Часть 1
12 мая 2019 г., 10:00
Примечания:
ПБ, как и всегда, открыта.
Может, мы встретимся в другой жизни, Как незнакомцы, проходящие мимо? 10 Years — So Long, Goodbay
Сакура только-только расцветает. Чуя, потирая глаза, чтобы проснуться, шлёпает к окну, раскрывает его и высовывается наружу, чувствуя на волосах лёгкие дуновения ветра. Просыпаться и идти куда-либо не хочется, встряхивать с себя остатки ночных видений — тем более, потому что в кой-то веки они спокойные. Но Коё точно не одобрит, если он вдруг задержится и сорвёт им сделку с важным клиентом. А расстроенная начальница — это целая катастрофа. Поэтому Чуя, оставив окно открытым, быстро юркает в ванную, откуда выходит спустя минут пять, уже умытый и с более-менее осознанным взглядом. Заваривает себе кофе, залпом его проглотив, натягивает первый попавшийся под руку костюм, снимает с вешалки любимую шляпу. Останавливается лишь на пороге, оглянувшись — чувство, что он постоянно что-то забывает, не отпускает. Но вроде нет, всё на месте, всё при нём: ключи от машины, шляпа, пачка сигарет, даже нелюбимый пиджак. Всё при нём. Но чего-то всё-таки нет. Накахара хмурится, тряхнув головой и запирая за собой дверь. Глупости какие в голову лезут. Всё, как и всегда. Но чувство настойчивое, оно не отпускает, закапываясь куда-то на задворки сознания. Чуя садится в машину и почему-то бросает взгляд на соседнее сиденье, словно там кто-то когда-либо сидел. Он останавливается взять себе несколько бургеров, потому что кофе от голода не спас, и рука чуть не дёргается заказать вторую порцию. Его тут же передёргивает от странности всего происходящего, потому что среди знакомых только Чуя может спокойно травиться этим фаст-фудом. А на улице цветёт сакура. Лепестки мягко ложатся на асфальт, путаются в отросшем хвосте, заставляя Накахару с негромкими ругательствами выпутывать нежные лепестки из волос. Он останавливается на полпути между парковкой и входом в здание, не зная, можно ли выбрасывать такие вещи в урну — красота, все дела. Поднимает глаза, выискивая что-то похожее, моргает, когда неожиданно замечает какую-то листовку, прикреплённую к столбу. Объявление? Здесь? Коё достаточно щепетильна в вопросах организации рабочего места — именно поэтому у их компании собственная парковка прямо напротив главного здания, несколько зданий с нужными отделами по улице и ни единого намёка на лишний мусор возле. Ане-сан выложила кругленькую сумму только за то, чтобы под окнами обустроили небольшой сквер с сакурами и садом камней. Листовок тут не водится — гонят либо взашей, либо предъявляют штраф. Чуе не то, чтобы интересно. Он и сам не знает, почему не проходит мимо. Всего-то надо сделать ещё несколько шагов, чтобы дойти до нужных стеклянных дверей, а там уже и работа, и клиенты, и Ане-сан с поручениями. Чего стоит одна-единственная листовка? Чем она примечательна, если так уж подумать? Ничего, отвечает он сам себе, когда руки срывают бумажку, а глаза бегают по строчкам. Это просто объявление о розыске человека по имени Дазая Осаму, который пропал несколько дней назад. Какого-то Дазая Осаму. Накахара моргает, когда натыкается на распечатанный портрет. Моргает раз. Два. Чувство, что чего-то не хватает, тянет в груди так сильно, что неожиданно хочется взвыть. Карие глаза кажутся слишком холодными и пустыми. Не такими они должны быть. Не такими. Слишком много безразличия, и от этого бросает в дрожь. Лепесток касается кончика носа, и Чуя внезапно отходит от наваждения и начинает злиться. Откуда он, блять, вообще знает, к а к должен выглядеть этот вот Дазай Осаму с картинки? Вздыхает. Весеннее у него, что ли, обострение «системы-найди-себе-проблемы» проснулось? Вздыхает и вспоминает, что торопился на встречу с Коё, которая специально попросила приехать пораньше. Чуя вновь ругается себе под нос, разжимая ладонь с лепестками, позволяя им упасть на землю, и спешит, придерживая шляпу от налетевшего ветра, к зданию. Листовка прячется между важными документами и какой-то распечатанной ерундой для Элис. Чуя возвращается домой жутко уставший. Не глядя, бросает сумку с документами на диван, стягивает с волос головной убор, позволяя, наконец, себе выдохнуть и быть самим собой. Ане-сан, несомненно, умеет выбирать не только места для их обширной сети компаний, но и кадры к этим местам. А ещё она умеет тренировать и пугать своими улыбками, от которых хочется порой провалиться сквозь землю. У них договоры со множеством разнообразных организаций, и каждый директор и его секретарь требует своего подхода, своей дежурной улыбки и своих условий. Задача мужчины состоит как раз в том, чтобы с лёгкой полуулыбкой проглядывать все документы и говорить Коё о том, что приведёт к убытку — интуиция, проверенная годами, и юридическое образование играют на руку. А уже сестра разбирается: играюче, завуалированными фразами подводит будущих партнёров к нужным решениям и выводам. Чуе правда нравится работать так, используя свои способности по назначению. Ему приятно в коллективе, где ты можешь спокойно откинуться на спинку дивана прямо в коридоре, пока все делают вид, что один из руководителей вообще не здесь и нет здесь никого, вам показалось, мсье. Ему до дрожи в пальцах нравится собственное кожаное кресло, такое удобное и высокое. Стол обставлен по его вкусу: вот здесь стоит забавная статуэтка собаки-карандашницы, подаренная Коё на первый рабочий день, тут — кошка-Бастет из Египта, защитница от хаоса и тьмы, а вон та вот неприметная подставка с изображением какого-то непонятного половинчатого рисунка — для зажигалки и сигарет, личный подарок Мори-сана прямо из Перу. Чую правда всё устраивает. Но как же он, всё-таки, устаёт натягивать на лицо маску дурачка-юриста, который только и знает, как копаться в документах и хвалиться «купленным» дипломом. Хуже может быть лишь… да ничего. Чуя ненавидит притворства. И это настолько застоявшееся в нём чувство, что трудно даже сказать, откуда оно пошло. Просто так есть. Так было. Он наскоро перекусывает остатками вчерашнего ужина, отчаянно зевая, хватает со спинки дивана оставленную там кофту, — неожиданно в квартире становится ощутимо прохладнее, — но так и замирает. Листовка, о которой он уже напрочь забыл, спокойно лежит на столе, край её подрагивает от лёгкого сквозняка. — Ну и какого хрена, Чуя, ты притащил к себе этот мусор? Вопрос остаётся без ответа. Он вздыхает, огибает предмет мебели и плюхается прямо на пол, поджимая под себя ноги. Натягивает кое-как кофту и поднимает объявление, снова пробегая по нему глазами. Ну и чего к нему прицепилась эта вещица? Чего его потянуло с собой утащить-то её? Чего в ней такого? Перечитывает ещё раз, но уже задумывается. Чисто из любопытства, правда. Информации практически нет: лишь место, где последний раз, предположительно, видели. И всё. Ни возраста, ни каких-либо примечательных черт. Как, блять, кто-то собирается искать человека по этому? Фотография есть, окей, и вполне чёткая, и даже цветная. Окей. Но можно было ведь и указать что-то ещё. Рост, например. Телосложение. Одежду, которую надевал последний раз. А не лепить вот этот профиль с пустыми глазами. Что-то не так. Что-то в этой фотографии Чуе упорно не нравится, и он даже понимает, что именно. Интуиция не даёт ошибиться, только вот и что с того, что ему что-то там кажется? Ну, смотрит человек таким убитым взглядом, ну и что? Может, вообще сам сбежал? С таким-то видом — вполне. Накахара откидывается головой на диван и выдыхает ёмкое «блять». А какое ему, собственно, дело? Ну да, чувства вопят, ну и что с того? Не переживать же по этой причине из-за незнакомого человека. Ноги всё равно замерзают, кончики пальцев — тоже. Чуя вновь встречается взглядом с Дазаем Осаму на объявлении и бросает бумажку себе за спину, поднимаясь. Завтра он её точно выкинет, потому что нахер ему всё это не сдалось, а сейчас в тёплую постель, отдыхать. На пороге в спальню он снова останавливается, морщась от чувства острой нехватки чего-то. Усилием воли прогоняет его, шепча какие-то успокоения, заваливается на кровать, кутается в большое одеяло и старается не обращать внимание на тянущее за сердце одиночество. И так и не вспоминает, что снотворное благополучно забыл выпить. Чужие волосы в крови — кажется, слишком сильно приложился затылком об асфальт. Чуя рвано дышит, хватая ещё тёплые плечи, заглядывает в грустные карие глаза и старается не смотреть на грудь напарника. — До двойного суицида не дожил, жалость-то. Чуя шипит и глотает горькие слёзы, что давят на горло. Кровь на чужих волосах, на его руках, на светлой одежде, везде. Её так много, что хочется взвыть, попробовать использовать способность, чтобы вернуть обратно, да только бесполезно, глупая затея. Этот бинтованный мудак бы посмеялся, расскажи Накахара ему об этом сейчас. Но он не рассказывает, лишь кусает губы и тянется к чужой груди, чтобы найти ранение. Тёплые пальцы слабо стискивают запястья, не позволяя этого сделать. — Брось, Чу. Я уже не жилец. И ты тоже. — Да плевать я хотел! — рычит он и кашляет. На ладони, прижатой ко рту, — тоже кровь. Блять. Человек в его руках с трудом хмурит брови, в глазах его мелькает что-то похожее на беспокойство. А потом на губах селится вымученная усмешка. — Но мы ведь умираем вдвоём. Разве это не прекрасно? Пахнет кровью так сильно, что, кажется, забит ею нос. Из поверхностного сна с привкусом металла на языке его вырывает глухой стук в окно. Чуя тянется рукой к стакану воды, что всегда оставляет на тумбочке, но не находит его и чертыхается сквозь сжатые зубы. После кошмара со слишком яркими ощущениями мутит, в горле стоит ком, а сердце не может успокоиться. Мужчина, не глядя, нащупывает телефон и, щурясь, разглядывает на экране время. Три часа. Блять. Встать получается не сразу из-за кружащейся головы. Он бросает беглый взгляд под включенный ночник и не видит там привычных таблеток. Вот ведь идиот, дырявая голова. Знает ведь, что нельзя приём пропускать, иначе опять всё вот это придёт. Они проходили через это. Чуя слишком хорошо знает свои кошмары, поэтому и принимает таблетки столько, сколько хватает на них средств — раньше же приходилось просыпаться в середине ночи, как сейчас, и пребывать на вязкой грани между сном и реальностью, дожидаясь будильника. Потом заливать в себя парочку кружек кофе, — чтобы наверняка, — пить что-нибудь от головы. Чуя готов к чертям послать все свои сны и ощущения после них. Готов разломать тумбочку, потому что вроде и знает, что очередная муть приснилась, слишком жуткая и болезненная, но не может толком вспомнить. Лишь какие-то отрывки, чей-то мягкий, насмешливый голос, чьи-то тёплые пальцы. А ещё запах и привкус крови. Чёртовой, блять, крови. Что за херня ему там видится? А, впрочем, неважно. Ноги дрожат, Чуя сжимает зубы, чтобы не оставить ужин прямо здесь, и плетётся на кухню, глотает таблетки, какие только под руку попадаются, а потом медленно съезжает на пол, чувствуя, как неприятно впивается ручка шкафчика в спину. Хочется набрать чей-нибудь номер, чтобы просто слушать чужой голос, а не тишину ставшей вдруг такой ледяной квартиры. Накахаре холодно, он шипит сквозь зубы, потому что даже одеяла с собой не захватил, а окно-то так и оставил с вечера открытым. Приходится нехотя подняться, цепляясь пальцами за столешницу, и вернуться обратно в спальню. Чуя вновь заворачивается в одеяло и крепко жмурится до белых пятен перед глазами. До самого будильника он так больше и не может уснуть. Интуиция никогда не подводит его, зато могут подводить собственные силы — Чуя постоянно клюёт носом, какой бы важности документ ему под нос не сунули. Буквы расплываются, цифры не складываются и теряются, мужчина зевает, отчаянно потирая уставшие и покрасневшие глаза. — Ты опять забыл принять таблетки? Он поднимает голову от вороха бумаг — Коё стоит, спрятав кисти по самые запястья в рукава своего кимоно. Взгляд её хмур. Всё-то ведь видит, эх!.. — Так получилось, — бурчит Накахара и чувствует себя нашкодившим ребёнком, которого отчитывают. Ане-сан, правда, не станет этого делать — ей привычнее дать по голове тяжёлым веером, который в умелых руках становится оружием. Ей привычнее пронзить взглядом, вывернуть душу завуалированными фразами и заставить признаться, даже если сам ты этого не хочешь. Ей удобнее улыбнуться — да так, что клиенты начинают сомневаться в законности их дел. Чуя вздыхает. Лишь бы боссу не сказала — а остальное не важно. Тот ведь вообще не умеет церемониться и силком заставит принимать нужные препараты, чтобы работа не стопорилась. — Всё хорошо, я сегодня пораньше лягу и отосплюсь. — Ты ничего не чувствуешь? Кажется, всю сонливость как рукой снимает. Потому что Чуя чувствует. Только это никак не связано с работой, — вроде бы, нет, — и уж тем более никак не связано с Озаки. Все ощущения сводятся к противному одиночеству, к поиску чего-то своего, но пока до такого далёкого. Всё его чёртовы ощущения сводят к проклятой бумажке с объявлением, которая так и осталась на диване. Но Коё ведь, должно быть, спрашивает не обо всем. Из рукавов виднеются новые договоры. Он вздыхает. Не за чем. Хрень всё это. Пройдёт. — В бумагах нет подвоха. Можешь назначать встречу. У Ане-сан взгляд — хуже тысячи лезвий. Чуя утыкается носом в отчёты и старается игнорировать его, потому что не по себе — не те слова. Но ему правда больше нечего добавить. Или же он просто настолько устал и не может сосредоточиться, что случайно подкидывает компании ложный путь, но с этим, если что, они разберутся потом. А сейчас очень хочется выпить. Кофе. А лучше — вина из личных запасов. — Придурок, блять, — сплёвывая, хрипит Чуя. Снова запах крови в голове, в носу, везде. И сама она тоже — везде, на руках, перед глазами, на лице этого умирающего человека, чьи пальцы осторожно касаются его волос и слегка их ерошат. — Всё будет хорошо, Чу. Он улыбается — устало, но мягко. У Накахары предательски слетает с катушек сердце, ко вкусу крови на губах добавляется что-то ещё — тоже солёное, влажное, неприятное и горьковатое. Не такого он, блять, конца хотел. Не такого. — У вас там доктор… есть, — мужчина жмурится, потому что дышать больно. Словно выжгли клеймо внутри рёбер. — Ты только… дождись. Кашляя, смеётся человек в его руках, перед глазами всё рябит, и Чуя позволяет себе наклониться и уткнуться в чужое плечо носом. Так гораздо легче хотя бы рассудок сохранять, а не тонуть в вязкой темноте. — Конечно, Чу. Конечно. Оба знают, что никто и никого не дождётся. Чуя хмуро помешивает сгоревший кофе. Из распахнутого окна на кухню залетает стайка нежных лепестков, вальяжно приземляются возле его ног. На улице снова тепло, в офисе включат кондиционеры, чтобы было комфортно, в машине стоит открыть окна, пока он будет ехать. Напиток горчит на языке, мужчина морщится, но продолжает пить, потому что сонливость не хочет покидать его. Обещание он сдержал: таблетку перед сном принял, лёг пораньше, предварительно расслабившись в большой ванне и хорошенько поужинав. Да только от кошмаров это не спасло, от привкуса крови на языке и запаха железа — тоже. Не было только слетевшего нахрен состояния и обезумевшей из-за боли головы, но ощущения всё равно оставляли желать лучшего. Чуя и кофе-то, можно сказать, сжёг специально, чтобы перебить остатки снов. Твою. Блять. Мать. Какого хрена ему перестали помогать эти лекарства? И стоит ли просить у босса новые, более сильные препараты? Вряд ли. Они могут слишком сильно повлиять на его психическое состояние, подавить интуицию, а этого не нужно было никому. Хорошо, окей, потерпит. Не маленький мальчик, уж какие-то сны он сможет перебороть и без посторонней помощи. Вспомнить бы из них хоть что-то дельное, чтобы знать, за что цепляться, а потом уже можно и откопать источник всех бед в головушке. Кружку мыть лень, Чуя машет на неё рукой и грузно шлёпает обратно в спальню, но вдруг останавливается на середине пути и медленно поворачивается к дивану. На нём сиротливо лежит всё та же бумажка с объявлением, на нём всё так же изображены пустые глаза, которые должны улыбаться или смотреть с хитринкой, но не так. Дазай Осаму. Пропал без вести несколько дней назад. Последний раз видели возле парковки в каком-то из южных кварталов. Брюнет с карими глазами. Чуя раздражённо проводит по лицу рукой, рычит сквозь сжатые зубы, но подходит ближе, хватает листовку. Глаза против воли опять находят портрет и смотрят. Что он пытается там увидеть, на этом безобразном изображении? В лице этого совершенно чужого, постороннего человека? Чего от него ждёт интуиция? Чего она хочет? В голове мгновенно щёлкает. Накахара удивлённо моргает, поражаясь простоте разгадки. С громким рыком опрокидывается на диван. Протяжно вздыхает, понимая, что не отвертится. Да вы, блять, издеваетесь. — Всё будет хорошо, Чу. В этих кварталах ему… неуютно. Чуя привык бывать совершенно в других местах, хотя иногда работка и подкидывала весьма неоднозначные районы и заведения, в которых заказчики хотели встретиться. Здесь же грязно, душно, воздух слишком пропитан людскими пороками. А ещё чувствуется что-то, отдалённо напоминающее кровь. Он морщится и припарковывает машину возле одного из зданий. Потом достаёт из сумки распечатанные Тачихарой — их компьютерным гением — фотографии. Хмурится, осматривая их. Так, окей. Вот парковка. Вот макушка этого парня. Идёт куда-то совершенно спокойно в светлом плаще, потом садится в одну из машин и уезжает. Всё. Ни похищения, ни встречи с подозрительными лицами. Ни-че-го. Совершенно. Тачихара на просьбу вышестоящего лица удивлённо моргнул, но ослушаться и не подумал, и на том спасибо. Проследить маршрут этой машины Накахара, конечно, тоже мог бы попросить, но это уже выглядело бы весьма подозрительно, а привлекать внимание не хотелось. Поэтому и пришлось приехать самому, осмотреть «место преступления» хотя бы издалека, чтобы прощупать почву. Что же с тобой приключилось, проклятый ты Дазай Осаму? И почему именно он, Чуя, должен искать тебя? Интуиция — вещь очень тонкая и отлично помогающая во многих сложных моментах. Но Чуя несказанно обрадовался бы, если она ещё и ответы давала на вопросы. Не ощущениями, не чем-то смутно знакомым в груди, а словами. Хотя бы заставляла бы голову поднимать в нужный момент, чтобы наткнуться на какие-то важные слова. А, стоп. Он же так уже наткнулся на листовку с розыском. Окей. Но это всё равно ничего пока не даёт, кроме головной боли. Накахара досадливо выдыхает и лезет в карман за сигаретами. От непонятной ситуации хочется курить и колесить по городу и за его пределами в поисках. Только у него за плечами всё ещё есть работа, а неделя всего лишь на своей середине. На завтра уже назначено несколько встреч, на столе, наверняка, куча бумажек, которые надо просмотреть, а почта завалена очередными «важными» сообщениями. Чуя медленно затягивается, позволяя горьковатому дыму окутывать лёгкие. В голове проясняется, натянутые нервы начинают успокаиваться, и он прикрывает глаза, откидываясь на сидение. А впрочем, если уж хорошенько подумать, то есть у него одна идейка насчёт работы. И, кажется, он начинает мириться с тем, что тянет его хрен знает куда за каким-то незнакомым парнем. Если с таким вообще можно смириться. Он стучит ровно три раза, прежде чем войти. Коё встречает его поднятой от бумаг головой и кивком. Её волосы непривычно убраны в высокий пучок вместо сложной причёски. — Могу я тебя кое о чём попросить? Начинать разговор жутко неудобно. Чуя чувствует себя неуютно в знакомом до мелочей кабинете, потому что внутренние установки твердят о глупости затеи. На носу начало цветения, и на этот период приходится огромная куча работы. И со всем надо помочь, чтобы разгрузить остальных работников, а он тут со своими личными проблемами и воющей интуицией, которая не даёт покоя. Он тут со своими снами, ощущением тёплых пальцев на щеке и в волосах и отзвуком чужого смеха в ушах. Он здесь со всем этим, скрытым далеко под привычное «надо». Впрочем, придумать уважительную причину тоже не получилось. Ане-сан откладывает в сторону бумаги и мягко улыбается, почти по-матерински. Накахара внутренне сжимается — сейчас будет сказано то, что он не хочет озвучивать. — Что, не даёт покоя твоя «особенность»? — Всё-то ты видишь, — Чуя досадливо цокает, ерошит волосы и откидывается на кресло. Добавляет уже спокойнее, почти неуверенно: — Я бы не попросил об этом, знаешь же. Она просто сводит меня с ума своим зовом. Коё понимающе кивает. Всё-то она видит и понимает. Читает людей, как открытую книгу, и умело пользуется своими знаниями, выискивая на переговорах точки давления. Хитрая, умная, расчётливая женщина со своеобразной заботой и пронзительными глазами. Спокойно принимает во внимание все его странности, прикрывает на работе, когда вдруг накатывают болезни, но потом заставляет отрабатывать. Выслушивает, если что-то накопилось на душе и хочется поделиться. Чуя до сих пор не знает, что бы вообще делал в жизни, если бы не спас тогда эту женщину от машины. — Я просто видела, что ты сам не свой. Ну да. Сам не свой. Когда ночью тебя преследуют кошмары, не подавляемые даже привычными таблетками, а днём не даёт покоя чутьё — сложно быть в порядке. — Даю тебе отгул до понедельника, а там посмотрим. Надеюсь, к этому сроку ты разберёшься. Мужчина давится воздухом и резко подскакивает на кресле. — Как до понедельника? Ане-сан, мне хватит и дня, куда столь… — До понедельника, Чуя, — спокойно повторяет она и снова берёт в руки какой-то листок. — Считай, это тебе за переработку. Он не знает, что на это ответить, потому что от среды до понедельника — целых четыре дня, и Чуя, если честно, не представляет, куда денет столько свободного времени, если управиться быстро. Но Коё не переубедишь, если она что-то решила. Поэтому остаётся только смириться. Вздохнуть и смириться. — Спасибо. Она вновь поднимает на него глаза, провожая до двери. Накахара до последнего чувствует её мягкую улыбку и тёплый взгляд. Привкус крови удаётся перебить дешёвыми бутербродами в баре и крепким чаем. Чуя отчаянно зевает и трёт глаза, но к кофе уже не тянется — голова и без того гудит, ещё проблем с давлением ему не хватает. Ему плевать, что после беспокойного сна волосы взъерошены, а расчесаться он так и не удосужился; плевать, что на нём мятая одежда, а из кошелька торчат неприлично крупные в этом месте купюры. Придорожный гостевой дом совсем дешёвый и крошечный, едва удалось найти для себя комнату посреди ночи, когда сил на поездку не осталось совсем. На календаре четверг, и, оказывается, целый день можно не только занимать себя работой. Но и наслаждаться ездой, пока глаза не заболят. Чуя жалеет, что так резко сорвался вчера из дома, не подумав ни о сменной одежде, ни о чём-либо ещё. Он просто сел за руль и поехал туда, куда тянуло. Это сейчас он понимает, что надо было заехать по пути на ту самую заправку и расспросить поподробнее об исчезнувшем человеке, а тогда медлить не хотелось, потому что сердце гналось вслед за интуицией. Сейчас же Накахара смотрит на собственные пальцы в перчатках, что сжимают руль, и сомневается во всём абсолютно. Стоило ли ехать? Стоило ли вот так вот срываться ради чего-то призрачного? Что вообще ему будет от того, что он найдёт совершенно незнакомого человека? Моральное удовлетворение? Да слать нахер его уже можно, после такого выноса мозга. Он же теперь чёрти знает где, не знает, далеко ли уехал от Йокогамы и надолго ли. Цель, судя по ощущениям, становится ближе, но что с того? Привезёт он его, найдёт. А если этот человек в опасности? И его похитили не просто так? Что тогда Чуя может сделать? Он косится на приборную панель, в которой лежит охотничий нож. Окей, сделать-то он что-нибудь сможет с этими ребятами, если они там будут. Но это не отменяет всего остального. Чуе не по себе. У него ощущение, что кошмары и вся эта ситуация — взаимосвязаны. Он не знает, что наталкивает на эту мысль, а в такие совпадения не верит. Легче просто покончить со всей этой канителью и освободить самого себя. Кто знает, может, у этого странного парня есть ответы на его вопросы? Кто знает. Чуя точно очень хочет это знать, но вынужден лишь мягко нажимать на газ и выруливать на дорогу. Путь продолжается. Глаза закрываются. Чуя вздыхает чужой запах, смешанный с кровью, и чувствует, как слабеет тело. Боль постепенно отступает. Теперь есть лишь тяжёлое дыхание, биение сердца где-то рядом и пальцы, неторопливо перебирающие его волосы. — Эй-эй, ты только меня подожди, хорошо? Не хочу потом один остаться. Напарник явно хочет сказать это бодро, с улыбкой, но что-то идёт не так, и Чуя слышит дрожь голоса и его тишину. Слова доходят немного позднее, на очередном вдохе. Сил совсем нет. Зря он, наверное, расслабился. — Да иди… ты. Чужой смех кажется слишком неестественным, он постепенно глохнет, утопая в наступающей тишине. В голове не становится яснее, мысли теряются. Не получается уже сосредоточиться ни на чём. Темно. Становится холоднее. Последнее, что он слышит перед тем, как всё исчезает, это… В горле вновь застревает отвратительный привкус крови, мужчина резко распахивает глаза, чувствуя, как болят рёбра от ударов сердца. Этот сон намного реалистичнее, чем все остальные, и запоминается он тоже ярче: Чуя всё ещё слышит смех, чувствует чужое дыхание рядом с собой. — Блять, нет, это просто сон, Чуя, — шепчет он сам себе, старательно пытаясь выровнять дыхание и успокоиться. — Просто очередной ёбаный кошмар. Настолько яркий, что Накахара словно всё ещё там, среди этих непонятных обломков, с этим близко-далёким человеком, который пытается шутить о смерти. Но нет же. Он не там. Он здесь, живой. Может дышать, может слышать, может жить. Всё это — просто иллюзия. Он здесь, а не в тех темноте и холоде. И никто не будет трогать его волосы просто потому, что некому. — Чёрт. Чуя залпом выпивает половины бутылки, чувствуя, как капли воды скатываются с уголка губ. Сейчас бы чего-нибудь покрепче, но нельзя, поэтому он достаёт сигареты, открывает окно в машине и затягивается. Становится понемногу легче. Но сердце всё ещё не желает сидеть тихо. — Да найдём мы этого придурка, угомонись уже. Он сам не понимает, что имеет в виду, просто слова срываются с губ. Ночью тихо, звёзды маленькими огоньками освещают небосвод. Накахара выдыхает облако дыма, чувствуя на лице успокаивающую свежесть, и прикрывает глаза. Наконец-то все чувства складываются в единую картину. И «особенность» — всего лишь посредник, проводник. Чуя должен найти этого человека потому, что это правильно. В первую очередь, для него самого. Плевать ему, на самом деле, на остальных. У Дазая Осаму, как оказывается, волосы совсем немного вьются, а глаза всё же не такие пустые, как на фото. Он умеет мягко улыбаться, и это отдаётся чем-то безумно знакомым и тёплым на сердце. Чуя находит его случайно — просто вылавливает взглядом из толпы, хватает за руку в надежде, что не кажется, что не просто иллюзия. Незнакомец оборачивается с изумлением в глазах, и они останавливаются посреди улицы, глядя друг на друга и часто моргая. — Дазай Осаму, да?.. — едва дыша, спрашивает Накахара и не знает даже, что чувствует от такой встречи. Он знал, что найдёт. Правда знал. Чувствовал. Но это знание всё равно не может унять всего того калейдоскопа, что распускается в его груди. Это не может унять сердцебиения, какой-то неправильной радости, всего этого. Унимается только интуиция. Наконец-то. Человек напротив высок так, что приходится задрать голову, чтобы смотреть в глаза. А ещё у него приятный голос. — Нашли, значит? Нашёл, хочется ответить Чуе, но он лишь кивает. Оба понимают, о чём речь. Накахара уже знает, что никто никого не похищал — просто этот человек устал от одного места и перебрался в другое, забыв об оставленных людях. А тот, в свою очередь, видимо предполагал, что искать будут. Искать стали. Они выбираются из толпы и устраиваются в каком-то неприглядном, но уютном кафе. Чуя медленно пьёт латте, стараясь перебить внезапно появившийся привкус крови на языке, Дазай оглаживает пальцами кружку с чаем и смотрит в окно. У него задумчивое, почти потерянное лицо, но глаза так лихорадочно блестят, словно что-то очень важное было найдено. Они долго молчат, думая каждый о своём. Чуя вновь задаётся вопросом, к чему же всё это было и что он должен был найти возле этого человека. Хорошую компанию в кафе? Долго молчание? Все эти бешеные чувства в груди? Что же? Он не понимает. — Значит, ты тоже с этой «особенностью»? Накахара удивлённо вскидывает голову. — А? Откуда ты?.. Осаму качает головой с горькой усмешкой. — Сам такой же. Становится сразу как-то спокойнее. Поверить ему — отчего-то слишком легко. Чутьё молчит, даже не пытаясь оспорить правдивость сказанных слов, и Чуя делает новый глоток, чтобы скрыть своё удивление. Горечь, смешанная с молоком, расползается по языку. — В любом случае, это не так важно, правда ведь? — Дазай вдруг улыбается ему открыто и лучисто, словно не было той старой боли несколько минут назад. Меняются даже коньячные глаза. А Чуя чуть не давится кофе, потому что вот сейчас всё это — ложь. Притворство. Но ведь не скажешь же незнакомому человеку, что видишь его насквозь, правда? Какая ему, Чуе, разница, что пытается из себя строить этот человек и каким пытается казаться? Никакая. Они же абсолютно чужие люди. Просто так сложились обстоятельства. Плевать, что он на дух не переносит это лицемерие. Не его это сейчас дело. По крайней мере, Чуя старается себя в этом убедить. — А теперь, пожалуй, — Осаму складывает руки перед собой, предварительно отставив кружку, и ставит на них подбородок. — Можешь забирать меня в свою крутую машинку, везти домой и заслуженно получать свою награду. Мужчина бездумно кивает, смотря в стол. Взять и везти. Так просто, да? Так просто. Всё вот это было ради того, что найти и привез... Погодите. Ч т о. — ...Какая награда? Какая, блять, награда? — О, — Дазай удивлённо моргает, продолжая улыбаться. — Там же на листке всё написано. Или ты не дочитал? Награда, блять. Оказывается, за поиски этого человека ещё и награда полагается. Чуя очень жалеет, что оставил листок дома, иначе бы сразу полез за ним, чтобы удостовериться. Ну что, детектив-самоучка, спрашивал, что получишь? Ответы остались не выданными, зато будет награда. Н е о ж и д а н н о. Вот ведь надо же было проморгать. Вроде, хорошо же читал. — А-а-а, — раздражённо тянет Накахара и пальцами взъерошивает голову, когда та становится похожа на муравейник из мыслей, — плевать. Проглядел, да. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на реакцию Дазая, но застывает. Взгляд карих глаз тёмный, нечитаемый, уголки губ больше не лезут показательно вверх. — Так ты ехал не за наградой? Предательски краснеют щёки, Чуя опускает голову, злясь на себя за то, что оставил в машине шляпу, и на Дазая за его попадание в правду. Всё это в собственной голове звучало так просто, хоть и полубезумно. Его просто тянуло так, что нельзя было не откликнуться. Но не говорить же об этом, правда? Не говорить же, что нахрен ему не сдалась эта награда, если так уж подумать. И что это, блять, за реакция на чужие слова! Агрх! Вот ведь! Стараясь скрыть собственные разбушевавшиеся эмоции, он встаёт из-за стола, хмуро осматривая скупой перекус. Вообще ведь ничего не поели перед дорогой, чёрт. — Ладно, пошли. Мне ещё на работу в понедельник, а ехать нам не мало. Неловкая-то какая ситуация, блять. Надо же было так попасть. Чуя думает, что Коё бы точно посмеялась. Последнее, что он слышит перед тем, как всё исчезает: — Я найду тебя. Всё будет хорошо. В мотеле очень душно. Чуя устало трёт пальцами переносицу и бросает взгляд на соседнюю кровать — человек на ней мирно посапывает, отвернувшись к стене и укутавшись в одеяло. Хочется открыть окно и высунуться, чтобы стало немного полегче, но ему совесть не позволяет поступить так с Дазаем. Замёрз ведь, ну. Поэтому Накахара перемещается на небольшую кухонку за ширмой и открывает там форточку. Руки тянутся к сигаретам, щёлкает зажигалка, дым наполняет лёгкие. Сегодня кошмар почти не различим, тёмен и слаб, как ребёнок. Не чувствуется кровь на языке, нет запаха в носу. Зато всё это с лихвой перекрывается ноющим сердцем от последних слов. Наконец-то он помнит цельные фразы. Весь диалог из этого повторяющегося сна. Каждую интонацию. Только так и не может понять, где же слышал этот голос ещё. И не может вспомнить лица, хотя очень хочется. Что значит весь этот сон? Кто тот человек, что так настойчиво появляется в его сознании? Почему это кажется таким важным? — Не спится? Чуя вздрагивает и резко оборачивается. Вот ведь, задумался, совсем не заметил, как Дазай проснулся. А тот уже подходит ближе, усаживается за стол и отчаянно зевает. Мужчина смотрит на него и, вроде бы, должен удивляться всей этой непостоянности и быстрой смене состояний, но вместо этого как-то слишком легко принимает. У Дазая, как оказалось, привычка шутить над чужими слабостями и бинты по всему телу. У Дазая пустые глаза, которые мерцают лишь изредка, слабость к транспорту и слишком острый ум. А ещё Дазай умеет тепло улыбаться, у него холодные пальцы и мягкие волосы, но Чуя не понимает, откуда может это знать. — Прости. Разбудил? Тот лишь отмахивается. — Сам не могу нормально спать. Накахара вновь думает о кошмарах, но молчит. Вместо этого неожиданно протягивает сигарету и встречается с удивлённым взглядом. Впрочем, Дазай принимает её и сам затягивается. Так они и сидят до утра: один уснуть не может, другой не хочет. Дазай притаскивает с кровати одеяло и заворачивается в него, Чуя на это лишь хмыкает и усаживается на столешницу, поближе к раскрытому окну, потому что жарко. И всё это кажется до жути правильным. К обеду они добираются до домика в спальных районах. Чуя отмечает про себя, что выглядит здесь всё неплохо, но как-то слишком неухоженно и убито. Несколько сакур, одиноко стоящих по правую сторону, почти облетели, их тонкие лепестки медленно кружатся в воздухе и оседают к стайке других. Накахара на мгновение жмуриться, чувствую прохладный ветерок в волосах. — Дома хоть кто-то есть? — оборачиваясь, спрашивает он у Дазая, которая осматривается с какой-то ленцой. Не хочет возвращаться, значит. В ответ тот лишь пожимает плечами. — Кто знает. Чуя раздражённо цокает, но ничего не добавляет к сказанному. Будем, значит, разбираться с проблемами по мере поступления. Он уже хочет подойти к дому, когда запястья касаются чужие пальцы, останавливая. По телу бежит предательская дрожь. — Подожди, — Осаму разворачивает его к себе, Чуя хмурится, пытаясь понять, что он хочет сделать. Но совсем не ожидает длинных пальцев, что осторожно касаются волос и легко их перебирают. Дазай задерживается лишь на мгновение, а потом всё же убирает руку, показывая зажатый между пальцами лепесток. Чуя пытается вспомнить, как дышать. И понять, что только что произошло. Но никак не может этого сделать. Даже возмутиться, ударить не может, потому что где-то внутри всё это отдаётся чем-то тёплым. Дазай улыбается мягко, почти извиняется. — Мои друзья слишком щепетильны, прости. Мужчина медленно выдыхает. Окей. Спокойно, Чуя, спокойно. Ничего такого в этом нет, угомони своё чёртово сердце. Он кивает на слова Осаму, мол, хорошо, понял, и, развернувшись, подходит к крыльцу. Жмёт на звонок, от которого по всему дому расходится заливистая трель. Но никаких шагов не слышно. Либо хозяева спят, либо их просто дома нет. В руки ему суют что-то холодное, Чуя удивлённо моргает, раскрывая ладонь и смотря на ключ. Окей, можно и так. Дверь открывается после двух поворотов, в доме оказывается хорошо, прохладно. — Брр. Мужчина хмыкает. Вот ведь мерзлячий великан, а. Чуя осматривается, пытаясь понять, какие вообще люди живут в этом доме. Вокруг как-то пусто, почти нет присущих обычным людям мелочей вроде фотографий, картин, ещё чего-нибудь. Всё слишком стерильно, прибрано, холодно. Словно вообще никто не живёт или бывает здесь иногда, чтобы переночевать. Неуютно. Пусто. Как тот взгляд на фотографии. — Слушай, а как награду-то получать, если… Неожиданно чужие руки обнимают за талию, а по волосам проходится тёплое дыхание. Чуя застывает, совершенно не понимая, что только что произошло и какого хрена этот придурок творит. И надо бы вырваться, возмутиться, ударить, чтобы не распускал руки, но не хочется. Блять, какого чёрта его тело реагирует так? — Тебя так долго не было. Дрожью прошибает всё тело. Мужчина сглатывает и внезапно понимает, что даже дышать не может. Воздух теряется. — Так долго, — продолжает Дазай тихо, и кольцо вокруг Чуи сжимается сильнее. — Меня-то ведь тогда спасли, успели. Пришлось жить. Без тебя. Искать эту чёртову книгу и ждать, пока все остальные проживут свои жизни. Помогать. Снова притворяться хорошим. — Осаму резко выдыхает Накахаре на ухо, отчего новая волна мурашек бежит по телу. Кажется, он сглатывает, потому что последние фразы совсем тихие и горькие: — Так давно. Теперь всё хорошо. В голове щёлкает. У Чуи словно земля уходит из-под ног, а в голову разом засовывают такой поток информации, что она начинает раскалываться. Последнее, что он слышит перед тем, как всё исчезает: — Я найду тебя. Всё будет хорошо. А последнее, что чувствует — тёплые пальцы Дазая Осаму в своих волосах. Дазай Осаму. Этот голос. Этот смех. Этот взгляд. Эти касания. Всё это — Дазай Осаму. Человек, который на протяжении стольких лет снится ему вместе с кошмарами. Тот, кого Накахара так отчаянно пытался вспомнить, но не мог. Раньше. А сейчас этот человек обнимает его и говорит, что всё это время ждал. Искал. Тогда как сам Чуя даже ухватиться за какую-либо ниточку не мог, сознание просто не позволяло, ускользало. Ему хочется говорить своей «особенности» бесконечное «спасибо». Но он просто разворачивается к своему н а п а р н и к у и цепляется пальцами за бежевый плащ, вдыхая знакомый запах — даже в этой жизни он не изменился. Дазай всё такой же высокий и обнимать его всё так же удобно и уютно. Неужели всё это наконец-то не очередной кошмар? — Знаешь, — вновь подаёт голос Дазай, и Чуя на это лишь вопросительно мыкает. Всё и так понятно без слов. — Не было никакой награды. Накахара от неожиданной смены темы давится воздухом и резко отстраняется. Хмурится, прищуривается. — В смысле? Осаму пожимает плечами и хитро улыбается. Глаза у него, наконец-то, снова блестят. — Мне просто было интересно посмотреть на твою реакцию. Но если хочешь, — он отходит на шаг и приглашающе раскрывает объятия, — я могу стать твоей персональной наградой, малыш Чу. — Блять, да ну тебя нахрен! Чуя рычит, едва сдерживаясь, чтобы не ударить этого мудака. Ему, мать твою, просто было интересно, а он почувствовал себя чертовски неловко. Шутник, блять. Раздражённо выдыхает сквозь зубы, а потом вдруг застывает. Неожиданная мысль пронзает сознание. — Погоди, — едва слышно произносит Чуя, — а кто в этом доме живёт-то? Когда он оборачивается, Дазай улыбается уже широко и счастливо. — Я. Ч т о. Что? Что, блять!? Твою. Ёбаную. Мать. — Ай! Больно же! — А нехрен, блять, занятой народ заставлять шляться по всяким трущобам в поисках себя любимого, придурок! Чуе не сложно пнуть этого бинтованного мудака ну просто потому, что он — мудак. А у Дазая не обломится в следующий раз не выкручивать такие фокусы, если стрельнёт. Всё равно ведь будет найден и приведён обратно. Накахара отворачивается, чтобы не видеть обиженную рожу идиота, который свалился на его голову. Старается успокоить дыхание, чтобы вновь не сорваться. Вот ведь, блять. — Ну я же обещал, что найду тебя. Когда длинные забинтованные руки вновь обнимают его, Чуя только фыркает, расслабляясь. — Это я тебя нашёл, вообще-то. — Да неужели? — Дазай, кажется, ехидно усмехается. А Накахара всерьёз задумывается и понимает, что, в общем-то, плевать, кто кого нашёл. Ну да, всё это подстроил гениальный умом вот этого вот большого ребёнка позади. Ну да, он наверняка знал, что и сам Чуя обладает «особенностью». Только, вот честно, какая теперь разница, когда они просто нашли друг друга. Ответ прост — никакой. Ответы на все остальные вопросы, которыми он так долго задавался, — тоже. Поэтому Накахара позволяет себе просто откинуть голову на чужое плечо и прикрыть глаза. — Ладно-ладно, твоя взяла. Всё ведь, в конце-концов, и вправду хорошо. По крайней мере теперь, когда его коротко целуют в висок и негромко смеются над ухом. Чуя впервые опаздывает на работу, но в этот раз как-то даже всё равно. Вылезать из постели не хотелось совершенно, ехать из загорода в собственную квартиру за нормальными вещами — тоже, но пришлось. Сакуры возле их офиса почти отцвели, Накахара по-детски ловит один из лепестков и легко улыбается. Настроение прекрасное, внутри ничего не гложет. Коё он встречает в собственному кабинете, спокойно попивающую чай. — О, какой ты счастливый! — широко улыбается она, и Чуя едва не спотыкается на пороге от такого явно проявления чувств со стороны Ане-сан. И от слишком смущающей фразы. — Дела, смотрю, решены. — Решены. Только эти самые «дела» и заставили его опоздать. Правда, этого знать Коё совсем не обязательно. И, кажется, это далеко не последний такой раз. Чуя на такие мысли лишь качает головой. Вот ведь угораздило его когда-то влюбиться именно в этого придурка.
