Burn it down

Он почти не помнил свою мать, но зато знал, что они с отцом были счастливы. Все сказки, что ему рассказывали в детстве, все истории, что он слышал, были о них. О людях, которым суждено быть вместе. Они не могут быть счастливы в одиночестве, так уж устроены, им нужно быть вместе, с кем-то, не быть одним, быть чьим-то, кого-то иметь. Конечно, он невольно мечтал о том же. Он хотел быть счастливым с ней или с ним, быть любимым и любить. Чувствовать себя полноценным. Впрочем, с самого начала в него никто, кроме, пожалуй, Хаширамы, не верил. На то были свои причины, никто не верил, что он вообще выживет, такой болезненный, такой неправильный, он не должен был существовать. Однако он был. Дышал, жил и чего-то хотел. Возможно, неверие в его счастье, чужое и собственное, и погубило его, хотя он не винит никого. Было бы в чем.

***

Помнится, ему было около семи лет, когда появилась метка, видимо, его сужденный был старше, чем он. Для и без того больного мальчишки это было, конечно, то еще испытание. Но время шло, спали болезненные покраснения, и белую, как снег, кожу расчертил насыщенно-черный, как будто поглощающий весь свет, ворон. Красно-оранжевые языки пламени оплетали его крылья, а алые, как сказал ему Хаширама, глаза смотрели пристально, словно в самую душу. Рисунок был на спине и, если честно, Тобирама был рад тому, что не мог нормально разглядеть этот в равной степени прекрасный и ужасный след. Он вообще долго не решался посмотреть на него через зеркало, так он был взволнован. Всем сразу было все понятно. Учиха. Только на одного из них могла указывать подобная символика. Буцума любил своих детей, но теперь относился к Тобираме с подозрением. Словно он уже был предателем. А мальчик знал, что наблюдать следовало не за ним. Вон, это Хаширама ходит на подозрительные встречи, но не он. А что, собственно, он? Он и так старался, как мог. Все время пытался доказать, что может, еще годен хоть на что-то. Он может и сражаться, как самый бравый воин, и гореть огнем праведной мести за младших братишек, явно не заслуживших такой судьбы, и все остальное он тоже может. Но на нем словно уже поставили крест. Но до метки они хотя бы давали ему надежду, теперь почти все дороги были для него отрезаны. Вера, говорят, дает людям силу, а в него кто верил? Разве хоть кто-то заслужил подобного? Время шло, и Тобирама смирился с тем, что счастливой личной жизни ему никогда не видать. Но его это больше не волновало. Лишь бы ему хоть какой-то жизни дали. Может, это было важно для миролюбивого Хаширамы, мечтавшего о гармонии и спокойствии, бредившем своими несбыточными грезами о какой-то деревне. Фантазер, что с него взять. Тобирама не верил в его идею, но все равно всегда поддерживал брата. Потому что сам прекрасно понимал, насколько это важно, хоть никогда и не говорил о том, что сам тоже нуждается и в поддержке, и в утешении. Ему, чем мечтать, гораздо интереснее было познавать, изучать, исследовать, он много читал, пока не мог тренироваться, сраженный очередной болезнью. Тобирама был умный не по годам. Ему можно было сулить великое будущее гения. Но никто не сулил ему ничего вообще. Тобираме, впрочем, не нужны были враги, чтобы бороться, себя самого ему вполне хватало. Так сказать, сам себе помеха. Учихи пока что были для него только словами, не более. Он не видел их, однако достаточно о них знал. Звери, нелюди, страшные монстры, захваченные, порабощенные собственным гневом. Иногда он не мог представить их обычными людьми, нет. Скорее фантасмагорическими чудовищами. У Тобирамы был живой ум и прекрасная фантазия, и для таких странных картин в голове у него были причины. Ведь разве способны на такое люди? Нет, только монстры. Как вы могли понять, мальчик не знал Учих, но ему о них много рассказывали. О его метке по клану не распространялись, зачем лишний шум поднимать. Это же какая трагедия: у сына главы клана в суженых — Учиха. Это не просто горе, это трагедия, не иначе. Ведь не могут нареченные быть не вместе, судьба так не поступает. А значит — сын предатель. Нет, такого никому не надо было. Буцума итак слишком много размышлял об этом, и слишком много проблем видел. Возможно, ему больше стоило думать о чем-нибудь другом. Единственным, кто, казалось, не видел в этом проблемы, был Хаширама. Для него это было знаком свыше. Значит, считал он, мир возможен. Почему нет, кто-то свыше сказал им: уже на вашем веку вечная битва кончится, вы сможете быть счастливы, перестав проливать реки крови. Тобирама не верил и рек крови пока что не проливал. Но иногда, если честно, уже хотелось. Хотелось сражаться, потому что если ты не воин, то ты никто. А ему хотелось быть больше, чем кем-то, ему хотелось быть значимым, сделать что-то хорошее. И если хорошее в этом мире — это убийство огненного красноглазого монстра, он был готов, даже если этот монстр был его судьбой, казалось, Тобирама уже был готов ей пожертвовать. Так он говорил и отцу, и брату, и самому себе. Но только иногда, когда он оставался совсем один в комнате, обязательно один, рядом никого не должно было быть, он позволял себе на секунду представить, как был бы счастлив с нареченным. Как было бы приятно принимать поддержку и объятья, как приятно, наверное, чувствовать себя полноценным. У других, может, и без пары получалось, а у него нет. Ему жизнь с самого детства сказала: «Ты, другой, не такой, как все, не такой, как они. Посмотри на себя: ты белый и больной, что ты можешь сделать для деревни? О чем ты мечтаешь? Можешь даже не надеяться на это». Как вы могли понять, жилось Тобираме не очень просто. Точнее — очень не просто. Но он старался, старался, как мог. Пусть у него получалось не все, не сразу, но он прикладывал много сил, и иногда это приносило результат. Он видел возвращавшихся домой с битв раненых солдат. Это сначала очень пугало его. Потому что он знал –остальные ушедшие просто не возвращались, как однажды не вернулись братья. Потом, со временем, это придало ему даже некоторой решимости. Он верил, что сможет все изменить. Кого-то спасти, кого-то защитить от лишней раны. Тобирама был способным, честно, просто это не все видели. Просто никто не верил. А для того, чтобы сражаться с кем-то, надо, чтобы тебе верили. А Тобираму этим обделили, каждый по своим причинам. В конце концов, он же всегда был белой вороной. Буквально белой. Иронично, что вороной. Ему не хотелось уже иметь с ней ничего общего. Он даже думал, что было бы славно, если бы у него вообще не было нареченного. Славно же, да? Так бы хоть отец не сомневался в нем, а Хаширама не отвлекал лишний раз своими мечтами. Веру Тобираме надо было еще заслужить, благо, у него была идея, как это сделать. Хаширама не заметил ничего, то ли он просто бестолковый, то ли действительно Тобирама что-то, да может. Он видел их на той скале, сидящих и мечтающих о чем-то вдвоем. Он даже подумал, что, возможно, эта мечта какая-то зараза. Странно, что она единственная к нему не цеплялась, другие болячки очень его любили. Чувствительный от природы Тобирама сразу почувствовал в другом мальчишке что-то… неладное. Или очень даже ладное… сложно было сказать. Он одновременно внушал ему какой-то иррациональный страх, и притягивал, как магнит. Хотелось просто выйти и поздороваться. Но Тобирама был кем угодно, но только не дураком. Так бы делать он ни за что не стал. Ему следовало только проследить и уйти. Он свое дело выполнил. Встреча лицом к лицу была еще напряженней. Тобирама видел: было между этими двумя мальцами нечто, которое он не мог даже сформулировать. Настолько это было для него далеко. И, судя по всему, этому пришел конец. Всю встречу у младшего Сенджу тянуло где-то в груди, и он не мог никак дать этому объяснения. Еще хуже было, когда он встретился взглядом с, как оказалось, Мадарой Учихой. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни даже рукой двинуть, только смотреть. Вот так, глаза в глаза. Это был словно какой-то морок, он слышал, эти звери и не такое могут, однако он чувствовал, что дело не в этом. Может, он тогда и понял даже что-то. Не глупый ведь. Но спрятал от себя самого подальше. Так проще. Ему этого не надо. И никому не надо. Но он еще долго будет вспоминать этот пристальный взгляд. С одной стороны, если бы он не привел тогда Буцуму, Хаширама, очевидно, был бы уже мертв. Вряд ли Таджима упустил бы такую возможность ударить врагов под дых. С другой стороны, ничего не изменилось. И все, о чем мечтал Тобирама, задумывая эту затею, было разбито в прах. Жители деревни доверительнее относиться не стали, это точно, их вообще это событие тронуло мало, ну, лишний раз наставить и укорить Хашираму теперь не забывал никто; Буцума тоже своего отношения не изменил никак, как цеплялся за мысль о том, как все может обернуться, так тут же забывал, казалось, обо всем хорошем. А вот Хаширама… Это было, казалось, большой ошибкой именно по отношению к нему. Он с тех пор о мечте своей распространяться стал меньше, словно забыл о ней совсем, стал более замкнутым и задумчивым. Тобирама чувствовал себя очень виноватым, и иногда даже ловил на себе какой-то странно-грустный взгляд, которому с трудом мог дать объяснение. Он просто надеялся, что тот не разочарован в нем. Что не жалеет о том, что вообще Тобирама есть на свете. Хотя это все же были только взгляды. Само отношение к брату у Хаширамы никак, конечно, не изменилось. Это радовало. На самом деле многое Тобираме, конечно, просто казалось. Буцума не был к нему недоверчив, нет. Это было, возможно, напускное. Он очень, очень любил своих детей. Они же были самым дорогим, что у него вообще было. Он просто не знал, как скрыть то, что просто боялся за Тобираму. Боялся того, что может с ним случиться. Не хотел пускать его ни на поле боя, ни сколько-нибудь близко к Учиха. Они же демоны, изверги, они не будут любить и холить его, как в сказках, нет, они распотрошат его, как потрошат падаль вороны. Без прикрас. Может, уж тогда ему лучше одному, чем так. Потому что так не надо. Пусть Тобирама лучше будет один. У него же есть Хаширама. Тот был и крепче, и за него тоже было страшно, но не так сильно. По Хашираме было видно — не по поведению конечно — он сильный, за себя точно постоять сможет. А вот Тобирама… разве Буцума мало потерял? Он не хотел потерять и его. Хаширама тоже никакого зла на Тобираму не держал. Сначала, может, думал, что тот неправильно поступил, но ведь он все-таки хотел как лучше. Его можно понять. Хаширама тоже за брата очень переживал. Он подхватил эту семейную искру неприязни к Учиха, заразился ей, как вирусом. А ведь у них есть возможность. Есть шанс сделать все как можно лучше. Они могли попробовать. Он понимал, что Тобирама может увязнуть в этой ненависти слишком глубоко и погубить собственное счастье своими руками. Тобирама иногда слишком зацикливался на различных вещах и идеях. Как донести свои мысли до брата Хаширама, к сожалению, не знал. А ведь ему даже и не скажешь ничего. Он пытался поговорить с ним, аккуратно, чтобы не обидеть и не задеть, но, в отличие от Хаширамы, Тобирама был замкнутым даже с ним. Некоторые вещи донести до него было невозможно. К тому же старший боялся, что случайно оскорбит и без того неуверенного в себе младшего. Он не знал, как подступиться к нему. Знаете, Хаширама хоть и старше, но тоже был еще совсем ребенок. И ему никогда не говорили, что он умный или понимающий не по годам, может, сильный, но точно не понимающий. А между этим есть разница. Поэтому ему оставалось лишь поддерживать брата, пытаться развеять туман в его голове. Получалось, можно сказать, скверно. После этих событий битвы между Сенджу и Учиха стали происходить еще чаще. И с каждым разом они были все более и более жестокими. Теперь подключилось и младшее поколение обоих кланов. Иногда Тобирама замечал, как смотрит Хаширама на своего личного врага, он читал на устах «давай остановимся, прошу, не надо». Но ничего не прекращалось. И на себе Тобирама иногда ловил задумчивые мимолетные взгляды врага, и каждый раз ничего не мог сделать, кроме как отвечать таким же быстрым и задумчивым взглядом. Так и жили. От одной стычки до другой. От одного подсчета убитых до другого. Битвы иногда затихали: кланы кочевали, однако потом вновь сходились, как в море корабли. Территория была все-таки очень ограничена. И всегда все приводило к одному и тому же. И как бы ни пытался уговорить всех Хаширама, что мир возможен, что нужно просто остановиться, никто не мог признать своих и простить чужих ошибок. Поэтому так и жили. Тобирама взрослел, что-то понимал и осознавал. И ему в какой-то момент тоже захотелось верить, как Хашираме, пусть он и не мог простить Учихам всего того зла, но мира хотелось и ему. Пытливый ум двигал его на исследования и изучения. Ему хотелось творить и познавать, созидать и разрушать. А еще ему хотелось любви и спокойствия. Но об этом он никому не говорил. И даже себе все еще боялся признаваться. Хотя черный росчерк ворона так и манил. Манил к себе. Он уже даже понял, кто это. И это было забавно. Иронично, Тобирама, колкий от природы, любил подшучивать над этим сам с собой, и ему хотелось улыбаться… и плакать. Улыбаться и плакать иногда. Чаще плакать. Даже улыбаться уже не хотелось. Война тяготила всех, и это он видел прекрасно. Иногда он позволял себе мечтать, как Хаширама. Но все еще боялся тому в этом признаться, хотя никто не мог понять его так, как брат. Мечтать о другой, хорошей и мирной жизни, где он мог бы быть счастлив. Иногда он думал, что с радостью променял бы все свои умственные и не только способности, только бы его жизнь сложилась, как в тех премилых присказках старейшин. Тех, где ты просто встречал предначертанного, и был счастлив. Просто по-человечески счастлив. Но надолго в такой полет мысли он не уходил. Корил себя за безделье и уходил творить и создавать. Он не в сказке, пора бы уже это понять и осознать. У него нет и не будет другой жизни. Вот она, такая, какая есть, не очень, может, счастливая, но другой никто не даст. Так что пора бы уже было смириться. Он все еще выделялся, но теперь к нему уже не относились с былым… презрением, что ли. Он не был мастером формулировок. По крайней мере, формулировок чувств, формулировать теоретические сведения у него получалось прекрасно. Теперь его даже уважали. Хотя все еще немного опасались, но Тобирама, взрослея, понимал, что в этом мире уважение, судя по всему, было неразлучно со страхом. Колесо Сансары сделало свой оборот, и поколение сменилось. Теперь Хаширама стал главой, и Мадара, к слову, тоже. У брата стало еще меньше времени и больше забот. Но, тем не менее, он всегда находил минутку для брата, который, казалось, с годами становился все черствее и черствее. Хаширама не хотел, чтобы все складывалось именно так, потому что он верил в мир. Кроме него никто не верил. Но он все еще питал надежду переубедить Мадару. Для этого нужен был повод, но пока что его не было. Никто не мог остановить эту вереницу убийств. Одна смерть порождала другую. И даже предприимчивый Хаширама слабо понимал, что можно с этим сделать. Простить, или хотя бы просто остановиться, пока не был готов никто кроме него. Хотя от войны устали все, уж он-то видел это.

***

И так шли годы, казалось, никто просто ничего не замечал. Но все одновременно знали, что это не правда, их ввязали в эту войну отцы, молодых, глупых, таких, какими их было еще легко обмануть. Но спустя время абсурд и одновременно безвыходность ситуации раскрывались перед жителями в полной мере. Тем не менее, никто ничего не предпринимал. Редкие попытки решить дело миром успеха не имели, а собраться и остановить все это никто не решался. Тобираме это все нравилось не больше, чем остальным. Может, он проклинал Учиха, ненавидел, но и он понимал: это ни к чему не приведет. Бесконечное кровопролитие так и будет продолжаться дальше, поменяются только лишь поколения и, возможно, техники. Но это не закончится, а если и кончится — то лишь тем, что они окончательно перебьют друг друга. Такой вариант мало его устраивал. Но разве был выбор? Он все никак не мог понять, что могло бы послужить причиной прекращения войны, но даже у него идей не было никаких. У остальных их не было и подавно. Хаширама хотел мира, но пока что это были лишь слова. Потому что никто не понимал, какие действия предпринимать. Безысходность поглощала их, и в итоге жизнь измерялась даже не годами, а просто промежутками от боя до боя. Как они сходились и расходились в битве, как всегда ни с чем, лишь с новым тюком погибших и раненых. Так теперь измерялась жизнь: пережил ты или нет. Когда становилось совсем худо, даже жертв сосчитатьне получалось. Поиски решения этой проблемы полностью заняли мысли Тобирамы. Кто-то должен был начать. Он не считал себя Мессией, нет, но он мог хотя бы положить начало. Потому что казалось: он или никто. Только надо было знать с чего начать. И чем он готов для этого пожертвовать.

***

Тобирама нечасто выходил на миссии в одиночку, как и вообще удалялся за пределы деревни, слишком уж для этого были неспокойные времена. Особенно на фоне последних сильно участившихся стычек. Но иногда это просто нужно было, разгрузить голову, уйти окончательно в свои мысли и разобраться хотя бы в самом себе. Конечно, можно было уединиться и в лабораториях, но… это было другое. Тут нужно было пустое механическое блуждание, которое занимало мышцы, пока мысли занимали мозг. Он был достаточно хорошим сенсором, чтобы не беспокоиться о том, что кто-то подкрался незаметно, впрочем, некоторые люди все еще могли его удивить. Особенно Мадара. Всегда Мадара. Встречи с ним всегда были одновременно и надеждой на… на что? Он, если честно, боялся ответить себе на этот вопрос. Проще было не думать об этом. Они и виделись то только на поле боя. А там не место ничему, кроме боли. Это была их единственная подобная встреча. — Очень непредусмотрительно с твоей стороны, Сенджу, разгуливать по этим местам одному, — какая-то особенная, казалось, добрая насмешка в голосе придавала фразе скорее поучительный, нежели оскорбительный вид. Но Тобирама обманывать себя не давал. (Но его сердце очень хотело быть хотя бы обманутым). Сам Сенджу ничего не говорил, лишь косился на врага, присматриваясь к каждому его шагу. — Это, конечно, прекрасная возможность, но я не собираюсь ничего тебе делать, расслабься, — сказал Учиха. — Я уже, и посмотри, к чему это привело, — ответил Сенджу. — Пока что ни к чему плохому, малец. И ни к чему и не приведет. Я бы хотел, чтобы мы просто разошлись сейчас. Хотя бы из уважения к твоему горячо любимому брату. Это было бы подло по отношению к нему. Да, очень подло, подумал Сенджу. И тогда бы вы победили. Одна несчастная встреча разрешила бы вековой конфликт. Сюрреалистично. Впрочем, Тобираме хотелось верить, что это не единственная причина такого решения Мадары. Это, казалось, грело чем-то душу. — Знаешь, было бы интересно, как бы все сложилось, не будь этой войны. Не будь мы уже обременены нашими погибшими, наверное, все были бы счастливы. Наверное, подумал Сенджу, так и было бы. Казалось из обрывков фраз, сказанных Мадарой, он собирал полноценно картину того, что было в голове этого человека. Это была связь другого уровня. Но с каждым сказанным словом тяжесть, скрывшаяся за ребрами Тобирамы, становилась все невыносимее и невыносимее. Мадара тоже был в каком-то странном, меланхолично-филосовском расположении духа. Возможно, их странная, изломанная связь так влияла на обоих. — Возможно, — наконец ответил Тобирама. — Грядут перемены, Сенджу, скоро все изменится. Да, грядут перемены. Он тоже чувствовал это. И это нельзя было назвать иначе, как подлостью во имя блага. — Беги отсюда, Тобирама, брат ждет тебя дома, — сказал Мадара, последний раз окидывая собеседника взглядом и удаляясь прочь. Скованный, Сенджу так и остался стоять на месте, осмысляя произошедшее. Мадара, оказывается, тоже был человеком. От этого, однако, было еще более тошно. Сенджу понимал: навяжи ему Мадара бой, он бы продержался, сколько смог, но победителем бы не вышел. Было ли это гуманностью с его стороны? Уважение к Хашираме или что-то другое, то самое, сложно было сказать. Кто он был, чтобы копаться в голове у этого человека. Впрочем, именно тогда он все понял: у этой беды есть только одно решение. И возможно на самый благородный поступок со стороны Мадары он собирался ответить самой большой подлостью, на которую был способен. Другого, казалось, ему не оставалось. Это был последний вариант. Подлость

***

Это, конечно, не было спонтанным решением. И на осмысление это идеи, её продумывание ушел не один месяц. Это было не так просто и речь идет не о технической стороны работы. Дело было в другом. Был ли он сам готов на это? Дни и ужасно долгие ночи, особенно ночи, размышлений приводили его лишь к одному. Самому страшному выбору, какой мог достаться человеку. Он сам или они все. Верил ли он в свое личное счастье? Никто никогда не верил, но он сам еще пытался. Еще мечтал иногда о мире, позволял себе забываться в грезах о несбыточном, что потом оставалось на языке, горле табачной горчинкой. Но руки опускались. Потому что ничего не менялось, у него не могло быть никакого счастья, пока шла война. Парадокс был лишь в том, что если он примет попытку и, в случае успешного исхода, остановит этот бесконечный бой, у него точно никогда не будет в жизни счастья. Потому что он понимал: такое не прощают. Никто бы не смог. И он сам тоже. Ни Хаширама, никто. Возможно, поэтому эта война и шла так долго? Все просто боялись сделать этот выбор: они сами или все вокруг. Кто готов принести себя в жертву будущему? Казалось, что любой родитель, но родитель не мог: дети; как не могли и они, находясь в бесконечном колесе Сансары. И кто-то должен был однажды принять это непростое решение. И, судя по всему, это предстояло ему. Подготовка была длинной, мучительной, он истязал сам себя бесконечными размышлениями. Даже Хаширама в какой-то момент заметил перемену, наверное, это стоило обсудить с ним, но что он мог с этим всем сделать? Ничего. Как никто не мог. А у него была возможность. И выбор, который, казалось, был уже сделан. Оставалось только решиться. Самое отвратительное, что кому-то всегда приходится принимать решения. И среди них, всех, не было пророков. Никто не могу сказать точно, чем закончится любой из его выборов. Возможно, он лишь усугубит ситуацию, быть может у него вообще ничего не получится, может быть, если он просто подождет, случится что-то, что просто остановит эту войну, ведь бывает всякое (но почему оно тогда еще не произошло?). Тобирама не хотел принимать решений, казалось, он взвалил на свои плечи неподъемный груз. С другой стороны кто-то должен был. Ведь все начиналось с чьего-то решения. Он встал на скалу, ту самую, которую так любил Хаширама. Скоро должно было похолодать. Зимой воевать будет еще труднее. Он мог мечтать о чем угодно, казалось, встреча с Мадарой должна была дать ему надежду, но… Но он перестал верить сам. Перестал. Перегорел. А ведь даже не попробовал… А если у него не может быть счастья, почему он не может хотя бы попытаться подарить его другим. Пусть чужое счастье станет для него отдушиной, пусть чужое страшное горе станет для него личным проклятием, но зато он завершит порочный круг, в котором они оказались. По крайней мере, так казалось. Выхода не было. Точнее, был лишь один.

***

Сейчас. Он должен был сделать это сейчас. Или никогда. Но решение было уже принято, печати приготовлены, а клинок занесен. Он чувствовал, с каким трудом орудие рассекало плоть. Он видел алую жидкость, которая кровавым крестом ложась на его жизнь. Он пресек все, здесь и сейчас. Цепочка событий после была уже предрешена, и Тобирама прекрасно понимал это. Казалось, все на секунду замерло, разделяя его жизнь на до и после, завершая одно и начиная другое. Новое веха. Он сделал выдох Посмотрел на свои руки. Взглянул на свою жизнь и понял: она была разрушена. Для него впереди больше ничего не было. Он посмотрел вокруг. Жизнь этих людей, возможно, была спасена. Он заплатил свою цену. Вдох. Мир ожил вновь. Брат к брату. Понимание и осознание. Невыносимая боль и осознанность невозможности повернуть время вспять. Плата принята. Тобирама, казалось, физически ощущал, как рушится его жизнь. Обменяй мир на кредо убийцы, кто им тут не был, а ты будь убийцей-подлецом. Променяй свою жизнь на судьбу человека, предавшего счастья. Он видел его разъяренный взгляд. Такой же алый, как кровь на его руках. Их обоих. Он был эгоистом, говоря, что променял одну жизнь, нет. В этом мире люди не были одни. Всегда парой. Так было заложено. И продал он двоих. Их обоих. Он чувствовал их боль. Не было радости победы, не было спокойствия грядущего мира, были раны разбитой души и сердца. Кровоточить они не перестанут. Как и раны Изуны. Он знал.

***

Так все и было закончено. Буквально все. Но мир действительно был достигнут. Когда боль поутихла, Тобирама смирился. Он достиг своей цели. Потеряв шансы на другую. Мадаре не то, что в глаза смотреть страшно было, невозможно было вообще с ним рядом находиться, даже стоять. От него такой ненавистью разило, что хотелось оказаться как можно дальше. Голове. Глупому сердцу так и хотелось, как раньше, оказаться поближе, рядом. Только теперь это было невозможно совсем. Деревня строилась на пепелище его загубленных на корню чувств. У них, впрочем, все равно не было шанса. Точнее он не дал им шанса. В такое он не верил, его верить не учили. Он, наверное, хотел бы извиниться, но такое, конечно, не прощают. И никогда не смогут. Так и жили, становилось, постепенно, проще. По крайней мере, не болело уже так сильно. Сначала они смогли находиться рядом без опасности друг для друга, после могли вести даже диалог, конечно, сугубо практический. Но деревня расцветала. Он чувствовал, как этим людям не хватало мира. Конечно, они не могли сжиться сразу, но с каждым днем напряжение спадало. Они уже могли строить вместе, охотиться, готовить. И Тобирама видел, чувствовал тех, кто мог влюбляться. Сенджу в Учиха, Учиха в Сенджу. Те, у кого раньше не было никаких шансов, теперь, обрели мир. Кроме двоих: Мадары и Тобирамы. Но Сенджу хотя бы приняла деревня. И он забывался в ней. Все для нее, ничего для себя. По-другому уже не получалось. Для себя и нечего было делать, а так и время шло, и, казалось, жизнь обретала какой-то смысл. В улыбках детей, в уверенности матерей в завтрашнем дне было что-то прекрасное. А вот Мадару никто принять так и не смог, а он так и не смог простить. Наверное, им все же стоило поговорить, не просто же так дан человеку язык и голосовые связки, только понял он это уже слишком поздно. Наверное, жил Тобирама только из-за повышенного чувства ответственности за людей вокруг себя. Но Учих он уже ненавидел. Преобразуя свою душевную боль в ненависть, он взрастил в себе другое семя. Так и гибель Его пережить было легче. Он даже не расстроился. Так он себе говорил. Теперь забот было много. И так шли года. От дела до дела, от закона, реформы, постройки, помощи. Что угодно для всех, для себя — лишь попытки исправить былые ошибки. Но техники не были совершенны, иногда и ему казалось, что он заходит слишком далеко, но… Так было проще, с чувством, что он пытается исправить все. Он пытался. Он сделал выбор. У них не было шансов. Он решил все за обоих. Даже не попытавшись. У него не было выбора. И оставшись там, в лесу, один на один с приближающимся врагом, отпустив молодых, у которых еще был шанс, жить дальше. Пробовать, пытаться, не повторять их, его ошибок. Он надеялся, у них в жизни будет что-то кроме войны. Будет то, чего не было у них. Ему не было страшно. С тех самых пор не было. Он просто надеялся, что все было не зря. Умирать не страшно, он сделал, что мог. Больше ему жить было незачем. Деревня в надежных руках. А с ним, на него плевать. Его, как такового, с тех пор не сущестовало. Он закрыл глаза. На секунду представил, как все могло быть. Как они могли быть счастливы где-нибудь не здесь, в другом месте и времени. Улыбнулся. Это было бы не так уж и плохо. Может, в следующей жизни он сможет быть счастливым для себя. Пусть это будет ему платой за эту жизнь. Он быстро стер рукой пробежавшую по щеке слезу, посмотрел удивленно. Отмахнулся. Отступать было некуда, и сейчас, очевидно, все закончится. Он себя не обманывал. У них действительно не было шансов. А жаль, все-таки жаль.