Случаи, которых не было

***

— Пугало. Парень в белом и шелковом зыркнул на Роберта после этой фразы из темноты засценья, как сыч из дупла. Но ведь и правда пугало: расставит руки в этих простынях своих, что за наряд странный, честное слово — и может свободно ворон пугать. Роберт пожал плечами. С этими ребятами они пересекались не в первый раз — и пока держали настороженный нейтралитет. — Трава, — прошипел в ответ парень — как бишь его, Фредди, появляясь из ниоткуда. — Почему сразу трава? — Прозвучало даже обиженно. — Потому что трава — это растение. — И исчез, как не было, махнув все теми же складчатыми простынями. Роберт обернулся за поддержкой — Бонзо и Джим сдавленно хихикали. — Почему?! — Согласись, технически он прав, — пытаясь подавить улыбку, заметил Джим. — И да… Прости, Роб, но тебя самого иногда курить можно! Роберт вдохнул. Выдохнул. И прошипел во вновь возникшее рядом плечо соратника по концерту: — Принимается.

***

— Трава! Рад видеть, как же! — Пугало! А… Если не секрет, что это ты делаешь? Фредди отвлекся от растяжки и посмотрел на Роберта снизу вверх со вселенским непониманием во взгляде. Как кот, который возмущен тем, почему ты не досыпаешь корма, — центр миски-то пустой, нет еды, нету! — Да будет тебе известно, дражайшая Трава, что нам тут всем уже глубоко за десять. Если я стану проворачивать трюки вроде твоих, так сказать, насухую, меня отсюда на руках унесут. Роберт хихикнул, разогнулся и охнул — что-то предательски щелкнуло в пояснице и дальше двигаться стало если не невозможно, то очень неприятно. Фредди молча встал — стек, собрался со своего коврика, как пресловутая капля ртути, и так же, молча, развернул его, потянул за руку, сделал что-то, нажал на спину, и… — Вуаля. Роберт смог разогнуться и ошалело посмотреть на него. Фредди только как-то очень горько и понимающе вздохнул. И уселся обратно на коврик. — Вот поэтому и делаю. Роберт осторожно опустился рядом на пол — мало ли что там еще может щелкнуть и где. — Серьезно, спасибо. Пугало. — Всегда пожалуйста. Хе, Трава!

***

Они явились всем составом и неловко толпились на пороге в самый день похорон. Моурин пропустила всех. Фредди отделился от своих, осторожно выскользнул из гостиной и отыскал его в дальнем углу квартиры. — Соболезную. Отвечать ему не хотелось. — Я слышал, ты собрался уходить. И вот тут у Роберта сжались кулаки. Так спокойно и… равнодушно это было сказано. В который раз за неделю, сколько можно, все уже решено, хватит. — Тебе-то что. — Не нужно. — Ха. Фредди помолчал, облизал губы, отвернулся, почесал нос, поправил рубашку — все за долю секунды, но как-то мягко и плавно, — Роберт в оцепенении наблюдал за его движениями и уже готовился… к чему-то. Возможно, к тому, чтобы вышвырнуть его из дома собственноручно. — Я сейчас скажу… кое-что. Можешь даже в зубы мне прописать после этого. Роберт поднял бровь. — Вот там, в детской, сидят двое. Твои дети, и они живы. И твоя жена — вон она, видишь ее. Она тоже жива. И им всем нужен ты. Прежний. — А если нет меня? Если кончился такой я?! — Последнее слово вышло с хрипом, тихо и очень зло. — Тебе не надо уходить, — все так же продолжал Фредди. — Бонзо надоумил? Это потому вы все сюда… пришли? — Нет, мы пришли, потому что у тебя горе. Да, я говорил с Бонзо. И он прав. Нельзя сейчас уходить. Роберт покивал, сжав губы до белизны. Кулаки все еще не хотели разжиматься. — А сам он мне это сказать не может? Все они, все трое — что им… — Роберт! — И тут его дернуло: в первый раз за все дни знакомства — по имени. — Они не знают, что тебе сказать. — Им и не нужно говорить. Можно было просто прийти… — Они боятся. — Чего?! — Кого. Тебя. Не все умеют… поддерживать и вот это. — Он очертил руками комнату и все ее разом помрачневшее пространство. — Вот это все. — А вы… и ты, значит, умеешь. — Умею. Пару минут они стояли так, друг против друга. И Роберт наконец собрался и прошипел, глядя в пол: — Ух-ходи-и. Фредди и правда развернулся уходить, но на секунду остановился и сказал, тоже глядя куда-то в сторону. — Я-то уйду. А вот ты не уходи.

***

Новость застала Роберта врасплох. Они так и не стали близкими друзьями, и то, что он сейчас чувствовал, глядя в окно на оживленную улицу, было странным. Фредди нет — это как нет… Биг-Бена? Нельсоновой колонны? Какой-нибудь еще столичной достопримечательности, привычно красующейся на марках, открытках и бесконечных фотографиях туристов, — или просто куска обычной жизни, книги или соседа, с которым здороваешься через забор и пьешь чай по воскресеньям у него в саду. А потом… а потом пустота. И за забором больше никого нет — и тебе его и этого всего не хватает. Все это было как-то неправильно и странно. Потому что как это — как что-то настолько живое, подвижное и вредное вообще способно умереть. Он еще раз посмотрел на газету на столе. На выключенный телевизор — что ж, лучше прочитать, чем услышать. Наверное. Вздохнул. — Ну что… Пугало. Прощай. Тебя будет не хватать.