кажется это звучит совсем жалко и раздавленно. Неужели он настолько слаб и беспомощен, что даже выполнить задуманное не может? — Что-нибудь — определённо, — недовольно хмыкает брат. — У тебя руки холодные. Верг, мне не всё равно, и я не пытаюсь от тебя закрыться, — Данте тяжело вздыхает, закрывая глаза. И его тело тут же, он это явно не контролирует, напрягается, пытаясь уйти из-под лёгкого прикосновения. — Но, как видишь, я не могу сказать, что находиться в таком положении мне приятно. Так что давай либо закончим это, если ты не можешь решиться, либо делай уже, что хотел, и покончим с этим. Вергилий кивает. Брат прав — нужно или делать, или… Вот только это неправильно… так. — Ты прав. Давай закончим. Это неправильно, — дотянувшись, он аккуратно разматывает стянувшую запястья брата цепь, отцепляет ее от кровати и осторожно сворачивает. — Я не хочу, чтобы это было так. Не хочу, чтобы тебе было больно, — но последние слова тают в воздухе. Вергилий резко втягивает ноздрями воздух. Запах, отдалённо знакомый, сладкий, пьянящий, с тонкой ноткой горечи, и в то же время какой-то дикий, безумный… Пальцы, сматывающие цепь, ощущают резкий укол и измазываются в чём-то влажном и тёплом. И красном. Вергилий отодвигается от брата и оглядывает цепь. На ровном кольце, в месте сцепления звеньев, притаился незамеченный им ранее стальной шип. Вергилий переводит потяжелевший взгляд на руку. По пальцам стекают капельки крови… И… Этот запах. Это запах крови. Крови его брата. Помутневший взгляд, брошенный на руки брата, обнаруживает разодранную кожу на правом запястье. Вергилий широко раздувает ноздри, втягивая в себя этот дикий аромат, ощущая, как собственная кровь закипает в венах, и, движимый каким-то животным порывом, облизывает пальцы. Кровь сначала обжигает, словно алкоголь ударяясь в мозг, затуманивая рассудок, а потом чуть горчащим вкусом растекается во рту. Вергилий облизывается. Вкусно. Хочется ещё. Данте, забившийся в угол кровати и задумавшийся было о чём-то, не спешил одеваться. И вздрогнул от неожиданности, когда его бедра властно коснулась прохладная ладонь. — В… Вергилий? По губам близнеца пробегает какая-то совсем незнакомая усмешка, так что Данте становится совсем жутко. И взгляд у брата какой-то… другой. Данте, совсем встревоженный, заглядывает в глаза брата, но находит там лишь темноту. Вергилий слизывает с губ остатки крови и резко толкает брата в плечо, опрокидывая на кровать. Но Данте успевает скоординироваться и приподнимается на кровати, поднимает на брата недоумевающий, полный ужаса взгляд. Вергилий ведет ладонью по его груди, вжимая в матрац, и смеётся, истеричным, безумным смехом. Всё его существо наслаждается этим диким страхом брата, его ужасом, его дрожью, неверием. Он тянет в себя такие сладкие эмоции, упиваясь своей властью. Он сильный, его боятся… Животный страх брата, нет, не брата, а низкой полукровной твари сладостью ощущается на языке, и Вергилий снова облизывается, вспоминая вкус крови. Мало. Ему нужно больше. В глазах плывет. — Вергилий, что с тобой? Ты… другой… — через силу выдавливает из себя побледневшее низшее создание, именуемое Данте. Смешно. И это Данте, убийца Демонов. Вергилий ухмыляется, растягивая губы, и обнажает удлинившиеся клыки. — Верг? Ты что творишь? — Мне не сильно в кайф тебя выслушивать, — низкий вибрирующий голос совсем не похож на его собственный. От него содрогаются стены и осыпается мелкая крошка штукатурки с потолка. — Я до сих пор только этим и занимался. И хватит считать меня никуда не способным младшим. Кое в чём я превзойду даже Мундуса, — забывшись, ляпает Вергилий, заставляя брата удивлённо распахнуть глаза. — Я никогда не считал тебя слабым, братец, — Данте через силу пытается произнести это успокаивающе, но голос дрожит и ломается от страха. Вергилий не соизволяет отреагировать на эти слова, и резким движением хватает брата за голову и прикладывает затылком об спинку кровати. — Тогда почему ты постоянно унижаешь меня?! Своими «Я не хочу, чтобы он это сделал с тобой», «Я могу защитить тебя, брат», «Пусть всё достанется мне». Какого чёрта ты гребёшь под себя всю мою боль и отчаяние, всю тоску и страх, тогда, когда тебе самому нужна поддержка? Какого чёрта ты постоянно отвергаешь и отталкиваешь все мои попытки помочь тебе? Конечно, тебе нужно лишь погеройствовать, лишний раз показать, какой ты крутой и сильный, лишний раз ткнуть меня лицом в грязь! Я долго терпел. Но больше не намерен… Когти сами отрастают на руках младшего нефилима, и он запускает их в кровать рядом с телом брата, раздирая простыни. Пылающие алым глаза впиваются в глаза старшего. — Признайся, тебе было просто плевать на то, что я чувствую. Ты настолько замкнулся в своем эгоизме, идеальном образе старшего брата, что совсем забыл о том, что младшему бывает больно просто видеть, как мучается старший. Я видел, как тебя, словно последнюю шлюху, трахал Мундус, видел твои мучения во время пыток, когда ты тянул не только свою, но и мою боль. Я всё видел. И мне было больно, чёрт подери. Чертовски больно от осознания своей беспомощности. И бесполезности. Я ненавидел себя. Но теперь понимаю, что во всём этом был виноват только ты. Не я. Ты слишком много на себя берёшь. Больше, чем можешь вынести. И это тебя когда-нибудь сломает. Если ты только доживёшь до этого «когда-нибудь». Данте смотрит на него снизу вверх, и в его глазах отражается такое море горечи, боли, и, в то же время, любви, что Вергилию на мгновение становится не по себе. И лишь ужас — основная эмоция жертвы — поддерживают его ярость и дикое желание. Разум застилается кровавой пеленой. Когти врезаются в тело умолкшего и поникшего брата, раздирают мышцы. По загорелой коже стекают струйки манящей крови, и Вергилий быстро наклоняется и приникает к ним губами, слизывая сладкую жидкость. Данте даже не стонет, только мелко вздрагивает, совсем не сопротивляясь. Он отдаёт себя в руки демона, откидывает голову назад и закрывает ладонью глаза, не желая смотреть. И откуда-то Вергилий слишком хорошо знает, как ему больно. Ну и плевать. Он властно целует и кусает лежащее под ним безвольное тело. Оставляет алые пятна на груди, бёдрах, боках, пробирается рукой под брата. Когти уже расцарапывают спину, так что Данте неосознанно выгибается, хватая ртом воздух. Вергилий скалится, с размаху ударяет брата по щеке, так что разбивает губы в кровь. Голова бессильно запрокидывается, и Данте медленно, с всхлипом выдыхает. По его щекам, смешиваясь с кровью, медленно текут прозрачные капли. Вергилий смеётся низким рычащим смехом и быстро облизывает языком пересохшие губы, порывисто наклоняется, втягивая манящий аромат, и ведёт языком по длинной рваной царапине на груди брата, слизывая солоноватую кровь. Данте резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Он всё ещё не может поверить. Вергилий усмехается и дует на влажный след, заставляя брата содрогнуться и покрыться мурашками. Пальцы грубо проводят по щекам, размазывая слезы, надавливают на разбитые губы, вынуждая открыть рот, проскальзывают внутрь. Данте тяжело и хрипло дышит, покорно открывая рот, с трудом приподнимает руку и медленно, ласково касается его бедра. На что ещё он надеется? — Не сказал бы, что тебе это совсем уж прямо не нравится, — издевательски медленно тянет Вергилий, проводя подушечками пальцев по груди брата. Это могло бы сойти и за ласку, если бы не кровоточащие следы раздирающих плоть когтей вслед за мягкими подушечками. — Я чувствую твой трепет. Ты ведь тоже этого хочешь, разве нет? Данте нехотя открывает глаза и пустым взглядом упирается в лицо брата. В его глазах нельзя прочесть ничего. И даже тьмы там больше нет. Там просто пусто. И слишком горько. — Я не знаю, что тебе ответить, Вергилий… — медленно, через силу произносит он и снова закрывает глаза. — Тебе нужно моё тело. Можешь взять его, я не буду сопротивляться. В конце концов, я всегда старался делать всё, чтобы хорошо было тебе. Но кое в чём я уверен. Сейчас, ты не мой брат. Ты — Чужой. — А ты не промах, — голос нефилима разительно меняется и отдаёт уже совсем чужими оттенками. Сталь и холод. И он обжигает Данте своей жестокостью. Зрачки в глазах стремительно расширяются, вытесняя темнотой алый свет, волосы белеют и приобретают мертвенно-голубой отлив. И чёрные тени искажают прежде красивое лицо. Вергилий отступает на шаг, словно любуясь растерзанным телом, и сжимает в пальцах амулет. За его спиной медленно расползается чёрным облаком уничтожающая аура. — Кое о чём ты не знаешь. О том, что произошло после того, как ты потерял сознание. А теперь скажи мне, брат. ГДЕ ТВОЙ АМУЛЕТ? Данте резко распахивает глаза и хватается рукой за грудь. Но пальцы нащупывают лишь пустоту. Внутри всё переворачивается и стягивается жутким тягучим холодным ужасом. Не сберёг подарок матери… — Не трудись… — тонкие бескровные губы младшего изламывает жестокая усмешка. — Я забрал его у тебя. Сам. В нашем будущем. В Аду. После того, как ты убил меня. Кровь отливает от лица старшего, в глазах застывает совсем мёртвый ужас. Он пытается что-то сказать, но только с хрипом хватает ртом воздух. Вергилий молча смотрел на побелевшего, как мел, брата. А потом вытащил из кармана красный камень. — Не может… этого быть… — хрипло, еле слышно выдыхает Данте. — Я не могу убить тебя. И никогда не смогу. Ты же знаешь, как дорог мне… — голос предательски трескается и дрожит. Вергилий оскаливается, из-под ровного контура губ поблёскивают удлинившиеся клыки. Трансформировавшаяся в демоническую, пересечённая тёмными венами и покрытая чешуёй рука стискивает рубашку на груди. Острые когти цепляют ткань, раздирая в клочья. Вергилий уничтожающе пристально смотрит брату в глаза и стягивает с бёдер джинсы. И медленно проводит ладонью по шее, груди, животу, слегка царапая кожу. Та неестественно темнеет, словно искажаясь, и сквозь новые слои покрова наружу проступают старые, тщательно скрытые, зарубцевавшиеся, а кое-где и всё ещё не вылеченные до конца шрамы. На плохо стянувшихся краях самых глубоких и страшных из них ещё поблескивали капли крови и сукровицы. Данте с ужасом смотрит на эти следы чудовищной боли. Он даже и представить себе не мог, что человеческое тело можно довести до подобного. Он смотрел и не верил. Не хотел верить. Не мог. С братом не могли сделать подобного. Он бы не пережил этого… Неожиданно, ему становятся мучительно ясны мотивы и чувства близнеца. Понятно его состояние. Витавшие по комнате напряжение и отголоски старой боли становятся ощутимее и глубже. Вергилий отмечает этот полный отчаяния взгляд, и почти горестно качает головой. И проводит ладонью по сердцу. Прямо под его пальцами вскрывается, прорывая новую кожу, и стремительно разрастается гигантская, свежая рана. Ещё не застывшая, но почти чёрная кровь густыми каплями течёт по изодранным мышцам. Вергилий горько усмехается, давая брату лицезреть рану, и медленно поворачивается спиной. — Она сквозная. И именно она убила мое сердце. Данте не знает, что ответить. Просто не представляет. Все слова комом боли и горечи становятся в горле. Не защитил. Не уберёг. В глазах нестерпимо жжёт, и по щекам текут обжигающие слёзы. Он не мог так поступить. Не мог. Его с головой захлёстывает отчаянием, и нефилим уничтоженно шепчет, почти скулит. — Не… Верю. Я не мог… — Не хочешь примерить свой Ребеллион? Это его след, Данте. И никто иной, кроме тебя, не мог сделать это. Ты убил мою душу. Вергилий запускает пальцы в волосы, приглаживая их назад чужим, незнакомым движением, и стягивает с бёдер нижнее бельё. В паховой области тоже видны застарелые шрамы, но Данте смотрит уже не на них. В расширившихся глазах растекается тягучее и вязкое, горькое отчаяние. Меньше всего он ожидал подобное от собственного близнеца… От любимого брата. Резкий металлический голос нестерпимым холодом пронзает душу. — Не ты один проводил время с глазу на глаз с Мундусом. Я тоже. Это, — изящные пальцы пробегаются по груди, животу и бедру. — Следы Серебряного Кресла, самого ужасного пыточного приспособления во всей истории человеческого и демонического мира. А это, — светлый лоб прорезает сетка морщин, шрамов и ожогов, так что родное лицо кажется неузнаваемо-обезображенным. — Это след его электрического шлема… Старик сказал, что эти шрамы навсегда… Останутся со мной. Видишь, во что меня превратили, защитник чёртов? А ведь тогда ты предпочёл мне Кэт… Это ли твоя любовь?! В последних словах прозвучала такая горечь и укор, что Данте, уже давно умирающему от чувства вины и отчаяния, безумно захотелось сдохнуть прямо сразу, здесь и сейчас. Видеть упрёк, разочарование в глазах младшего было невыносимо. А холодная злость, горечь и ненависть выжигали из него самую душу. Слишком больно было осознавать, что доверие и любовь, единство, с таким трудом построенные, снова разлетелись на острые осколки. По его, Данте, вине. Ему даже и смерти не заслужить. Лишь бы не слышать, не видеть, не знать того, что случилось. Если бы повернуть время вспять… Испытываемая, но тщательно скрытая боль ледяными когтями вцепилась в сердце. Все труды пошли прахом. Он изначально… Не мог ни на что надеяться. И сам же всё испортил. — Ты прав… — он произносит эти слова и не узнаёт свой голос. Хриплый, низкий, надтреснутый и дрожащий. — Из меня хреновый старший брат… Я всегда это знал. Прости, Джил. — Что? — Вергилий изумленно распахивает глаза. Он ожидал другого. Хоть какого-нибудь возражения, но не такой покорности. — Ты хочешь меня, Верг, — взгляд старшего снова цепляется за напряжённый, истекающий смазкой член обнажённого близнеца. — Ты хочешь. Возьми. Я хочу, чтобы тебе хоть немного… Было со мной хорошо… Чтобы было, что вспомнить… После… — он запрокидывает голову и закрывает глаза, с трудом удерживая срывающийся с губ стон отчаяния. Будь что будет. Всё… Для него. Из-под дрожащих ресниц медленно стекают прозрачные капли. Вергилий быстрым рывком сдёргивает свой амулет и швыряет оба в угол, тихонько что-то фыркает и отворачивается. Кажется, ещё секунда, и он просто уйдёт, но нет. Запах всё ещё туманом стоял в голове, а кровь близнеца, словно огонь, бурлила внутри. Быстрое, почти незаметное движение, и он покрывает собой близнеца, нависая над ним и впиваясь в разбитые губы грубым требовательным поцелуем. Когти скользнули по бокам близнеца, раздирая мышцы. Горячее дыхание обожгло шею, и клыки распороли кожу, прокусывая сонную артерию. Проявившиеся было шрамы исчезают под быстро покрывающей тело прохладной твёрдой чешуёй. Ею зарастают и спина, и плечи, и бока младшего, бёдра и поясницу закрывают широкие защитные пластины. И только грудь, живот, паховая область и лицо остаются незащищенными. Вергилий отрывается от близнеца и приподнимает его голову. — Взгляни на меня. Данте устало открывает глаза, окидывает тусклым взглядом всю экипировку и тихо шепчет: — Тебе мало просто меня взять? Хочешь взять демоном? И поиздеваться? — Нет, — Вергилий тихо шипит и проводит когтистой лапой по бедру брата. — Это уже не просто «взять». Это называется «изнасиловать». — Да как ни назови… Бери уже… Я готов отдать тебе всё, что ты захочешь. Даже свою жизнь. Вергилий наслаждается отчаянием и безнадежностью брата. Он трётся об его тело возбуждённым членом, холодит горячую кожу брата своей чешуёй, оплетает гибким чешуйчатым хвостом его ноги. Он пьёт его эмоции, словно дорогое вино, смакуя каждый оттенок, каждый полутон чувств, читая мысли и ощущения. Он знал, что Данте исходит не только внешней, но и внутренней дрожью, знал, что брат колеблется, знал, в чём причина его колебаний. Он прижимается к своей кисти окровавленными губами, оставляя красный след, и прокусывает вены. Делает большой глоток и склоняется к замершему брату. Огонь в крови. Вот чего не хватает. Сопротивления жертвы, криков боли, судорог. Он насильно раскрывает губы заподозрившего неладное близнеца и заставляет проглотить свою кровь. Гибкие прохладные пальцы пробегаются по мышцам живота старшего и сжимают его член. — Ты кончишь вместе со мной, Данте. Лучшего унижения даже Мундус придумать не смог. Скажи-ка, ты хоть раз кончил в его руках? — Издеваешься? — старший проявляет первые признаки активности и еле слышно шипит, дёргаясь. — Не… Надо. Не делай этого… Я… — А ведь я любил тебя, брат, — припечатывает Вергилий, продолжая скользить пальцами вверх-вниз по твердеющему стволу брата, разжигая желание. — Я так мечтал о тебе… Так хотел видеть… Тебя, желающего меня, — он склоняется ниже и проводит дорожку неожиданно нежных поцелуев по груди, игнорируя шокированный взгляд, переполненный горечью, отчаянием под плёнкой едва ощутимой надежды. — Но ты слишком идеален. Высок и недоступен. С этой своей грёбаной аурой альфы и полового гиганта. А после того как я увидел, какой подстилкой ты был под Мундусом, я… Сначала я думал, что убью тебя. Не хотел видеть униженным и разбитым. А потом решил, что трахну тебя. Потому что сам хочу тобой обладать. Когтистые руки скользнули по бедрам брата, шире раздвинули ноги и коснулись сокровенного. — Ты никогда не думал, каково это, видеть и ощущать, как тебя насилует твоё собственное отражение? Нет? — шершавый влажный язык младшего проходится по промежности старшего и покрывает вязкой слюной вход. — Я причиню тебе боль. Ты был глупцом и её заслужил. Но себе я её причинять не собираюсь. Так что даже не думай считать это заботой. Он оставляет яркие засосы и укусы по всему телу близнеца, проскальзывает когтистым пальцем в рот брата, надавливая на корень языка, слизывает стекающую слюну и кусает в горло, прокусывая трахею. И резким глубоким движением входит, раздёргивая его ноги и подхватывая под бёдра. Тело брата схватывается мгновенной агонией. Данте неестественно широко распахивает глаза, выгибаясь и стараясь уйти от раздирающей боли, вздрагивает и сжимается так, что, кажется, может раздавить его. С приоткрытых губ срывается стон боли. И, несмотря на желание двигаться сразу и взять всё, до конца, Вергилий тянет. Он даёт брату привыкнуть к себе, медленно проходясь когтистой лапой по его члену. Обостренный слух ловит сбитое дыхание брата. Вергилий наклоняется к брату и заглядывает в его глаза. Данте не смотрит на него. Он вообще ни на что не смотрит. На его глазах будто защитная пелена. Интересно… Он отключился от этого мира как тогда, с Мундусом? Или всё же слышит и чувствует его? — Данте, — с жарким выдохом он прокусывает губы и приникает к губам брата грубым требовательным поцелуем. Рот брата послушно приоткрывается, и даже напряжённое тело перестаёт подрагивать. Кажется, он действительно отключился. А раз так, можно его не жалеть. Вергилий рывком двигается, выходя и вновь входя полностью, растягивая напряжённые мышцы под себя. Напряжённое тело под ним медленно расслабляется, и Вергилий было думает, что брат потерял сознание, но глаза нефилима по-прежнему открыты, а рот с хрипом тянет воздух. Редкие острые красноватые чешуйки прорезали кожу и теперь струйками растекались по телу, заращивая всё дополнительной бронёй. Надо же. У него хватает сил в таком состоянии сознательно перейти в триггер? Или это неосознанно? Вергилий несколько секунд любуется преображающимся телом, почти не двигаясь, цепляет когтем чешуйку, слегка отгибая её, слышит неразборчивое шипение. Брат покорно закрывает глаза. Что ж. Передохнули и хватит. Предвкушая реакцию, он слегка переворачивает брата на бок, сменяя угол проникновения, и глубоким толчком ввинчивается в брата. И ловит судорожный стон и еле заметное движение бёдер. Вот оно… Даже насилуемый, он реагирует так, как нужно… Язык пробегается по бескровным губам, и нефилим наклоняется, прикусывая мочку уха брата. — Ну вот и всё, Данте… — и короткими толчками выбивается в отчаянно дрожащее под его напором тело, каждым движением задевая простату. Длинные клыки прокусывают кожу на шее брата, и младший слизывает выступившую кровь. — Ты сладкий, братик… Ты Мой… Он двигается рывками, быстрыми, грубыми, глубокими, наполняя брата до предела собой, вырывая из его груди стоны, вжимает кисти брата в кровать, быстро и безумно вылизывая шею, грудь, обжигающе горячую чешую брата, слизывая с неё капли холодного пота и горячей крови, идеально гармонирующих в сносящим к чертям крышу вкусе на языке. Грубые сильные руки соскальзывают под брата, обнимают его за пояс, приподнимая, позволяя выгнуться дрожащему безвольному телу, и Вергилий упирается обжигающе-горячей головкой члена в комок нервов внутри брата, короткими грубыми движениями долбит его туда, почти не выходя из тела, слишком искусно и умело для своего первого раза, слишком близко подводя к грани, взрывая мозг почти невыносимым болезненным наслаждением, посылая по всему телу судорожные импульсы. Накрывая жаркой волной близости и приближающегося экстаза. Уже не боли. Удовольствия. В близнеце словно что-то с щелчком переключается. Застарелый механизм покорности и разбитости медленно уходит в небытие, рождая что-то новое и необычное, но, отчего-то, как будто давно знакомое. Острые когти впиваются в него, раздирая спину. Данте отмерзает в его руках, полыхающие кровавым глаза резко распахиваются, и из глотки вырывается глухой животный рык. Вергилий довольно ухмыляется. Это свершилось. Он разбудил его. Острые клыки смыкаются на его плече, и младший вздрагивает, ловя волну экстаза, ощущая перетекающую в тело брата кровь. Данте пьёт его кровь большими глотками, торопливо, словно изнывает от жажды, а горячее тело больше не ощущается одеревеневшим и покорным. Он снова стал собой. Диким, безумным, страстным, своевольным. Пусть даже на короткие мгновения, когда властвовала его демоническая сущность, но это было так. Данте вновь был Данте. Вергилий тихо зарычал, высвобождая своё плечо из хватки близнеца, и рывком перевернул его на живот, с удовлетворением видя, как прогибается гибкая, покрытая пластинами брони и чешуек спина, как Данте наклоняет голову и раздвигает ноги, побуждая его к продолжению. Казалось, весь мир сошёл с ума. И это не его брат был перед ним, открытый, горячий, жаждущий. Но глаза и чувства не обманывали, Данте был с ним, и он был прекрасен в своём безумии. Вергилий медлил, тянул, прочувствуя и запоминая каждое мгновение власти и близости, тёрся разгорячённым членом о ягодицы брата, наслаждаясь его неудовлетворённым сердитым шипением, оглаживал и царапал незащищённые бронёй внутренние стороны бёдер. Дразнил близнеца, проезжаясь горячей плотью по входу, сжимал его ягодицы, вылизывал шею. Тело словно знало, где прикоснуться, нажать, погладить, укусить, чтобы заставить близнеца вздрогнуть, выгнуться или даже застонать. Горячие ладони Вергилия прошлись по спине, оглаживая выступающие позвонки и продольные мышцы, разминая, пропуская внутрь жар, соскользнули ниже и надавили на поясницу. Горячий член скользнул между ног и потёрся о достоинство брата, вырвав из него почти жалобный стон. Данте потерял терпение первым. Когти проскребли длинные рваные борозды в простыне и матраце, и полудемон глухо зарычал. — Вергилий, мать твою, хорош издеваться! Трахни меня уже! — Надо же… Что я слышу? — Вергилий над ним наклонился низко-низко, почти ложась на спину брата, и острые зубы властно прихватили кожу на загривке. — Ты так хочешь меня в себе, да, Данте? — когтистые пальцы сжали поджавшиеся яички, вновь заставляя застонать. Вергилий провел языком по позвоночнику брата, отмечая повышенную чувствительность, скользнул по копчику и провёл языком по сжимающемуся анусу. Данте зарычал низко и утробно, быстро приподнимаясь и хватая брата за бедро когтистой лапой, вжал его в себя и с полустоном выдал. — Давай же, Вердж, трахни меня. Ты ведь хочешь, — вкрадчивое движение задницей, и уже младший глухо застонал, вцепляясь в его бёдра. Вергилий пригибает брата к кровати, почти ложась на него, и рывком входит, выбивая из брата воздух одним движением, и рывками двигается, подминая под себя его тело. Данте плавится, течёт в его объятиях, податливо подаваясь к нему и принимая в себя, и глухо стонет, когда Вергилий снова кусает его в загривок. Постепенно движения набирают скорость, стоны брата становятся громче, дыхания почти не хватает. Вергилий уткнулся носом в жёсткие волосы брата, загнанно дыша, но все продолжает двигаться, беря больше, всего Данте, без остатка, присваивая его себе. Влажные тела соприкасались друг с другом, создавая пошлые, развязные звуки, воздух в комнате казался раскаленным паром. Весь мир вокруг сузился до невозможности и сошёлся в одной точке, и этой точкой был его старший брат. Распалённый, стонущий и открытый, такой родной и невыносимо желанный. От бывшей ярости давно уже не осталось и следа. Из головы разом вылетели все мысли, остались лишь чувства и ощущения. Как же это было хорошо… Как правильно… Вергилий, сцепив зубы, хрипло рычит, толкаясь в податливое тело близнеца. Мокрые от пота волосы прилипли ко лбу и вискам, мышцы натянулись от напряжения. Данте слегка приподнялся, прогибаясь, откликаясь стонами на каждый новый толчок, судорожно вздрагивая, пальцы старшего скользнули по его руке, потянули её ниже, и Данте толкнулся в его ладонь влажным, истекающим смазкой членом, утробно урча. Боже, боже!.. Вергилий хотелось закричать от восторга, от глубокого полного и многогранного экстаза, наконец, полного воссоединения, взаимной близости с братом. Он провёл дорожку влажных поцелуев по шее брата, неторопливо лаская пальцами влажный перевозбуждённый член, заставляя извиваться. Он хотел бы, чтобы их крики и стоны услышал весь земной шар. Чтобы все узнали, как хорошо им в этот момент. Как хорошо им Вместе… Данте сводил его с ума. Исходящий от него запах опьянял и лишал воли, податливое тело в объятиях гнулось, раскрываясь сильнее, стоны и звуки животной страсти разжигали ещё большее желание. Вергилий ритмичными толчками врывался в его тело, метко задевая простату, крепко сжимал его бёдра, наверняка оставляя синяки, и не нужно было просить о большем. Он знал, что Данте хотел его и не скрывал своего желания. И сам жаждал быть как можно ближе к нему, принадлежать ему, быть его частью. Голос уже давно до рыка охрип, щёки раскраснелись, пот градом стекал по коже. Вергилий склонился ниже, приникая к близнецу всем организмом, низко и вымученно застонал, потираясь о него. Он слишком давно об этом мечтал. Резкие рваные толчки сменились на плавные и глубокие, клыки укоротились, и только губы мягкими поцелуями покрывали покрытые ранками и укусами плечи и шею. Руки обвились вокруг пояса близнеца, и нефилим жадно выдохнул старшему на ухо. — Ты мой… Ты только мой, — горячий язык коснулся чувствительного места за ушком. — Только мой Данте… Близнец слегка повернул голову, и на Вергилия уставился кровавый глаз, искрящийся азартом. Язык пошло проскользнул по окровавленным губам, и Вергилий, заинтригованный, наклонился совсем низко. — Ну, что? Получил, что хотел? — протянул снизу близнец, рывком подаваясь к нему, и грубовато прикусил нижнюю губу брата. — Хочешь ещё, а? В его голосе звучали почти издевательские нотки с привкусом сарказма, свойственного привычному едкому характеру Данте. Острые клыки оцарапали губу Вергилия, и он быстро слизнул кровь. Он старался сыграть теперь ответную партию, колко бороздя эмоции Вергилия. Но в душе закрадывались подозрения, что всё это не пустые провокации. Только непонятно, в чьей именно. Тихое утробное урчание, зарождающееся в груди, прошло волной вибраций по всему телу, отзываясь электричеством в теле близнеца, и Вергилий, наклонившись, прихватил клыками холку близнеца, слегка пожевывая и облизывая кожу, скользнул мокрым языком по шее и оттянул мочку уха, обвел раковину языком, почти не двигаясь в ерзающем под ним теле. Вергилий тянул, наслаждаясь мгновениями безграничной власти над сходящим с ума от желания братом. Острые клыки, оцарапывая собственные губы, аккуратно вонзились в шею, язык скользнул по ранкам, собирая кровь, и Данте задрожал от неведомого ему ранее ощущения. Сливавшаяся в одно кровь тихонько шипела, испаряясь, смешиваясь и рождая на границе алого и синего новый цвет, дымкой окутывая разгоряченные тела. Вергилий с остервенением прокусил губу и снова укусил брата в шею, плечо, смешивая кровь сильнее, покрывая сильное тело под собой укусами и поцелуями. Лиловая дымка ползла по трущимся друг о друга горячим телам и тихо шипела, испаряя капли пота. Вергилий почти ласково запутался вновь ставшими человеческими пальцами в волосах брата, пальцы другой руки игриво скользили по лицу, обводя брови, виски, губы брата. Ощутимый укус заставил дернуться, вырывая из нирваны, и глухо зашипеть. — Прекрати играть со мной, — тело под ним изогнулось, и горячая рука, полутрансформировавшаяся в демоническую, проскребла пять кровавых полос по спине Вергилия. — Я хочу больше… Больше тебя… Демон похоти внутри снова брал вверх над ангельской романтикой, и Вергилий рывком вошел до основания в горячее тело, вырвав из брата судорожный стон, и сжал огрубевшими пальцами демонической горячей лапы член брата. — Я хочу выебать тебя как сучку, Данте… — слова обжигающим сладким ядом растекались под кожей, сводя с ума, а голову старшего властно вжала в кровать сильная когтистая лапа. — Хочу чтобы ты сошел с ума… Хочу заставить тебя просить не останавливаться… — Так сделай это, — простонал Данте, сгребая в ладонь простыни и раздирая ее в клочья. — Двигайся, или я, черт подери, сам тебя выебу! Вергилию сносило голову. Волны жара от горячего тела накрывали его с головой, гибкая загорелая спина так и просила вонзить в нее клыки, и он отдался этому безумному желанию. Темп то заходил за недопустимый предел, то вновь терзал плавностью и неторопливостью. Данте стонал в голос, подаваясь ближе к брату, вжимаясь в него всем телом, насаживаясь глубже, цеплялся за его руки, утробно урча, принимал, отдаваясь с удовольствием и огнем, сопровождая процесс стонами, всхлипами и хриплым «Больше». Вергилий впивается когтями в подрагивающие ягодицы, притягивая ближе, пригибается, рывками входя в узкое, горячее, трепещущее и хлюпающее тело, заполняя собой без остатка, насаживает брата на себя, берет его, грубо, властно, быстро, обхватив за бедра, вжимая в себя, рывком проводит языком по спине и снова вцепляется клыками в загривок. Здесь у брата эрогенная точка. Вергилий чувствовал, слышал стук чужого сердца, совпадавший с собственным, дыхание стало синхронным, тела гнулись, льнули друг к другу, не желая разлучаться, подстраиваясь, видоизменяясь. Синяя чешуя поползла по бокам и бедрам Вергилия, ознаменовывая начало трансформации, но теперь ее цвет был более глубокий, отливающий в бордово-фиолетовый. Тело брата откликнулось и тоже затянулось и обросло защитными пластинами, отливающими в синевато фиолетовый вместо чистого красного. Близницы стали еще более похожи… Нащупав на голове брата выросты, Вергилий даже не удивился. Лишь ухватился за проявляющиеся рога и требовательно поскреб их основания. Реакция превзошла все его ожидания. Брата резко выгнуло дугой, а вслед за ощутимым укусом в загривок, близнец судорожно простонал. — Сделай так… Укуси меня еще… Вергилий зарычал в голос, как голодный зверь, заламывая брату руки за спину, вжимая его в постель, грубо кусая в загривок, и резко сменил угол проникновения. Данте почти подбросило, когда головка твердого члена уперлась в простату. Вергилий торжествующе ухмыльнулся, грубо вдалбливаясь в простату, не отстраняясь ни на сантиметр, отпустил себя, беря брата властно и жёстко, заставляя стонать и вскрикивать, насаживая до основания все быстрее. Так как хотелось. Так как было правильно… Хотелось, чтоб это продолжалось вечность, но стоны брата становились все более судорожными и рваными, тело сжимало в себе Вергилия сильнее. Данте с остервенением подавался к брату, насаживаясь на него сильнее, втягивая в себя, подмахивал, стонал. Вергилий в порыве страсти впился когтями в окровавленную задницу, вынуждая заскулить от боли, мешающейся с удовольствием, и взвинтил темп до предела. Он брал брата властно, беспощадно, грубо, натянув на себя до основания, вдалбливался в истерзанную простату, заставляя выгибать спину до хруста, извиваться и сходить с ума. Они оба были близки… Вергилий чувствовал накатывающую волну экстаза, утягивающую с головой. Ему казалось, еще немного, его разорвет от рвущегося изнутри восторга. Внезапно, брат под ним резко дернулся, подбрасывая его на себе и с усилием переворачиваясь, и обвил ногам за пояс, а руками за спину и шею, вжимаясь всем телом. — Не останавливайся, — глухо выдохнул он, оставляя короткие рваные поцелуи на шее и плечах Вергилия. — Я почти… Вергилий обхватил податливое тело под собой, возобновляя было утраченный темп, пальцы огладили бедро, скользнули по истекающему смазкой перенапряженному члену близнеца. — Ты течешь, Ди, — интимно шепнул он на ухо и поймал губы брата быстрым поцелуем, изо всех сил оттягивая финал, продлевая наслаждение обоим. Данте впился когтями в его спину, подмахивая, и охотно скользнул языком в его рот, яростно отвечая. Ответ Вергилий скорее почувствовал, чем услышал. — Да, Вердж… Сильнее… Я хочу с тобой… Все старые обиды и непонимания в мгновение ока рассеялись в пространстве. Вергилий заглянул в покрытые поволокой желания глаза и позволил страсти унести их на вершину блаженства. Крепко вцепившись в близнеца, он вбивался в родное и любимое податливое тело, ощущая отклик, чувствуя ту самую последнюю ступень единения, пробуя весь спектр эмоций и наслаждения брата. Еще несколько грубых быстрых рывков, и Данте с глухим воем выгнулся в его объятиях, до предела стискивая его в себе, еще движение, и Вергилий тоже кончает, обнимая брата до хруста костей, впечатываясь поцелуем в его шею, всем телом содрогаясь в оргазме. Казалось, весь мир разноцветными брызгами взорвался перед глазами, накатывая последнюю ослепительную волну удовольствия. А потом была блаженная звенящая тишиной пустота. И мягкое родное тепло неодиночества… Когда Вергилий вновь смог открыть глаза, первое, что он увидел, был теплый мягкий взгляд, искрящийся золотыми огоньками. Данте лежал рядом, все так же обнимая его, и ласково, невыносимо тепло смотрел. Просто смотрел. Без обиды, обвинения, претензии или приказа… — Как… ты? — неуверенно спросил Вергилий, ожидая услышать в свой адрес что угодно. Данте еще с минуту смотрел на него молча, а потом наклонил голову и мягко потерся исчезающими рожками о руку брата, утробно заурчав. — Приятно… — он уложил голову на плечо брату и уткнулся носом в шею. — мне спокойно и хорошо… Как никогда раньше. Я люблю тебя в себе. Люблю ощущать эти сильные толчки и твое тепло. Люблю, когда ты берешь меня так сильно и дико, — по губам близнеца зазмеилась давно знакомая шальная ухмылка. — И твои клыки на загривке…