Спокойствие

Гоголь всегда был сумасброден, эксцентричен и немного безумен. Он никогда не мог прожить и дня без какого-нибудь странного поступка. Но, находясь в одном помещении с Федором лишь несколько часов, он ощутил какое-то новое неуловимое чувство. Гоголь никак не мог объяснить, что это. Как только понимание подкрадывалось, показывая свою спину, кто-то пугал его, и оно ускользало. Они с Федором остановились в небольшой однокомнатной квартирке на окраине Йокогамы. Николай предпочел бы центр города с оживленными улочками, где можно устроить полный беспредел, но Достоевский грустно-умоляюще посмотрел на Гоголя и… вот они в облезлой пятиэтажке в самой жопе мира! Покосившийся стол, коричневая от грязи плита, незакрывающийся шкаф, односпальная кровать и… это непонятное чувство. Но все же в этот момент (почти полночь) пугала больше всего односпальная кровать. Федор лег справа, повернувшись лицом к кухне, закутавшись в свою половину одеяла, которое тоже было только в одном экземпляре. Гоголь аккуратно перебрался через Достоевского и лег к нему спиной в предвкушении сна. Но, как только мужчина закрыл глаза, сзади послышался шорох, потом скрип матраса, и Николай ощутил на себе тяжесть чужого тела и холодную руку, нечаянно коснувшуюся плеча. Ненадолго, потому что Федор перевалился через эспера и лег лицом к лицу, забравшись под одеяло и прижавшись к чужой, невероятно теплой груди. В подбородок Гоголя упиралась черная макушка, а дыхание Достоевского опаляло кожу у ключицы. Руки, которыми мужчина попытался обхватить Николая, слегка дрожали. Достоевский казался хрупким, словно стекло. — Холодно? — спросил Николай, почему-то слегка улыбаясь, на что получил утвердительный кивок из-под одеяла. — Я перевернусь, чтобы было удобнее, — предупредил он, медленно ложась на спину. Федор тут же положил голову на левое надплечье, но съехал меньше чем через минуту, и недовольно засопел. Единственным решением проблемы он увидел вариант прижаться еще плотнее, положив свою ледяную ладонь на Живот Гоголя. Предчувствуя, что и это не особо поможет и что Достоевский съедет, как только уснет, Николай положил свою руку на талию мужчины, прижимая крепче, чуть ли не укладывая на себя сверху. Федор что-то довольно пробурчал в полудреме. А Гоголь вдруг осознал, что очень хочет спать. Уже на грани сознания он вдруг понял, что чувствовал в этой старой квартирке, когда они только въехали, когда Федор сметал пыль и ставил чайник. И это чувство — спокойствие.